То, чего нам не хватает

Ожог Кея тускнеет, но он помнит точную его форму, точное место, на котором тот был. Он может поклясться, что все еще видит его последствия розоватого оттенка. «Это только потому, что ты знаешь о прежнем его местонахождении» — говорит Ямагучи, и он прав. Иной раз обводя растяжки на бедрах Кея, остальные пальцы по-прежнему натыкаются на некогда поврежденный мизинец, потирая его, будто нащупывая текстуру. Однажды вечером Кагеяма, склонившись над белой доской с наброском площадки, спрашивает его об этом. — Он прошел. Все в порядке. — Это хорошо, — бубнит Кагеяма. Прикусывая зубами колпачок от стирающегося маркера в своей руке, он рассказывает: — Я думал над тем, чтобы поставить его сюда, а его сюда, чтобы нам не нужно было полагаться только на Хинату во время приема. Таким образом, ты, получается, тут. Знаю, тебе не нравится начинать с середины, но смирись с этим. — Плевать. Кагеяма морщится, почесывая маркером за ухом. — Я не знаю, что, черт возьми, с ним делать. — Поставь его сюда, — указывает Кей. — Почему? — Так он сможет тренировать блоки со мной и Хинатой. — О, точно. Как капитан, Кагеяма тверд, но безрассуден, как немецкий дог, которому без поводка желательно не бродить. О доску поскрипывает кончик маркера. Кей наблюдает за полками клубной комнаты, заваленными расстегнутыми сумками и запасными наколенниками. Брошенная кем-то перед тренировкой пустая банка болеутоляющего спрея неуклюже валяется на боку – Кей протягивает руку и поправляет ее. Полкой ниже, над застежкой сумки Ямагучи свисает единственный белый рукав рубашки – Кей засовывает его обратно. Комнату вновь заполоняет скрип маркера Кагеямы. — Мне его за линию поставить? Или сюда, рядом со мной? — спрашивает последний. — За линию. Я поцеловал Ямагучи. Скрип прекращается. Подобно беличьему колесу, в голове Кагеямы незамедлительно начинают вращаться мысли. — Это не твое дело, — устремив взгляд в сторону, говорит Кей, — но я хотел сказать это вслух. — Ты мог просто сказать это самому себе в пустой комнате. — Это не одно и то же. — Ясно. Полегчало? Кей кивает. Кагеяма кивает в ответ. Сквозняк в комнате обратно опрокидывает пустую банку болеутоляющего. — Круто, — через мгновение отвечает Кагеяма. — Ага, — соглашается Кей. — Что-то еще? — Нет. — Хорошо, — Кагеяма снова тыкает в доску. — Так, что думаешь, куда мне его поставить?

***

Родители Кея воссоединяются вновь в один зимний четверг. Они стоят в дверном проеме его спальни, намертво прицепившись друг к другу и покрыв свой конгломерат тонкой красной пленкой, как бы в попытке казаться ласковыми и непринужденными. Кей, повернувшись к ним лицом в своем кресле, изо всех сил старается поддеть ее ногтями. Говорят, в путешествие собираются. — Я всегда хотел пару этих деревянных туфель! — голосит отец. Кей что есть мочи прикусывает внутреннюю сторону своей щеки, но не просыпается-таки. После ухода родителей он еще долго пялится на зияющую пасть темного коридора за дверным косяком: ждет, когда они вернутся и сообщат ему об отмене поездки, потому что мама закопала кредитные карты на заднем дворе или отец в приступе ярости кинул билеты на самолет в мусоропровод. Он ждет, когда из-за входной двери с самодельной бомбой в руках выглянет Специалистка – отвергнутая тайная любовница. Он ждет, когда мир развернется вокруг своей оси и полетит в палящее солнце. Но все, что получает Кей, – это стопка денег на кухонном столе и свое расписание, которое читать уж никак не хочется. — Хочешь, чтобы я остался на ночь? Тебе там самому не страшно? — спрашивает Ямагучи. — Да. И нет, не страшно. Когда его родители ушли, дому перестало хватать определенного холодка. Без их присутствия в какой-либо комнате площадь дома увеличивается в геометрической прогрессии. Больше не прикованные к спальне Кея парни, впервые за много лет, занимают гостиную. Они не знают ровным счетом ничего об альбомах, сложенных на проигрывателе отца, но все равно по очереди включают их. Аппарат тяжко хрипит из-за длительного неиспользования, пока Ямагучи не переворачивает пластинку и та не начинает петь как новенькая, трелью доносясь до каждого из них и заливая пустой дом, радуясь, что ее, наконец, освободили. — Если бы у тебя была группа, — сквозь музыку зовет Ямагучи, — как бы ты ее назвал? Он перекатывается через ковер, поближе к Кею, чтобы тот услышал. — Без понятия. Наверное, как-то расплывчато и пафосно. — И я. — Ты хочешь играть в группе? — Может быть. Это хорошая альтернатива. — Чему? — Ну, например… колледжу, работе, ипотеке, — уставившись в никуда, отвечает Тадаши. — Состоять в группе – это тоже немалый труд. — Ты понимаешь, о чем я, Тсукки. Кей устремляет взор на обложку альбома в своих руках. — Ага. Понимаю. Он почти видит, как Ямагучи стоит за кулисами сцены перед каждым своим выступлением, которое до рвотного позыва скручивает его кишки в доверху заполненный чистейшими нервишками мусорный бак. Он видит, как сам показывает крепкому охраннику пропуск за кулисы, который Ямагучи дал ему накануне вечером, и кивает в знак благодарности, прежде чем ринуться к сальным волосам Тадаши. Был бы Ямагучи рок-звездой, волосы у него были бы длиннее. — А ты, Тсукки, хочешь быть в группе? — Нет. — Никакого секса? Никаких наркотиков? Никакого рок-н-ролла? — Нет, нет и нет. — Даже первого? — интересуется Ямагучи, поднимая взгляд и опуская подбородок на ладонь. Игла проигрывателя достигает конца пластинки. Динамики потрескивают. — Не знаю, — отзывается Кей, вытесняя возникшую тишину. Ямагучи садится, подходит на коленках к проигрывателю и переворачивает винил. Динамики гудят. Он растягивается по полу у стола, а Кей тянется к следующему альбому в стопке у своего бедра, пальцами проскальзывая по слою пыли. — Тсукки, — бормочет Тадаши поверх инструментальной композиции, — ты когда-нибудь чувствовал себя странно… — Боже, да. — …из-за того, что мы не делаем то, что делают подростки в фильмах? — Например? — Кей сметает пыль на ковер. — Курение. Алкоголь. Знаешь. Кей оглядывается и обнаруживает, что Ямагучи уже смотрит в ответ, прижавшись щекой к полу. — Хочешь покурить? — недоумевает он. — Не-а. — Хочешь выпить? — Не совсем, — решает Ямагучи. — Хорошо. Рад, что мы уладили это. Тадаши лишь хмыкает, отворачиваясь от Кея, чтобы осмотреть сводчатый потолок. Он все еще обдумывает это, но больше не говорит ни слова, а только просовывает руки под футболку и поигрывает на своем животе спокойную басовую партию. Кей смотрит на него еще минуту, проводя языком по деснам. Его кончики пальцев по-прежнему все в пыли. Запись убаюкивающая – Ямагучи засыпает под нее. Когда сторона «A» заканчивается, Кей на цыпочках обходит парня, чтобы перевернуть диск. Теперь жужжит сторона «Б». Он косится на стопку альбомов, оставаясь на том же месте, разглядывая свои руки, покоящиеся на коленях. Рядом с ним умиротворенно и мило посапывает Ямагучи, и если бы руки того не спрятались под футболкой, Кей бы рассматривал и их тоже. Он изучал бы изгибы костяшек его пальцев. Его глаза отслеживали бы форму его ногтей: она шире, чем у Кея, точно как и ладони парня. У Ямагучи воздушные ладони, точно как его рот. Кей слушает запись до тех пор, пока та не заканчивается и гостиную вновь не заполняет гул динамиков. Белый шум успокаивает: союз звуков лучше тишины. Отец перестал проигрывать пластинки лет десять назад, потому что у матери начались мигрени. Кей поворачивается; за окном идет снег. В свете заднего крыльца мерцают падающие хлопья. Они крутятся, движутся, танцуют, а Ямагучи шевелится. — Они друг друга по имени даже не называют, — бормочет Кей, — но вместе едут в долбаную Голландию? — Может, чтобы наладить отношения, — Ямагучи прячет зевок в ладонь. — Тадаши, — беспомощно выговаривает Кей. — Кей, — устало отвечает Ямагучи. Игла попадает в скрытый трек, и они оба вздрагивают: фортепианная композиция раскалывает тишину надвое. — Никакого пианино, — скулит Тадаши. — Пора баиньки. — Хочешь поспать в моей кровати? — Да. Да, да. Да. — Идем.

***

Белый шум погруженной во тьму спальни резко контрастирует с белым шумом гостиной. Потрескивающие динамики сменяются мягким дыханием и механическим гудением обогревателя. Но закрывают веки Кея они точно так же. От его очков на тумбочке отражается лунный свет – он рассматривает бледную полосу. Дыхание Ямагучи, расположившегося на противоположной стороне кровати, слегка колеблется. Кей чуть ерзает в своей простыне. Он прислушивается к своему сердцебиению и подвигается назад, чтобы найти его. — Э-э, — запинается Ямагучи, — может, не… не стоит. Кей останавливается. — Ты не хочешь? — Хочу конечно, я хочу спать рядом с тобой, просто... — И я тоже. — Боже, да, но... Сминая между ними простыни, Кей ерзает снова: тепло около Ямагучи гораздо ощутимее, чем где-либо еще. Он подвигается до тех пор, пока не находит его и… сквозь зубы втягивает воздух. Ямагучи делает то же самое, дергаясь так сильно, что смещает матрас. Кей закусывает губу. Ямагучи твердый. Кей переворачивается на живот, по-прежнему чувствуя, как Тадаши прижимается к нему, к его спине сквозь тонкую ткань. Мозгом овладевает ярко-багряный оттенок – Кей старается промыть его. Он прижимается щекой к своей прохладной подушке с надеждой похоронить жар, опаляющий его кожу. — Прости, — выдыхает Ямагучи. Кей, похоже, загорается сильнее. — Не извиняйся. Что-то тянет его обратно к Ямагучи и его затрудненному дыханию. Но сон тянет его сильнее.

***

— Тсукки. Тсукки, эй, просыпайся. Когда Кей забывает закрыть жалюзи, в его комнату постоянно проникает яркое утреннее солнце. Оно отражается от его белых стен и простыней, рикошетит от его стола и телевизора. Стекает с его потолочного вентилятора и абажуров. Пробирается в карманы их рюкзаков, расположенных на крючках у двери. Наклоняясь так близко к его лицу, Ямагучи блокирует солнечный свет. — Прислушайся, — просит тот. — Ты тоже это слышишь? Еще как слышит; внутри дома что-то с шумом передвигается. До него доносится чей-то низкий гул. Ямагучи отрывается от его руки, и Кей садится. Он берет с тумбочки свои очки и, стряхнув с них остатки лунного света прошлой ночи, надевает их. Он вновь глядит на Ямагучи: тот полон ненужного беспокойства. Впрочем, как и всегда. Сердце Кея трепещет только от одного его вида. — Слышу. — Там кто-то внизу, — волнуется он. — Ты все двери закрыл вчера ночью? — Все. Жди здесь. — А ты уверен? — Да, беспокоиться не о чем, — заверяет его Кей, стоя в дверном проеме. Он как знал, что родители не справятся. Холодок возвращается домой в полном своем объеме, будто вся задняя стена здания рухнула, позволяя снегу и морозному зимнему воздуху вторгнуться внутрь, охватить всю лестницу и коридор. Холодок поглощает тепло, оставшееся на коже Кея от постели, от Ямагучи. Он проверяет время на часах в коридоре: шесть вечера. Значит, пробыли они друг с другом восемнадцать часов. Полет длится одиннадцать, Кей посмотрел вчера днем. Дело даже до полета не дошло. — Твою мать, — стонет он, останавливаясь сразу, как только входит в гостиную. Его брат озорно высовывает язык и пронзительно восклицает: — О! Кей! Кей оглядывает пыльное пятно, оставленное им на ковре прошлой ночью, пока незнакомка слезает с колен Акитеру и усаживается рядом с тем на диване. Позже он протрет пятно мокрым бумажным полотенцем. Оно должно сойти. У ножек дивана стопкой лежат альбомы, по которым Кей не успел пройтись вчера, поэтому он напоминает брату принять их во внимание и быть осторожнее. — Я думал, ты на тренировке, — говорит Акитеру. — Только днем. — Ну, что ж. Кей, — продолжает он, поочередно указывая на девушку, затем на Кея, — это Айри. Айри, мой младший брат Кей. — Привет. — Приветик, — лепечет Айри в ответ. Ее улыбка открыта, легка, челюсть разжата. Ее тело – своего рода приливная волна, подвижное, как океан. Ее хрупкий силуэт словно сливается с материалом дивана. Уже сейчас она кажется более раскрепощенной, сидя рядом с Акитеру, на их же кушетке, чем Кей когда-либо чувствовал себя в собственном или в чьем-либо еще доме. Неужели люди действительно могут быть такими? — Тренировка по волейболу? — Ага, — хором отвечают Кей и Акитеру. — Вау, — кивает Айри, — а я никогда не играла. Возникает вопрос, о чем, черт возьми, они собираются говорить, потому Кей поворачивается к своему брату. — Можно тебя на секунду? Акитеру неохотно следует за ним до кабинета их отца. — Да уж, — смеется он. — Я так давно не был здесь. Что с декором? — Сам не в курсе. Прошлой весной папа увлекся всей этой морской чушью. Акитеру падает в кресло у огромного дубового стола. Кей тоже давно не был в кабинете. Несколько лет, может. Полки обрамляют новые книги. В комнате царит смешанный запах пергамента и краски. Небесно-голубая кожа отцовского кресла прогибается, когда Акитеру трет руки о подлокотники. — Кошмар, — убеждается он, улыбаясь во все зубы. — Знаю. Так что ты здесь вообще забыл? Его улыбка внезапно улетучивается. — Ты о чем? Меня мама с папой прислали. — Для чего? — Чтобы тебе тут не одиноко было. Кей возится со своими пальцами, прожигая Акитеру взглядом. — Мне не нужна сраная няня. Мне восемнадцать. — А кто сказал, что я нянчусь? Они просто не хотят, чтобы ты был один. Даже за десять тысяч километров родители своими руками крошат его уединение; Кей наматывает круги, собирая оставшиеся частички по мере их падения. — Когда они дома, их совсем не колышет, что я сам по себе, — напоминает он. — Так почему сейчас оживились? Акитеру сочувственно смотрит на него. — Я не знаю, Кей, — признает тот, пожимая плечами. — Ты хоть рад меня видеть? — Да. Прости. Я просто… — закончить мысль у него не получается. Акитеру и не настаивает на этом. Кей делает вдох и выдыхает, но его спина по-прежнему остается сгорблена. Акитеру встает из уродливого отцовского кресла и щелкает степлером по столу. Затем он выковыривает единственную серебряную скобу с поверхности, бросает ее в мусорку у книжной полки и, проходя мимо, похлопывает Кея по плечу. — Все равно мы свалим на этой неделе. Из-за работы. — Это твоя подружка? — осведомляется Кей. — Хм, вообще-то я сам не знаю. Думаю, мы просто видимся изредка. — А в чем разница? — Расскажу, когда подрастешь, — Акитеру снова похлопывает его по плечу. — Да пошел ты. — Это что, допрос? Мы уже можем вернуться обратно? — Пока что да. — В любом случае я знал, что ты не будешь в одиночестве, — заявляет Акитеру. — Там обувь Тадаши стоит. Он в твоей комнате? — Ага, — отвечает Кей. Улыбка Акитеру возвращается на прежнее место, отблескивая ярко, как солнце, от белых стен спальни Кея. — Скажи Айри, что я спущусь через минуту, — резво просит он. — Мне надо устроить засаду его веснушчатому величеству. Кабинет вздыхает, когда Кей закрывает за ними дверь. Пожалуй, пройдут годы, прежде чем они увидятся в нем вновь.