То, чего нам не хватает

Еще целую неделю Тсуру и взгляда не поднимает на Кея. — Они спят до двадцати часов в сутки, — констатирует Кей, калачиком свернувшись на кровати Тадаши. — Хотел бы я так уметь. — Ты уже это делаешь. — Отстань. — Давай еще, Тсукки. — Менее десяти процентов их охот заканчиваются успешно. — Печально, — простанывает Ямагучи. — Вот еще: они убивают свою жертву удушением. — Укусом в шею? — постукивая ручкой по столу, интересуется тот. — Укусом в шею, — подтверждает Кей. — Нет, — ноет Тадаши, обвивая руками шею, — я сейчас будто почувствовал это. — Если ты действительно это почувствовал, значит рук ты тоже лишился. — Никакого выхода! — Совершенно. Ямагучи негодует, и тотчас же в дверном проеме появляется Тсуру, попутно пронзая их своим взглядом и хлопая дверью. Парень глазеет на нее, его руки падают на колени, а Кей разглядывает бледные следы на чужой шее, плавно переходящие в песчаную кожу. Пальцы Кея длиннее, но ладони Ямагучи намного шире, нежнее, словно он вечно удерживает в них яйца Фаберже. Раньше Кей был столь же осторожен. А теперь роняет вещи без всякой причины: ручки, книги, мобильный телефон, ключи от дома. Ямагучи вручил ему тысячу яиц Фаберже, а Кей разбил все до единого. Он изучает свои пальцы, бледнеющие на фоне его черных брюк, и вновь поднимает голову, чтобы взглянуть на Ямагучи; его каштановые волосы наилучшим образом дополняют их призрачно-белый цвет. — Ямагучи, подойди сюда. — Зачем? Чтобы было удобнее меня за шею укусить? — он поворочается, повторно хлопая руками по своей шее, и, опуская голову набок, решает: — Погоди, на самом деле звучит неплохо. Зубы в деснах Кея едва ли не мурлыкают. Соглашаются, видимо. — Я собирался поиграть с твоими волосами. — Правда? — Ямагучи даже выпрямляется. — Не вру. — Ладно, Тсукки. Ну, если ты настаиваешь. Он спрыгивает с кресла и располагается на коленях между ног Кея. — Не смотри на меня так, — просит третьегодка, все равно проводя пальцами по его волосам. — Почему? — Потому. — Ну так, почему? — Потому что я так сказал. — Ты что, — смеется Ямагучи, наклоняя голову от контакта, — мой родитель? — Нет. — Хорошо. Это было бы странно. — Пожалуй, — отвечает Кей, успешно отвлекаясь на волосы. Сколько бы Хана не старалась, они всегда оставались прежними: прямыми, тонкими, но слой за слоем густыми и гладкими. Он заводит за уши выбивающиеся прядки и, убрав со лба его челку, обращает внимание на чуть заметные веснушки, постоянно скрывающиеся под той. — Очень странно. Кончиками пальцев Кей зарывается в длинные, донельзя мягкие волосы: после тренировки Тадаши принял душ первым. Пришло время полностью высохнуть, а у Кея по-прежнему сырая голова. Он прижимает пальцы к изгибу черепа Ямагучи, массируя вперед-назад и наблюдая, как приятельские волосы обвивают его пальцы. Сквозь пушистые каштановые пряди просвечивается его бледная кожа. Кей зарывает пальцы дальше, до тех пор, пока те и вовсе не скроются из виду. Рот приоткрыт, глаза – закрыты, будто Ямагучи вот-вот заснет. Он совсем забывает следить за своим дыханием: единственным звуком в комнате, проникающем в голову Кея, подобно дождевым каплям, просачивающимся сквозь бетон. Ямагучи вдыхает глубоко и неторопливо, что больше похоже на вздохи, чем на что-либо еще, медленные, мелодичные и протяжные – Кей отводит глаза каждый раз, когда дыхание парня отскакивает от его пальцев. Взгляд падает вниз, когда рука Ямагучи нащупывает его ногу. Кей расслабляет челюсть, проводит языком по тыльной стороне резцов, для разнообразия поглядывает в лицо Тадаши. Кончиками пальцев он потирает и слегка почесывает место, где волосы сходят на нет. Кожа Ямагучи покрывается мелкими мурашками. Почти игриво, Кей тянет за тонкие пушистые пряди. Голова Ямагучи чуть откидывается назад, рука же – продвигается дальше по чужому бедру, находясь в опасной близости от члена, лишь чтобы вновь опуститься на дюйм и заставить Кея считать до пяти, прикусив внутреннюю сторону щеки меж зубами. — Ямагучи, — выдыхает он на трех, чувствуя отвращение к хрупкости собственного голоса. — Мм? — хмыкает тот в ответ, убирая руку себе на колени и устало глядя на Кея. — Э-э… забей. Следуя примеру Ямагучи, он возвращает руки к себе. Тадаши по привычке ухмыляется ему, зевая в тыльную сторону ладони. Словно по цепной реакции, Кей тоже зевает. Их дыхание воплем раздается в беззвучном вакууме комнаты, смешиваясь в пространстве между ними, а Ямагучи как прежде ухмыляется и, сев на колени, сверху вниз глядит на друга, который в свою очередь смотрит на его веснушчатый лоб. Скорее всего, Ямагучи еще не скоро поправит приглаженные Кеем волосы. С пятнадцати лет он периодически зарывался в волосы Тадаши, а Тадаши нравилось это даже чересчур. Может, поэтому Кей и продолжает играть с его чертовыми волосами.

***

Он пялится на своих родителей так, словно за ночь у них повырастали хвосты. — Ты не собираешься есть? — интересуется мама. — Почему вы сидите по одну сторону стола? — Остынет же, — игнорируя, добавляет та. Кей усаживается напротив них, словно на собеседование прибыл. Пар, исходящий из его тарелки с едой, колеблется, когда он выдыхает. Отец постукивает по мобильнику, удерживая его в правой руке, самой дальней от матери. Он снова побрился. На его челюсти виднеется порез, смещающийся, когда тот жует. Кей говорит ему быть осторожнее, на что слышит лишь озабоченное ворчание. Раздается звон телефона, и парень успевает уловить мельчайший щелчок включения беззвучного режима. Мама, расположившаяся рядом с отцом, меняет местами свои кольца. Она тянется за вином, а драгоценный камень на ее мизинце цокает по тонкой ножке бокала. Палочки для еды кружат над глазурованными керамическими тарелками. Кто знает, когда они пользовались ими в последний раз. Мама слепила их самостоятельно, вложив свое время и технику в те самые минералы и почву, из которых была сделана глина. Но тарелки уродливые. Цвет у них тусклый, как грязь. Из-за этого даже самые впечатляющие блюда выглядят так, будто их вычерпали из очага лопаткой и подали с пренебрежением. Разрезая овощи, мама то и дело натыкается на отца локтем, – левша, что поделаешь, – а Кей мысленно представляет Акитеру на свободном стуле рядом с ним, потому что именно так они сидели тогда, сто лет тому назад, когда его с братом родителям было достаточно. Он презирает их за годы, на протяжении которых те лишь избегали и отодвигали на второй план собственных сыновей. — Отложи свой клятый телефон. — Господи, я работаю. Чувствует ли Ямагучи то же самое относительно своих братьев и сестер? Хотел ли он, чтобы Мисаши появился несколькими годами раннее, дабы они смогли свободно ладить? Между ними шесть лет разницы, как и у Акитеру с Кеем. Является ли это проблемой и являлось ли когда-либо? Что устраняет такой непреодолимый разрыв? Шесть лет протянулись, как ириска, между Кеем и его братом. Липкие на ощупь, от них не избавиться. Вязкое время сочится и застревает в пространстве меж ними, а Кей только и делает, что наблюдает. С противоположного края на него беспомощно смотрит Акитеру. Что же устраняет такой непреодолимый разрыв?

***

Первый снег выпадает в два тридцать шесть ночи в воскресенье, и Кей уже успел возненавидеть момент, который тот отпечатал в его памяти. — Это не твое дело, — выпаливает отец. — И прекрати открывать мою почту. Он резко ударяет по двери старой спальни Акитеру. Кею нравилось, что та была расположена так близко к его собственной комнате: не нужно было таскать свои игрушки, мелки и книги по всему дому, чтобы показать их брату. Достаточно было Ямагучи, поддерживающего подол его футболки. Таким образом Кей мог сложить свои пожитки в натянутую ткань, прежде чем паровозиком гордо замаршировать с мальчишкой вдоль коридора. В то время спальня Акитеру, казалось, находилась так далеко. Однако теперь возникало желание либо с корнями телепортировать ее в другой дом, либо наобум швырнуть в космическое пространство. — Это было адресовано не тебе, — верещит мама; ее голос отчетлив, будто та сидит на четвереньках и кричит через щель под его дверью. — Это было адресовано всей семье… Что? Я больше не являюсь ее частью, ты к этому клонишь? Кей лишь вертится туда-сюда в своем рабочем кресле. — Я ничего такого не говорил, — отвечает его отец. — Тебе и не нужно было, письмо все сделало за тебя. — Это бессмыслица, — сообщает Кей кроссворду на своем столе в то же самое время, что и отец в коридоре, прижавшись носом к двери гостевой. Второй продолжает: — Откуда мне знать, о чем в нем говорится? Да я даже не видел его толком, потому что ты отсиживаешься с ним в этой проклятой спальне. — Будь ты проклят. — Будь ты проклята, отдай мне мою гребаную почту. Туда-сюда, туда-сюда, точно громоздкий теннисный мяч между железными ракетками. Туда-сюда, туда-сюда, до тех пор, пока назойливый грохот не проделает сквозное отверстие в его голове, черные и белые квадраты кроссворда не станут идентичными, а почерк – чужим. Он беззвучно выскальзывает из своей спальни и останавливается у начала коридора, глядя, как мама письмо за письмом запихивает под дверь гостевой комнаты, а отец, присев на пол, собирает погнутые конверты во внутреннюю сторону локтя. Кей вытягивает руки на кухонном столе, взглядом окидывает образованный ими треугольник, пятерней барабанит по столешнице, до крови ковыряет кутикулу большого пальца, глядя на единственную темную лампочку, до сих пор не замененную. На починку у него уходит ровно четыре минуты, и это с учетом тех трех минут, которые он тратит на поиск запасных ламп. Теперь кухня слишком светлая, слишком стерильная. Заметили бы родители, если бы он выбил две лампочки? По стерильному дому разносится хлопок двери, и мгновение спустя Кей, не отрываясь от заново сформированного на столе треугольника, слышит, как мама крадется на кухню, чувствует ее присутствие за своей спиной даже за несколько минут до того, как она холодно и бесцельно кладет руку ему на плечо. — Я не знаю, что делать с твоим отцом, — вздыхает та. — Он говорит, что играет в гольф по выходным, Кей. Но до поля пятнадцать минут, я это знаю, а спидометр в его машине не отражает и четверти этого времени. Что находится так близко, Кей? Кто находится так близко? — Мама. Это пустые подробности. — Я не знаю, что делать с твоим отцом, — вновь повторяет она. — Разведись с ним. — Я устала, я больше не вынесу этого. — Разведись с ним, — вторит Тсукишима. — Надеюсь, ты никогда не будешь в таких отношениях, Кей, — материнская рука крепче сжимает его плечо. — Не буду, — оглашает он, рассматривая свою порозовевшую кутикулу. Мама отшатывается, ее рука остается парить над плечом сына, так близко к его уху, что можно услышать царапающее скольжение ее сухой кожи, когда та сжимает пальцы в кулак. — Это не моя вина, Кей, — оправдывается она голосом, испещренным обидой, которую приняла. — Думаешь, будет легче, потому что вы оба будете мужчинами? На кухню проникает низкий, звучный гул. Неужели в его комнате была включена стереосистема? Неужели Кей оставил громкость на максимуме и не удосужился вынуть кассету, прямо сейчас позволяя звуку разноситься по всему дому, поднимая волосы на его руках? — Что? — еле выговаривает блондин. Он поднимает глаза на маму, грызущую ноготь большого пальца и пристально вглядывающуюся в холодильник. Это нержавеющая сталь. К ней ничего не магнитится. Холодильник же Ямагучи намагничен, что позволяет украшать его переднюю часть фотографиями, хорошими отметками и мини-календарем с животными. Семья вычеркивает дни по мере их прохождения. — Чаю хочется, — бормочет мама сквозь свой большой палец. — Не хочешь чаю? — К черту твой ссаный чай. Та на мгновение задерживает на нем свой взгляд, гладит по спине и, не говоря более ни слова, удаляется из кухни.

***

Снег не прекращается. Он идет и ночью, и утром. Он покрывает улицы, деревья и крыши, а ветки за треснувшим окном спальни ломаются под его весом и падают на запорошенный тротуар. Во время одиночного похода в школу – уже слишком поздно, чтобы идти с Ямагучи – его наушники действительно исполняли роль меховых. Люди посыпают свои подъездные дорожки каменной солью с целью растопить новообразовавшийся лед. Поваренная соль действует быстрее. Кей представляет себе отдаляющиеся друг от друга молекулы, когда лед подтаивает, а когда вновь замерзает из-за студеного зимнего ветра – соединяющиеся. Сквозь сверкающую пелену снега выглядывают веснушки влажного цемента: соль делает свое дело. Кей замедляет свои шаги там, где обманчиво поблескивает черный асфальт. — Ты опоздал, — упрекает Кагеяма. — Скажи спасибо, что я не асфиксировал себя сеткой. — Спасибо. — Это значит задушил. — Я знаю, что это значит. Ты поздно проснулся? — Я еще не ложился, — информирует Кей, меняя свои очки на спортивные. — Ямагучи об этом знает? — Он мне не телохранитель, — огрызается парень. Кагеяма хмурится. Позади него уже вовсю идет тренировка. — Как знаешь, — наконец продолжает он. — Если устанешь, присядь на минуту. Голова Кея кивает сама по себе. На краю двора он замечает Ямагучи, жестами приветствующего его. Тот откусывает чеку от гранаты, бросает ее в сторону Кея, прежде чем, закрыв рукой глаза, отпрянуть. Через мгновение он поднимает взгляд на друга. Кей тоже отшатнулся от взрыва, зажал уши ладонями. Шатен восторженно, лучезарно улыбается.

***

— С каких это пор я не твой телохранитель? — Ямагучи, отстань. — Нет, серьезно, — настаивает парень, — я хочу знать. — Это не комплимент, Ямагучи. — Ну, может и нет. Но название мне все равно нравится. Вздыхая, Кей вешает рюкзак на вешалку своей спальни. Тадаши немедленно делает то же самое, располагая лямку на среднем крючке и позволяя рюкзакам соприкасаться. Они натыкаются друг на друга, раскачиваются, затем успокаиваются. Кей проводит пальцами по мягкому белоснежному одеялу и выдергивает перышко, выглядывающее сквозь ткань; целый день он только и делал, что думал о своей постели. — Ладно, Ямагучи, — ложась, фыркает тот. — Ты можешь называть себя как пожелаешь. Тадаши усаживается на краю чужой кровати, что создает небольшой прогиб. — Ты, наверное, устал: в одном разговоре уже третий раз мое имя упомянул. — Я часто использую твое имя. — Знаю, — протягивает Ямагучи. Кей утыкается лицом в белую ткань, а его очки со скрипом протестуют. — Ямагучи Тадаши. Ямагучи Тадаши, Ямагучи Тадаши. Этого достаточно? — Я не собираюсь ограничивать тебя в использовании моего имени, Тсукки. — Возможно это должен сделать я. — Эй! Кей прячет свою ухмылку в подушке. Тадаши придвигается ближе, его нижняя часть спины прижимается к приятельскому бедру. Шурша одеждой, Тсукишима поворачивается на спину и наблюдает за бледным свечением потолка, исходящим от снежного покрова на заднем дворе, а Ямагучи изучает устилающий нижний дюйм окна иней. Кей с трудом подавляет желание начать объяснять стоящую за этим науку. Его утомленные глаза останавливаются на самой темной веснушке переносицы Ямагучи. Она выделяется среди остальных, расположенных в нескольких сантиметрах от правой ноздри парня. Ее форма не совсем круглая, как и у большинства веснушек. Она продолговатая, словно капля краски, упавшая с мокрой кисти. Она скорее выглядит случайной, нежели преднамеренной, чистым везением, нежели запрограммированной в самом его существе с того момента, как он восстал с нуля, разом накапливая форму, свет и звездную пыль. Веснушки Ямагучи поляризируются к его конечностям. Кей может поклясться, что те объединяются на кончиках его локтей, когда он сгибает руки, орошают кончик его носа, когда наклоняется, роятся на его коленях, когда сидит. Ямагучи неторопливо ковыряет перья, просачивающиеся сквозь пуховое одеяло. Выдергивает одно, следом второе, а за третьим виднеются и еще несколько. Кей не возражает. Он просто наблюдает, как Ямагучи складывает их в согнутую ладонь и направляет пушистую бело-серую массу к крошечной мусорной корзине под столом. Тот наклоняет ладонь, и перья любезно соскальзывают с нее. — Слушай, а что у тебя в мусорке? — Тадаши останавливается, вставая на колени. — Мусор, очевидно. Несколько резких звуков – и Ямагучи выпрямляется, поворачивается на пятках, в раскрытых ладонях держа уже осколки темно-синей керамики. — О, — произносит Кей. Единственная и самая близкая к утилизации вещь, которую он смог сделать с остатками разбитой окарины, – уложить их в уже давно пустующую мусорку. Те раздраженно пялятся на него, порицая за такую халатность. Окарина целиком уничтожена, но Ямагучи, будто та цела и невредима, очарованно разглядывает кучку, даже несмотря на белую пыль и лазурные осколки, покрывающие его ладони. — Это был он, да? Мой подарок на день рождения? Юноша складывает кусочки в одну руку, чтобы порыться в них второй, кончиком пальца проходится по ровному синему глянцу, обводит зубчатые края, огибает проемы, ногтем слабо царапает неокрашенные внутренности изделия. — Аккуратно, — предупреждает Кей, — они острые. — Я хочу сохранить их, — младший поднимает на него взгляд. — Тут одни осколки. — И что? — Это опасно. Особенно в твоем доме. Ямагучи лишь качает головой и вновь садится на край кровати. В его руках постукивают осколки. Тепло улыбаясь, он поворачивается к Кею, который находит бесполезным ослаблять узлы, притягивающие его ближе, когда все, чего те хотят – натянуться, блять, крепко и туго, как волос смычка, но менее опасно, более сдержанно, как струны, украшающие арфу и заставляющие ее петь. — Я могу подпилить острые края, — через плечо отмечает Ямагучи. — Я подпилю их… Кей прерывает его поцелуем. Тадаши тут же отвечает, прижимаясь к нему мягкими губами. — Да, — выдыхает он, буквально проталкивая свои слова в рот Кея, — боже мой, Тсукки, именно! Кей скручивает пальцами близлежащее покрывало и наклоняет голову, предотвращая сталкивающиеся друг с другом носы, но Тадаши поступает идентично, поэтому приходится чуть подождать, чтобы получить желаемый результат. Когда их лица так близко, можно почувствовать теплоту его природного румянца, не потрескавшиеся и не бесцельно искусанные, в отличие от собственных, губы. Ямагучи мягок, как и во время сна, но так динамичен, так оживлен при ответном поцелуе, его рот воздушен, как лепестки и хлопок, и все в нем до единой нежной детали противоречит резкости Кея, весь тот бархат и шелк, которых тому не хватает. Ямагучи целует быстро, нетерпеливо, словно силясь израсходовать каждую частичку Кея, прежде чем исчезнуть. Он замедляется с выдохом старшего, все улыбаясь и улыбаясь, до тех пор, пока они едва ли в состоянии целоваться сквозь усмешку. Поцелуй живой – не полудохлый, какие он сплошь да рядом получал в течение года и до этого, не мимолетный, как взгляд на оконную щель, не ошеломляющий, как тот, от секретарши отца, в копировальной комнате компании, когда ему было пятнадцать, сука, лет. Прижавшись ближе, Ямагучи в очередной раз ускоряется. В лицо упираются очки парня: дальновидности, кажется, не хватило, чтобы снять их. Влажные щелчки льются из их ртов, то отдаляющихся, то вновь возвращающихся, соединяющихся, сваривающихся меж собой, скользящих и любящих. Этот темп посылает мурашки по коже Кея. Почувствовав его дрожь, Ямагучи наклоняется к нему с по-прежнему сложенными корзинкой ладонями, полными остатков окарины. Хоть и едва, Кей все-таки чувствует осколки глины, вонзающиеся в его грудь, и отстраняется от их отточенных краев. Ямагучи следует за его взглядом, направленным на травмирующую керамику в собственных руках. — Я должен был отложить все это, — внезапно скулит он, отталкивая кусочки, — почему я не отложил их? Под кожей Кея беснуется кровь, не может угнаться за неистовым ритмом сердца, а пальцы ноют из-за железной хватки на пуховом одеяле, потому третьегодка сжимает и разжимает кулаки. Ямагучи кладет свободную руку на грудь, тяжело выдыхая в пространство между ними. — Ты в порядке? — Конечно, — пыхтит Тадаши. — Да. Более чем. Лучше и быть не может. На его коленях покоятся сложенные ладони, в которых тихонько позвенькивает разбитая окарина. — Слышишь это? — спрашивает тот, не двигаясь. — Что? — прислушивается Кей. — Мое сердце, Тсукки. В груди Ямагучи яро колотится сердце – крылья малиновки отбивают ритм по прутьям клетки. — Слышу. Широко раскрыв глаза, они таращатся прямо на солнце, жар которого задерживается на их лицах. Опустив взгляд, Кей снимает футболку с пылающей кожи; на тонкой ткани красуется единственное отверстие. — Боже мой, — вполголоса распевает Ямагучи. — Прискорбно, — монотонно бубнит Кей. — Я и до твоей кожи достал? — тот указывает на небольшой прокол. — Пострадала только футболка. — Прости. Кусочки острее, чем я думал. — Говорил же тебе, что это опасно. Ямагучи поддается своему смеху, а верные веснушки мгновенно устремляются в кончик его носа.