ничего не помню, ничего не чувствую

      Юнги кладет холодные ладони на шею и впивается ногтями в кожу где-то под линией челюсти. Ему очень хочется сорвать с себя приклеенную к лицу маску, он скребет сильнее, пробует подцепить ее со лба у кромки волос, возле ушей, вокруг глаз. Может, смешно, но это даже не больно, потому что все ощущается чужим и ненастоящим, будто это не он лежит в собственной кровати, не его руки уродуют не его лицо. Всего на одну секунду Юнги кажется, что получилось – подцепил и готов отодрать, чтобы освободиться от этого сковывающего по рукам и ногам ощущения, только вот пальцы срываются и резко ведут через всю щеку и задевают нос. Он покрывает кожу широкими белыми бороздами, которые тут же наливаются ярко-красными кровяными точками, и обессиленно роняет руки на постель. Значит, все же не маска.       - Дерьмо.       Вокруг него все тоже как будто неживое: кровать, стол, стул, шкаф и темные шторы на окнах, такие тяжелые, что даже порывом ветра не привести в движение висящую ткань. В магазинных каталогах и то все выглядит реальнее за счет тех штук, что создают эффект присутствия человека: зеленых растений, оставленного на спинке стула пиджака или лежащих на столешнице ключей от дома - тех самых вещей, которых у Юнги нет, как нет ощущения, что он вообще жив.       До звонка будильника остается всего минут пять, а значит, проходит еще одна ночь. Юнги устало вздыхает – сна у него ни в одном глазу, как и прошлой ночью и ночью до этого, и ему, наверное, очень хотелось бы уснуть, отключиться хотя бы на пару часов, чтобы промотать время вперед, если бы это имело хоть какой-то смысл. Когда ты стоишь на обочине бесконечной трассы, ползущей сквозь безжизненную степь, неважно, подбросит ли тебя случайный попутчик несколько километров вперед. Пустая дорога так и останется пустой дорогой, а идти дальше самому придется все равно. Поэтому Юнги просто отлепляет свое тело от серой простыни, ставит голые ступни на пол и собирается на работу.       Со стороны кажется, что все в полном порядке. Он все также ходит в офис, не опаздывает, ответственно выполняет свои обязанности и даже иногда улыбается почти похожей на настоящую улыбкой. А еще ест, как и все остальные, гуляет, как и все остальные, смотрит новинки в кино и продолжает заниматься музыкой. Только ощущения теперь другие, как будто все это происходит не с ним. Оболочка функционирует, а самого Юнги внутри нее будто и нет. Все, что приносило удовольствие, теперь проносится перед глазами кадрами немого черно-белого фильма в пустом кинозале. Ему всегда холодно, пусто и просто никак. Даже в блокноте тексты становятся совсем другими, каждой буквой сквозящими неискренностью - не изобличающие жизнь, а только ее отображающие, как в кривом зеркале.       Рабочий день тянется медленно. Разговоры с людьми на автомате стандартными фразами, крепкий безвкусный кофе, ощущающийся на языке просто вязким кипятком, бумаги, тупые шутки коллеги за соседним столом, снова кофе и снова шутки. Чимин, вообще-то, добрый малый, который видит немного больше, чем следовало бы, и ненавязчиво пробует вытянуть из Юнги наружу хоть какие-то признаки жизни, поэтому так старается – готовит ему безвкусный кофе, шутит несмешные шутки. Юнги из человеческой благодарности улыбается и делает очередной глоток.       - Вкусно, спасибо.       - Всегда пожалуйста, да и вообще, если что-то захочешь, типа, сходить куда-нибудь или выпить пива после работы, я…, - но Юнги уже не слушает.       Его телефон, оживающий только по утрам, чтобы оповестить о начале нового дня, коротко пищит и тут же замолкает, будто делая вид, что и вовсе молчал. Но Юнги замечает.       «Выходи на улицу».       Он поворачивает голову к окну и видит только льющий стеной серый дождь. За ним не видно ни крыши соседних домов, ни деревья, да и вообще ничего, расположенного дальше пары десятков метров. В такую погоду даже плохой хозяин собаку наружу не выведет. Но Юнги не собака. На ходу накидывая куртку, он печатает: «Я без зонта», и получает в ответ короткое: «Я с ним», когда уже почти спускается до первого этажа. Он бежит по лестнице быстро, практически летит, сам того не замечая, но ощущая горящую силу, зарождающуюся где-то в легких.       Намджун его не обманывает. Он и правда с зонтом, молча стоит неподалеку и смотрит в упор своим магнетическим взглядом. Юнги, может быть, и не хотел бы, но ноги сами ведут вперед по лужам, дырявые кеды с каждым шагом черпают все больше воды, но темный серьезный взгляд притягивает, лишая всякой воли.       Намджун скептично осматривает парня, когда тот делает последний шаг и встает к нему под широкий черный зонт. По натянутой ткани капли ударяются с громким частым звуком, его много, он везде, оглушает и изолирует от всего остального. У Юнги закладывает уши - отвыкший от шума, он крепко сжимает веки и с силой сглатывает, пытаясь избавиться от этого ощущения.       - Ну и что ты с собой сделал? – спрашивает Намджун, глядя на острые колени в дырявых джинсах, впалые щеки и потухшие глаза. Голос у него совсем спокойный, но все же строгий, а теплое дыхание мягко касается щек и успокаивает. Юнги вообще как-то весь размякает под этим взглядом. Все чувства, что он так давно давит внутри и прячет от самого себя, вдруг начинают просыпаться. Хочется вывалить их наружу, пожаловаться на свою маленькую жизнь и бесконечно огромную вселенную, на соседей снизу, которые орут каждую ночь, мешая заснуть, на яркое солнце, от которого больно щиплет глаза, на мокрые дырявые кеды, лагающий на работе интернет, но больше всего на самого Намджуна, который одним своим присутствием зачем-то переворачивает все внутри, зачем-то заставляет чувствовать.       - Со мной все в порядке, - Юнги даже не пытается звучать искренне. На его лице и так видны следы бесконечных самокопаний, в виде фиолетовых синяков под глазами и узоров из царапин. Ему хочется спрятаться от проницательного взгляда, ну или хотя бы просто отвернуться, чтобы не выглядеть таким жалким и разбитым, только не получается - идти ему совершенно некуда.       А затем Намджун просто наклоняется ближе, закрывая их обоих своим зонтом, и мягко целует в холодные губы, после которого Юнги делает жадный до жизни вдох.