Любовь приходит молча

      Светило солнце, и его лучи отражались от снега так, что весь мир казался ослепительно белым.       — Папа, можно мне погулять?       Ханна запрыгнула на кровать, полная безудержной энергии. Это заставило Кена улыбнуться.       — Смотри, пап, у меня волосы стали длиннее, — добавила Ханна, довольно хихикая.       Последнюю неделю она прибегала к отцу сразу после пробуждения, и это утро не стало исключением. Её светлые волосы отросли всего на сантиметр, но были такими пушистыми и мягкими. Кен не смог удержаться и ласково погладил дочь по голове. Кажется, это был хороший знак — знак того, что Ханна выздоравливает. И это давало им обоим надежду.       — Там ещё холодно. Солнце уже яркое, но оно совсем не греет.       — А мистер Патрик гуляет, — проговорила Ханна, посматривая на отца печальными глазами, и Кен понял, что не может сопротивляться.       Ханне очень нравился их молчаливый сосед. Да и ей ли одной? Кен отодвинул занавеску и выглянул в окно, едва приподнявшись на кровати. Патрик действительно был во дворе, очищая дорожки от слякоти, грозившей превратиться в наледь. Высокий тихий мужчина казался таким очаровательным — Кен заметил, что постоянно любуется им.       Патрик был бесспорно красив. В нём было что-то, из-за чего взгляд Кена так и притягивало, будто магнитом. Даже сейчас, когда мужчина работал во дворе, Кен подмечал плавность и даже некоторую грациозность каждого движения. Сосед постоянно кутался в тяжёлое, тёплое пальто, но, когда Кену доводилось видеть Патрика без него, он едва мог удержать взгляд на лице собеседника.       Кен вновь выглянул в окно. Патрик наклонился, сгребая лопатой мокрый снег. Кен прикрыл глаза и сглотнул, но в голове теперь так и стояла картинка, как брюки Патрика натянулись, подчёркивая его крепкие ягодицы и сильные бёдра.       — Па-ап? — протянула Ханна немного капризно, ведь мысли увели Кена совсем далеко.       — Ладно. Давай оденемся потеплее и немного погуляем. Только веди себя спокойно, помнишь, что врач сказала тебе в последний раз? — предупредил дочь Кен, и Ханна покорно кивнула.       — Я помню, пап, — согласилась она.       Кен почувствовал лёгкий укол вины. Это чувство всегда преследовало его, когда он запрещал Ханне заниматься тем, чем обычно занимались дети её возраста.       — Иди, выбери, что хочешь надеть, — сказал Кен, когда дочь слезла с его кровати.       — Я уже выбрала, — ответила та и с улыбкой выскочила из комнаты.       Кен скинул одеяло и встал с кровати. Снял пижаму, надел чистое бельё, джинсы и рубашку и пошёл в ванную. Он знал, что у него было не больше пяти минут, прежде чем Ханна вернётся.       Но он почти успел. Ханна постучала в дверь ванной, когда Кен чистил зубы. Он сплюнул пену от пасты и промыл рот, а потом отпёр дверь, впуская дочь.       — Умывайся и пойдём одеваться и завтракать.       — Но мистер Патрик уже может уйти, — прохныкала Ханна.       — Тогда нам лучше поспешить, — согласился Кен.       Девочка умылась и умчалась к себе в комнату. Врачи в один голос твердили, что Ханна будет чувствовать себя лучше, и, кажется, этот день, наконец, настал. Она была такой активной и бодрой — Кен давно не видел столько энергии. Когда он дошёл до детской, Ханна уже стянула ночную сорочку и надевала трусики.       — Зайчик, ты надеваешь задом-наперёд, — заметил Кен и помог дочери разобраться с верной стороной.       Следом они надели и брючки с рубашкой, которые Ханна выбрала сама. Кен старался давать ей больше самостоятельности и не делать всё за неё. Ханна натянула носки и ботинки и вместе с папой спустилась на первый этаж. Там она накинула пальто и вручила Кену варежки, чтобы тот помог ей с ними управиться.       Наконец, Ханна была укутана как следует. Кен надел пальто, и они вместе вышли на улицу. Ханна аккуратно спустилась с крыльца и направилась по дорожке в сторону дома Патрика. Кен шёл позади. Он увидел, как высокий мужчина отложил лопату, чтобы заключить Ханну в приветственные объятия.       — Доброе утро, Патрик, — проговорил Кен.       Сосед в ответ улыбнулся и легко кивнул. С тех пор, как они познакомились, Кен многое узнал о Патрике. В особенности о том, что у Патрика в запасе был целый миллион разных улыбок — каждая означала что-то своё. Например, эта говорила «я рад вас видеть».       — Ханна увидела тебя из окна и захотела поздороваться. Надеюсь, мы не сильно отвлекаем тебя, — сказал Кен.       Выражение лица Патрика сменилось на восторженное, и он немного закатил глаза.       — Доктор сказала, что я выздоравливаю, но мне нельзя напрягаться, — рассказала Ханна и тоже закатила глаза.       Кен был почти уверен, что она переняла это у Патрика. Казалось, эти двое разработали свой собственный язык. Кто знает, может, так оно и было. Ведь были вещи, которые улавливал только Кен, а Ханна не замечала. Например, как сияли глаза Патрика при виде соседей или как он отводил взгляд, если замечал, что Кен на него смотрит. Почему бы Патрику и Ханне не обзавестись собственными знаками? За последние месяцы Патрик определённо стал фаворитом этой маленькой девочки — Ханна всегда знала, где он и чем занимается. Иногда это было даже жутковато.       Патрик взял Ханну на руки и поднял её высоко-высоко, словно хотел, чтобы она рассмотрела всё вокруг. Ханна была в восторге и смеялась. Через пару минут он опустил девочку обратно, и Кен с улыбкой наблюдал, как Патрик учит его дочь лепить снежки. Он скатал снег в ладонях и бросил его в дерево. Ханна повторила за ним, но бросила снежок в Кена, хоть тот и попытался отпрыгнуть в сторону.       — Значит, ты вызываешь меня на снежный бой? — спросил шутливо Кен.       Ханна восторженно завизжала, схватив побольше снега и бросая его в отца. Вскоре воздух наполнился снежками, отблеском солнца на льдинках и смехом. Причём последний доносился и от Патрика. Кен почувствовал, как сердце забилось быстрее от этого грубого звука. Сперва Патрик смущённо умолк, но вскоре расслабился, заметив, как Кен и Ханна веселятся, не обращая ни на что внимания. И он по-своему смеялся вместе с ними. Кен засмотрелся на него и эту счастливую улыбку, и в его лицо тут же врезался огромный снежок.       Он наклонился, собирая побольше снега и бросая в обоих противников, но большинство снежков разлеталось в воздухе задолго до намеченной цели. Кен смеялся и смеялся, забыв о беспокойстве, мучавшем его долгие месяцы.       — Вот тебе! — крикнул Кен, бросая рыхлый, плохо скатанный снежок в Ханну.       от попал ей в ногу, и та радостно завизжала. А потом рассмеялась, объединившись с Патриком и забросав Кена снегом чуть ли не с головой.       Шутливая битва прекратилась, когда Ханна закашлялась. Кен с трудом сдержался, чтобы не броситься ей на помощь. Кашель больше не повторился, но Кен смотрел на Патрика и взгляд его был полон беспокойства, которое оставило мужчину лишь на время игры. Ханна продолжала возиться в снегу, пока Патрик не коснулся её плеча. Она подняла взгляд, — Кен мог поклясться, что те мысленно переговаривались! — прекратила играть и снова закашлялась в сгиб локтя, как её учили. Кен был готов подхватить её на руки и отнести быстрее домой, как она сказала:       — А папа будет делать блинчики, — и посмотрела на отца с лукавой улыбкой. — Да, пап?       — Если ты хочешь, — ответил Кен, поднимая её на руки.       — Папа делает лучшие блинчики на свете! — сообщила Ханна Патрику, обнимая отца за шею, и спросила следом: — Мистер Патрик придёт к нам на завтрак?       Кен прекрасно понимал, что творит эта маленькая негодница. Ханне было всего шесть лет, но она уже могла с лёгкостью обвести вокруг пальца любого мужчину, глядя на него своими огромными, как у нежной лани, голубыми глазами. Никто не мог ответить отказом, глядя на это личико, обрамлённое розовой пушистой шапочкой.       — Мне всегда рады угостить Патрика блинчиками, — сказал Кен. — Приходи к нам.       Патрик сделал несколько шагов туда и обратно по дорожке, показывая, что у него ещё много работы, и Ханна, будто по команде, надулась. Кен видел, как решимость Патрика тает, как снежный замок под летним солнцем.       — Завтрак будет готов где-то через полчаса. Приходи, если сможешь.       Кен понимал, что давить так на Патрика было неправильно, поэтому дал путь к отступлению. Ханна помахала ему на прощание ладошкой, и Кен отнёс её домой, где та снова закашлялась.       Кен снял с дочери пальто и усадил её на диван.       — Тебе нужно отдохнуть, — повторил он.       Затем включил телевизор, по детскому каналу шёл какой-то мультфильм. Тот казался абсолютно бессмысленным, но Ханна явно увлеклась просмотром и притихла. Кен же направился на кухню, где достал всё необходимое для блинного теста и принялся готовить. Он надеялся, что Патрик всё же присоединится к ним, хотя сильно на это не рассчитывал. Их молчаливый сосед казался замкнутым человеком, с трудом идущим на контакт, но Кену нравилось его общество. Патрик поистине очаровал его, хоть Кен и не понимал, чем именно. Быть может, дело было как раз в молчаливости и отстранённости — какой-то недостижимости.       Кен постоянно прислушивался к тому, что происходит в гостиной, пока готовил блинчики, но, к счастью, Ханна больше не кашляла. Тесто было готово, и Кен поставил сковороду разогреваться, когда раздался дверной звонок.       — Я открою, пап! — раздался голос Ханны.       Кен собирался остановить её, но услышал, как открывается входная дверь. Раздавшийся восторженный визг оповестил Кена, что Патрик всё же решил присоединиться к ним. Тот действительно вскоре вошёл на кухню с Ханной на руках.       — Ты же знаешь, что тебе нужно отдыхать, — сказал Кен дочери.       Та была занята тем, что обнимала Патрика, поэтому надулась лишь на секунду.       — Можно мне посмотреть другой мультик? — спросила она.       Кен собирался отложить всё и пойти помочь дочери, но Патрик жестом показал, что справится сам, и ушёл с Ханной в гостиную.       — Хочу «Барби и Щелкунчик», — донёсся голос девочки.       Кен услышал, как телевизор стих, а через минуту раздались первые ноты знакомого вступления.       Он вылил первую порцию теста на сковороду, когда на кухню вернулся Патрик.       — Он так ей нравится, — проговорил Кен, продолжая готовить. — Несколько недель назад я пошёл за газетой, а на крыльце стояла целая коробка детских мультиков.       Кен отставил миску с тестом в сторону, следя за блинами на сковороде. Ну или за взглядом Патрика со странной затаённой болью в глубине… Или за его губами, представляя, каким может быть их поцелуй…       — Не знаю, кто это делает, но подозреваю, что мой бывший, Марк. Он иногда звонит мне. И почти всегда звонит после того, как я обнаруживаю новые подарки для неё.       Кен следил за тем, чтобы блинчики не подгорали, и посматривал на Патрика. Он не исключал, что именно тот мог оставлять все эти сюрпризы для Ханны, но не заметил никакой реакции на свои слова.       — Ей нравится «Барби и Щелкунчик». Смотрит его почти каждый день, — проговорил он.       Знакомая музыка продолжала играть из соседней комнаты. Кен перевернул блинчики и достал из навесного шкафчика тарелку. Он поставил её в духовку, включая ту на подогрев.       Туда Кен уложил готовые блинчики, чтобы те не остывали, пока он готовил новую порцию. Он предложил Патрику присесть, а сам достал из холодильника молоко и апельсиновый сок и поставил на стол.       — Ханна обожает блинчики, — рассказывал Кен. — Думаю, потому что это единственное, что у меня не подгорает и не остаётся сырым.       Патрик улыбнулся. Кен достал столовые приборы и накрыл на стол, прежде чем выключить плиту.       — Ханна, идём завтракать! — позвал он и услышал, как дочь поставила мультфильм на паузу.       Вскоре Ханна присоединилась к ним на кухне и уселась, занимая место рядом с Патриком. Кен достал из духовки тёплые блинчики и поставил тарелку по центру стола, засланного скатертью.       — Приятного аппетита, — сказал Кен Патрику, разливая по стаканам сок и молоко.       Патрик сперва позаботился о Ханне, перекладывая блинчики в её тарелку, и лишь потом взял себе несколько. Кен уселся самым последним. Он убедился, что Ханна не переборщила с маслом или сиропом, и только тогда принялся за завтрак, продолжая посматривать за дочерью. Ханна всегда ела очень медленно, и у Кена выработалась привычка следить за тем, сколько она съедала. Когда ей было плохо, Ханна могла осилить лишь небольшую порцию, так что сейчас было приятно видеть, что аппетит её не ухудшился. Кен также заметил, что Патрик набросился на блинчики, словно был ужасно голоден. Ну или завтрак действительно получился очень вкусным. Кен ел вместе со всеми и осознавал несколько вещей: блинчики и правда были неплохи, а широкая улыбка Патрика, похоже, предназначалась именно ему.       — Пап, можно мне ещё сока? — спросила Ханна.       Кен наполнил её стакан и прикоснулся ко лбу дочери. Он делал это слишком часто, но, по счастью, сейчас Ханна чувствовала себя нормально, и лоб её был прохладным. Патрик потянулся за добавкой.       — Надеюсь, ты это не из вежливости, — усмехнулся Кен.       Патрик покачал головой, бросая на него краткий взгляд, и продолжил завтракать. Так много всего хотелось узнать у этого мужчины. Он был прекрасным человеком, чертовски умным, но вместе с тем очень замкнутым.       — Ты никогда не думал приобрести какой-нибудь компьютер, который помогает говорить? Как у Стивена Хокинга?       Патрик с грохотом опустил вилку на тарелку, и Кен подумал, что сказал что-то не то. Но Патрик не выглядел рассерженным, скорее — опечаленным.       — Прости, я не хотел…       Патрик покачал головой и коснулся руки Кена. Не задумываясь, Кен развернул ладонь и ощутил, как пальцы мужчины скользят по его собственным. Он не мог отвести взгляда от их рук, не мог отвлечься от прикосновения грубоватой кожи. Кен поднял глаза и столкнулся со взглядом Патрика. Они так и смотрели друг на друга, пока Ханна не начала смеяться.       — Папа и Патрик сидели на дереве… — пропела Ханна своим чистым тонким голосом детскую дразнилку.       Кен улыбнулся и посмотрел на неё, но, когда вернул взгляд на Патрика, подметил, что тот опечален чем-то, и эта печаль стала даже более глубокой.       — …и вот они влюбились, и вот поженились, — продолжала петь Ханна, и Патрик осторожно убрал руку.       — Тш-ш, милая, — шепнул Кен.       Ханна замолчала и посмотрела сперва на Патрика, затем на Кена, явно смущённая такой реакцией не меньше, чем их гость. Нижняя губа Ханны задрожала, и Кен положил руку ей на плечо, подавляя раздражение, зародившееся в душе.       — Всё в порядке, — тихо сказал он дочери.       Та всхлипнула. Патрик поспешно поднялся, и стул его едва не опрокинулся от резкого движения.       — Извините, — протянула Ханна, глядя на Патрика.       Тот стоял неподвижно, и на лице его застыло шокированное выражение. Но спустя несколько секунд он будто осознал, как повёл себя.       — Я просто шутила, — проговорила Ханна, и взгляд Патрика смягчился.       Тугой комок, скрутившийся где-то в районе желудка Кена, начал понемногу рассасываться. Он понятия не имел, что вызвало у Патрика такое сильное беспокойство, только надеялся, что не его вопрос о компьютерах. Теперь казалось, что всё обошлось, тревога и напряжение постепенно сходили на нет. Кен кивнул на стул, и Патрик медленно сел обратно, взяв руку Ханны в свою. Его взгляд стал извиняющимся.       Ханна улыбнулась в ответ и вернулась к своим блинчикам. Кен тоже хотел было продолжить завтрак, но засмотрелся на Патрика. Тот съел ещё пару кусочков и вновь отложил вилку, осматриваясь по сторонам. Кен открыл ящик стола, достал оттуда блокнот и ручку и протянул Патрику. Он написал несколько слов и вернул блокнот. «Я не хочу говорить, как компьютер», — прочитал Кен и поднял взгляд на Патрика, медленно кивая. Патрик протянул руку, забирая блокнот вновь. Он писал что-то, пока Кен доедал свой блинчик, не отводя от гостя взгляда. Патрик вырвал листок и передал его Кену. Тот читал написанное, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       «Я был певцом», — писал Патрик. — «Я мечтал заниматься этим всю жизнь. Пел всё время, начиная с девяти лет». Кен поднял взгляд, оторвавшись от листка бумаги, и заметил, что Патрик продолжает писать. Быстро глянув на Ханну, Кен вновь погрузился в чтение. «Всё, чего я хотел в жизни, это петь. Я хотел пойти в оперу, но встретил одного человека, когда учился в колледже. Он услышал, как я пел в небольшом клубе нашего кампуса, и спросил не хочу ли я спеть для него». Кен отложил листок, а Патрик передал ему следующий. «Это был Девон Рэнд. Он помог мне записать первый альбом, потом второй. Организовал для меня тур. Он стал чуть ли не частью семьи». Кен едва мог читать, так сильно болело сердце за Патрика. Он почти физически ощущал его утрату. Не задумываясь, Кен положил руку на плечо дочери. Подсознательно он хотел ощутить её близость, потому что страх потерять Ханну, пожалуй, был очень схож с тем, что чувствовал Патрик. «Два года назад я выступал в Чикаго. Мы праздновали заключение нового контракта, а ещё аншлаг на концерте. В ресторан, где мы отмечали, зашёл человек и начал стрелять. Я получил ранение в горло». Записка закончилась, и Кен поднял голову, заметив, что Патрик отодвинул тарелку и уткнулся лицом в руки на столе. Ещё два листочка лежали рядом.       — Всё хорошо, мистер Патрик, — проговорила Ханна, слезая со стула и подходя ближе.       Она коснулась его плеча, и когда тот поднял голову, забралась к нему на колени, обнимая за шею. Патрик ласково посмотрел на девочку и протянул Кену последние два листочка из блокнота.       «Врачи сказали, что я чудом выжил», — почерк Патрика стал почти неразборчивым. Хотя, возможно, стало трудно читать из-за слёз, набежавших на глаза. «В ресторане оказался врач, он не дал мне истечь кровью. Он сделал всё, что мог, а когда приехала скора, поехал со мной в больницу. Я почти ничего и не помню, только как очнулся на больничной койке с трубками в горле». Кен отложил листки на стол, не в силах продолжать чтение. Он слишком хорошо представлял себе всё это.       — Ханна? — окликнул Кен и поднял дочь с колен Патрика. — Посиди, пожалуйста, в гостиной, посмотри мультики. Мне нужно поговорить с Патриком наедине, хорошо?       Она кивнула и неторопливо вышла из кухни. Кен отнёс её стакан с соком в гостиную и усадил Ханну на диван, после чего вернулся. Патрик всё сидел за столом, и Кен присоединился к нему, положив руку на его плечо.       — Мне очень жаль, что это произошло. То, что Ханна пела…?       Патрик покачал головой, тяжело вздохнул и указал в сторону листочков. Кен поднял их снова и продолжил читать, гадая, что Патрик хотел ему ещё сказать. «Я не мог ни говорить, ни глотать, даже моргать получалось с трудом. В горле торчала трубка, через которую я дышал», — Кен читал так быстро, как только мог. — «Врачи всё повторяли, это чудо, что я остался жив, а потом сообщили, что говорить я больше не смогу никогда. Сначала я им не поверил. Но через несколько недель мне стало лучше и трубку вытащили. Я попытался говорить, но всё, что я мог — это мычать и хрипеть. Горло постоянно болело, но я продолжал думать, что врачи ошибаются и нужно время, что я заговорю снова. Но этого так и не произошло». Кен отложил листок, дочитав последние строки: «В конце концов, я вернулся сюда, чтобы начать жизнь заново вдали от сцены и того, о чём мечтал».       Кен перевёл взгляд на Патрика:       — Не знаю, что сказать…       Патрик пожал плечами и указал на нижнюю часть листочка, где печатными буквами было выведено имя «Пет Флаэрти». Кен задохнулся от эмоций — он знал это имя! Более того, у него были оба альбома Патрика, о которых тот писал на листочках блокнота. Кен смотрел на гостя, словно не веря прочитанному. Увы, он так же прекрасно помнил, как Пет Флаэрти внезапно исчез со сцены, и тогда Кен задавался вопросом — почему? Теперь он знал ответ.       — Мне нравится твоя музыка, но это не всё, что у тебя было или есть сейчас, — Кен встал, прикасаясь к плечу мужчины. — Мне очень жаль, что ты пережил всё это. И я понимаю, почему ты не хочешь звучать, как компьютер.       Кен наклонился, обнимая Патрика за шею и притягивая его к себе. Эти объятия казались такими правильными, что у Кена перехватило дыхание.       — Я знаю, какого это потерять или, как в моём случае, почти потерять что-то бесконечно дорогое, — он почувствовал, как Патрик кивнул, утыкаясь ему в плечо.       Раздался тихий звук, и Кен подумал, что Патрик пытается заговорить с ним, но звук больше не повторился. Кен ощутил, как руки мужчины обнимают его за талию.       — Папа! — окликнула Ханна из другой комнаты, и Кен выпустил Патрика из объятий.       — Пойду, узнаю, что случилось, — проговорил Кен, и мужчина кивнул.       Направляясь в гостиную, Кен задумался, сколько вообще людей знали историю Патрика? Скорее всего, не так много, ведь чтобы объяснить всё это, требовалось немало времени и сил. Наверное, жители их городка знают всё лишь в общих чертах, и Кен теперь стал одним из немногих, кому Патрик по-настоящему раскрылся.       — Что такое, сладкая? — спросил Кен, подходя к Ханне, сидящей перед телевизором.       — С Патриком всё хорошо? — протянула она, поднимая взгляд.       — Да, он просто расстроился, но это не из-за тебя, — пояснил Кен.       Сзади раздались шаги. Кен обернулся и увидел, что Патрик стоит у двери с пальто в руках, кивая в знак благодарности.       — Буду рад снова увидеть тебя, — проговорил Кен, надеясь, что Патрик заглянет к ним снова.       Ханна соскользнула с дивана и поспешила к Патрику.       — Извините, если я вас расстроила. Я больше не буду так шутить…       Патрик поднял девочку на руки, и та порывисто обняла его.       — Правда, обещаю, — повторила она и добавила: — Даже если вы на самом деле поцелуете папу.       Последнюю фразу она проговорила шёпотом и тут же захихикала. Патрик улыбнулся и поставил Ханну на пол. Кен проводил его взглядом до двери, в глубине души желая, чтобы Патрик послушался Ханну и поцеловал его. Ему и самому хотелось целовать этого человека и крепко обнимать его, но Кен не был уверен, что его чувства взаимны. Поэтому он просто открыл дверь.       — Спасибо, что пришёл и рассказал свою историю, — Кен прикоснулся к плечу гостя, когда тот направился на выход. — Я знаю, что ты редко рассказываешь об этом, и я ценю твою смелость и доверие, которое ты мне оказал.       Патрик кивнул и слабо улыбнулся, прежде чем выйти из дома.       Кен закрыл дверь и прислонился к ней, размышляя о случившемся.       — Пап, можно мне ещё сока? — спросила Ханна.       Кен поспешил к дивану, подхватывая дочь на руки, несмотря на её шутливые протесты.       — Можно. Я налью тебе сок, и мы пойдём в мастерскую, хорошо? — сказал Кен, относя дочь на кухню.       Он захватил пластиковый стаканчик и сок. Ханна всё ещё хихикала, когда он усадил её за стол для рисования. Они давно не были в мастерской. Кен включил отопление, слушая мягкие щёлкающие звуки разогревающихся труб. Ханна устроилась удобнее и принялась рисовать. Постепенно комната согревалась. Кен поставил холст на мольберт и принялся доставать тюбики с краской из выдвижных ящиков. Белое полотно уже исчезало, перед мысленным взором струились цвета и формы. Остальной мир словно исчез, отошёл на второй план, и Кен ощутил привычное покалывание. Оно было признаком того, что воображаемый образ завершён, осталось только перенести его на холст. Кен не ощущал ничего подобного уже очень давно — сердце забилось быстрее, а кровь так и стучала в венах. Потянувшись за кистью, он принялся рисовать.       Обычно он делал наброски и тщательно продумывал каждую идею, прежде чем проработать её на холсте. Но сейчас чувство покалывания было настолько сильным, а образ настолько ярким, что Кен просто начал творить.       Он потерял счёт времени, увлёкшись рисованием. Единственной, на кого Кен отвлекался, несмотря ни на что, была Ханна, но она спокойно работала за своим столом, рисуя и разукрашивая картинки. Через какое-то время она сообщила, что проголодалась, и Кен принёс ей обед. Он был рассеян, будто блуждал в тумане, пока не вернулся обратно к холсту. В конце концов, Ханна свернулась клубочком на старом диване, и Кен укрыл её одеялом, поцеловал в лоб, а после вернулся к работе. Он продолжал рисовать, пока не услышал, что Ханна проснулась. Кен очистил кисти и отложил их в сторону. Иногда накатывало такое вдохновение, что он работал так быстро, как только мог, потому что боялся, что внутренний образ исчезнет. Но этот был настолько сильным и ярким, что Кен не мог припомнить, когда за последние месяцы с ним случалось подобное. Он навёл порядок и взглянул на часы, удивляясь тому, что проработал большую часть дня.       — Пойдём, милая. Я приготовлю ужин и посмотрим вместе телевизор.       Кен взял Ханну за руку и отвёл её на кухню, где сообразил простой ужин. Тот даже не подгорел. Чувствуя за это гордость, Кен устроился с дочерью на диване. Они посмотрели мультфильм — один из той коробки, — и настало время ложиться спать. Кен помог дочери подготовиться ко сну и уложил её в кроватку.       — Какую сказку хочешь послушать?       — Про Мадлен, — возбуждённо проговорила Ханна.       Кен задавался вопросом, сколько ещё раз ему нужно было прочитать эту сказку, чтобы Ханна выучился её наизусть. Но книгу он взял, сел на край кровати, открыл на первой странице и начал читать. В этот раз он прочитал сказку до конца, Ханна не засыпала. Кен выключил свет и поцеловал её в лоб.       — Спи сладко, увидимся утром, — Кен прикоснулся ещё одним поцелуем. — Люблю тебя, солнышко.       — Я тоже тебя люблю, папочка, — ответила Ханна и перевернулась на другой бок, обнимая куклу.       Кен тихо вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и направился в гостиную. Он уселся в кресло и включил телевизор. Прошло десять минут, а он всё ещё не имел понятия, что смотрит — какую-то передачу про айсберги или что-то вроде того. Он выключил телевизор и посидел какое-то время в тишине, пока в голове вновь не всплыл образ, требовавший нарисовать его. Кен поднялся из кресла и пошёл в мастерскую, где снова взялся за кисти и краски.       Он не опускал веки, чтобы воззвать к этому навязчивому образу, и не делал ничего такого, что достойно лишь драмы на экране телевизора. Ему это было не нужно — изображение, которое Кен хотел передать на холст, и так стояло перед его мысленным взором не первый час. С холста на Кена смотрели глаза Патрика, и он хотел было уже продолжить работу над портретом, как внезапно бросился обратно в дом и вернулся с двумя дисками в руке. Кен поставил один в проигрыватель, и полилась красивая музыка. Запел глубокий, бархатистый голос. Кен ощутил, как на глаза набежали слёзы от осознания, что этот голос пропал навсегда. Недолго думая, Кен взялся за кисть и продолжил работать.       Несколько часов он потратил на нос и щёки, пытаясь добиться правильных цветов и оттенков. Затем перешёл к шее, прорисовывая как следует мышцы на правой стороне, и немного переделал подбородок, приподнимая его. Закончив с этим, Кен переключился на губы, но остановился — его кисть замерла над холстом. Музыка перестала литься из колонок и в комнате воцарилась тишина. Чары спали. Несколько секунд Кен стоял неподвижно, боясь даже притронуться кистью к холсту. Он хотел было вновь включить музыку, но отчего-то передумал. Медленно опустив кисть, Кен отошёл от мольберта, глядя на незавершённую работу. Ему предстояло потратить ещё много часов на эту картину, но то, что он успел сделать за сегодня, поражало. Наведя порядок на рабочем месте, Кен выключил свет и покинул мастерскую, поднимаясь на второй этаж.       Сперва он заглянул к Ханне, а затем направился в ванную, чтобы подготовиться ко сну. Он выключил свет в спальной и забрался на чистые, прохладные простыни, дрожа и кутаясь в одеяло, пока не согрелся. Кен смотрел в потолок и пытался прогнать волнительное чувство, но оно не желало покидать его. Какая-то его часть требовала вернуться в мастерскую и продолжить работу, но вместе с тем Кен понимал, что не сможет заставить себя. Его разуму требовалось время, чтобы осмыслить то, что он чувствовал и что хотел перенести на холст. Закрыв глаза, Кен перевернулся на бок, пытаясь успокоить образы, мелькающие перед мысленным взором. Забавно, но у него не возникало желания рисовать с тех пор, как Ханне поставили страшный диагноз, а Марк ушёл от них. Прошло уже несколько месяцев, как Кен не брался за кисти, а теперь вдохновение накатило так сильно, что не желало отпускать его. Не выдержав, Кен поднялся с кровати, натянул спортивные штаны с толстовкой и поспешил обратно в мастерскую. Он отложил картину, над которой работал, и поставил на мольберт другой холст. Это было огромное полотно для работ в натуральную величину. Кен точно знал, что хочет нарисовать, и начать следовало с лица.       Он трудился над новой картиной несколько часов, а потом попросту свернулся калачиком на диване под одеялом Ханны. И проснулся только когда дочь потрясла его за плечо.       — Папочка, мне жарко, — проговорила Ханна, и Кен вскочил с дивана так резко, как будто услышал выстрелы.       Сердце суматошно забилось в груди. Кен прикоснулся ко лбу Ханны — у неё был небольшой жар. Он поднял дочь на руки и отнёс на диван в гостиной, укладывая и укрывая одеялом.       — Сейчас вернусь, — сказал он Ханне.       Через минуту Кен поставил перед дочерью стакан с соком и включил телевизор. Когда Ханна устроилась, он вернулся на кухню и позвонил врачу. К счастью, линия была свободна. Кен сообщил доктору Пирсон, что у Ханны небольшая температура, но голос врача звучал очень спокойно.       — Сейчас много вирусных инфекций. Пусть она отдыхает и пьёт побольше жидкости. Если за сутки жар не спадёт, привозите ко мне на осмотр, — сказала она, шурша какими-то бумагами. — Подождите. У меня есть свободное окно сегодня днём. Привозите Ханну, я её осмотрю. Скорее всего, ничего страшного, но давайте убедимся в этом на всякий случай. У вас есть тайленол?       — Да, — ответил Кен, быстро перебрав в уме имеющиеся дома лекарства.       — Дайте ей одну таблетку и наблюдайте, собьёт ли это температуру. Увидимся после обеда.       Уверенность, сквозившая в голосе врача, немного успокоила, и Кен поблагодарил её. Положив трубку, он сделал лёгкий завтрак с коричными тостами. Положив на поднос таблетку тайленола, Кен отнёс всё в гостиную. Ханна выглядела уставшей, но встрепенулась, когда отец поставил перед ней завтрак.       — Доктор Пирсон думает, что ты немного простыла, — сообщил Кен дочери, трогая её лоб.       Кажется, кожа была уже не такой горячей. Кен подумал, что, возможно, поторопился, и Ханна просто перегрелась под тёплым одеялом.       — Мы поедем к ней сегодня днём.       — Мне снова будут делать уколы? — спросила Ханна, пряча руки под одеялом.       — Может быть, — ответил Кен, присаживаясь на край дивана. — Но ты у меня такая смелая. Я очень горжусь тобой.       Он усадил Ханну поудобнее и вручил ей тарелку с тостами.       — Ты ни разу не плакала в больнице, — Кен чувствовал, как эмоции берут над ним верх. — Я люблю тебя больше всего на свете.       Отставив тарелку на журнальный столик, он заключил дочь в нежные объятия.       — Я тоже люблю тебя, пап, — отозвалась Ханна. — Можно я поем?       Кен усмехнулся и выпустил её из объятий, отдавая тарелку обратно. Он пододвинул столик ближе к дивану, чтобы Ханна могла дотянуться до стакана с соком.       — Что-нибудь ещё хочешь?       — Нет, пап, — ответила Ханна, увлёкшись просмотром какого-то шоу по телевизору.       Кен окинул взглядом дом, его беспокойство проходило, и на первый план вышла потребность перенести на холст всё, что он чувствовал.       — Если что, я буду в мастерской, — сказал Кен, и Ханна кивнула, откусывая кусочек тоста.       Правда, теперь Кен не мог творить, как привык. Он не мог позволить разуму утонуть во всех этих образах и формах. Кен беспокоился о Ханне и каждые полчаса или около того ходил проверять, как она себя чувствует. В обеденное время она сказала, что голодна, и когда Кен вновь дотронулся до её лба, казалось, что температура спала. Он перепроверил своё предположение термометром и с облегчением выдохнул. Пожарив дочери куриные наггетсы, Кен вернулся к работе. Он провёл в мастерской ещё пару часов, прежде чем начать собираться к врачу.       Доктор Пирсон открыла дверь смотровой, и Ханна обняла женщину.       — Кажется, тебе уже лучше, — сказала врач, усаживая Ханну на кушетку. — Давай посмотрим и убедимся, что это всего лишь простуда.       Кен нервно ёрзал на стуле, пока доктор Пирсон осматривала горло и уши Ханны, прослушивала её сердце и лёгкие.       — Горло немного красное. Болит?       Ханна кивнула, и доктор Пирсон отложила деревянную палочку, снимая перчатки.       — Как я и сказала, это всего лишь простуда. Я выпишу вам лекарства, чтобы облегчить симптомы, — сказала врач Кену. — Её иммунная система ещё очень слаба, поэтому давайте Ханне больше пить и следите за дыханием и температурой, как обычно.       Кен кивнул.       — Спасибо вам, — проговорил он с явным облегчением.       — Я попрошу медсестру взять кровь, чтобы провести пару анализов, раз уж вы здесь. Не придётся приезжать на следующей неделе, — сказала доктор Пирсон Ханне, и та кивнула, закусив нижнюю губу. — Если будешь вести себя хорошо, можешь попросить у медсестры леденец.       Кен закатил глаза, а Ханна кивнула снова, но уже с лёгкой улыбкой.       — Мне нужно поговорить с твоим папой, всего несколько минут.       Кен вышел из кабинета следом за врачом и прикрыл за собой дверь.       — Она отлично справляется, и вы всё правильно сделали. На данном этапе простая простуда или грипп могут сильно ей навредить.       — А я думал, что перегибаю палку, — признался Кен, но врач покачала головой.       — Вы отреагировали правильно. Мне нужно было её осмотреть, — доктор Пирсон успокаивающе прикоснулась к плечу Кена. — Вы хорошо заботитесь о ней, всё будет в порядке.       Врач тепло улыбнулась и ушла дальше по коридору. Кен вернулся в смотровую и сидел рядом с Ханной, пока не пришла медсестра, чтобы взять кровь на анализ. Ханна только тихо вздохнула, когда игла проткнула её кожу. Она вела себя очень спокойно, и медсестра вручила ей леденец.       — Теперь всё? — спросила Ханна.       — Да, всё, — ответила медсестра, и Кен спустил дочь со кушетки.       Вместе они пошли к стойке регистрации. Кен получил рецепт и рекомендации для Ханны, и вскоре они поехали домой.       Кен остановился у Макдоналдса, чтобы побаловать Ханну после визита в больницу. Они сели за угловой столик, вдали от остальных посетителей, где девочка принялась с удовольствием есть куриные наггетсы. Телефон Кена зазвонил, на экране высветился номер Марка.       — Кенни, я тут заехал, а вас нет дома.       Казалось, он всегда говорил только по делу. Кен чувствовал странную обиду на всю эту ситуацию. Раньше голос Марка заставлял его сердце так волнительно биться в груди, а сейчас звонки стали редкими, а этот самый голос всегда звучал сухо и беспристрастно.       — Я возил Ханну к врачу. Она простыла, хотел убедиться, что всё в порядке, — пояснил Кен, и Ханна, глядя на него, усмехнулась. — Ты что-то хотел?       — Ничего такого, — довольно мягко сказал Марк. — Я скучал по тебе. Подумал, что мы могли бы поговорить. Знаешь, мы могли бы остаться друзьями. И мне не всё равно, что происходит с Ханной.       — У нас всё хорошо. И, конечно, мы можем быть друзьями, мы были вместе целых два года, — проговорил Кен, перенося телефон к другому уху, чтобы помочь Ханне выдавить кетчуп из маленького пакетика. — Просто я немного удивлён, вот и всё. Ты можешь заехать на следующей неделе, мы бы пообедали вместе и поговорили.       Кен не понимал, почему он это предлагает, но не видел в этой идее ничего плохого.       — Ханна тоже будет рада тебя увидеть.       Марк немного поколебался, прежде чем согласиться.       — Мне принести что-нибудь? — спросил он.       Кен усмехнулся.       — Ладно, я принесу обед, — отозвался Марк, посмеиваясь. — Удивительно, как вы ещё не умерли с голоду.       Ханна приподнялась и почти легла на стол.       — Папа отвёз меня в Макдоналдс, — сказала она в трубку, и Кен услышал, как Марк снова рассмеялся.       — Я примерно так себе всё и представлял. Хорошо, я позвоню тебе на следующей неделе, и мы что-нибудь придумаем.       Марк отключился, и Кен сунул телефон обратно в карман пиджака.       — Марк собирается заехать к нам на обед на следующей неделе, — сообщил Кен Ханне.       Та пожала плечами, откусывая кусочек от наггетса.       — А мистер Патрик придёт? — спросила Ханна с набитым ртом.       Несколько секунд Кен неотрывно смотрел на неё. Ханна прикрыла рот рукой и запила еду соком. Но после не отступилась:       — Пожалуйста, пап! — было вполне очевидно, кто на данный момент нравился Ханне больше.       — Не думаю, что Патрик и Марк поладят друг с другом, — пояснил Кен.       Кажется, Ханну такой ответ устроил, и она вновь принялась за еду. Кен же действительно очень сомневался, что Патрик будет готов пообедать вместе с Марком.       — Доедай и поехали домой, тебе нужно отдохнуть.       Ханна стала есть ещё медленнее, пока её отец убирал со стола.       — Ты можешь посидеть со мной в мастерской, порисовать.       Девочка покачала головой:       — Там сейчас воняет, — сказала она, зажимая нос пальцами.       — Ладно, ты можешь рисовать в гостиной и смотреть телевизор, — успокоил её Кен.       Наконец, Ханна доела. Кен убрал со стола и помог дочери надеть пальто. На парковке было очень слякотно, поэтому Кен понёс Ханну на руках. Он усадил её в кресло, завёл машину и включил печку, чтобы стало теплее. Выехав с парковки в наступающих сумерках, Кен повёл машину по знакомой дороге от Маркетта до Плезантона.       Подъехав к дому, он остановил машину и разблокировал двери. Ханна выбралась из своего кресла, выскочила из салона и побежала по дорожке.       — Ханна, подожди, — окликнул Кен.       Но девочка и не думала останавливаться. Её внимание привлекла большая коробка, стоящая у входной двери.       — Папа! — почти закричала она, срывая крышку с коробки.       Кен пошёл за ней и увидел, как Ханна держала в руках куклу Барби.       — Смотри! — радостно воскликнула она.       — Давай занесём в дом, — предложил Кен, оглядываясь по сторонам.       Как и в предыдущих коробках, в этой не было ни записки, ни открытки. Но Кен уже знал, что к ним заезжал Марк, поэтому даже не сомневался, что это он оставил подарок для Ханны. Так что Кен сделал мысленную отметку — поблагодарить Марка за обедом на следующей неделе, а также заехать в пекарню, чтобы купить его любимый чизкейк. Это меньшее, что он мог сделать. Кен поднял коробку и открыл дверь, запуская Ханну в дом, чтобы та не мёрзла. Он отставил коробку в сторону, снял с Ханны пальто и варежки и устроил её на диване под одеялом, вручая подарок обратно. Ханна тут же попросила включить ей «Барби и Щелкунчик».       — Всё хорошо? — поинтересовался Кен.       — Да, пап, — отозвалась Ханна, не отрываясь от телевизора.       Когда Кен выходил из гостиной, девочка продолжала смотреть мультик, прижимая к себе одну из новых кукол Барби.       Кен вошёл в мастерскую и включил свет. Ему хотелось бы поработать при естественном освещении, но в конце зимы солнце светило слабо, так что пришлось довольствоваться тем, что есть. Кен снова переставил холсты и долго смотрел на нарисованные глаза Патрика, пытаясь представить этого мужчину на сцене. Образ, который был таким ярким вчера, потускнел. Кен прикрыл глаза и сосредоточился. Не глядя, он нажал кнопку на проигрывателе, и по комнате разнёсся глубокий голос Патрика. Мысленный образ начал оживать и петь. Кен открыл глаза и принялся рисовать.       Несколько часов он провёл за работой, прерываясь лишь за тем, чтобы проверить как себя чувствует Ханна, приготовить ужин и уложить девочку спать. Как только она заснула, Кен вернулся к холсту и работал до поздней ночи, не думая ни о чём, кроме Ханны и рисования. Он был настолько поглощён своим творчеством, что и не заметил, как у него появились зрители.       Патрик отошёл от окна, расположенного с торца его дома. По какой-то причине он только сейчас обнаружил, что именно из этого окна было хорошо видно мастерскую Кена. Так он и стоял там какое-то время, наблюдая за тем, как Кен работал. Патрик не видел, что именно рисовал его сосед, но ему было интересно, что могло настолько увлечь Кена поздней ночью. Днём Патрик заметил, как Кен с дочерью поспешно выходили из дома. Он достал коробку с куклами, которых собирал по всем маленьким магазинчикам города, и уже собирался выйти из дома, чтобы оставить подарок, как к дому Кена подъехал его бывший. Пришлось выжидать, когда тот уедет. Позже Патрик всё же поставил коробку на крыльцо и стал ждать, когда соседи вернутся домой. Он слышал восторженный визг Ханны, нашедшей подарок. Он так же слышал и её кашель и предположил, что она возвращалась от врача. Патрик было заволновался, но Кен выглядел очень спокойным, и это снизило градус тревоги. Патрик несколько месяцев наблюдал за Кеном, поэтому довольно хорошо научился определять его настроения.       Как, к примеру, в эту ночь. Патрик наблюдал за тем, как Кен работал в мастерской — спина его была прямой, а руки двигались очень плавно. Что бы Кен ни рисовал, это делало его счастливым, Патрик видел это. Он даже подумывал выйти на улицу, чтобы рассмотреть всё поближе, но не захотел показаться каким-то преследователем. Патрику нравился Кен, и его тянуло ко всему, что было связано с ним или его дочерью. Случались моменты, как и в тот вечер, когда Патрик просто не мог заставить себя отойти от окна, и это немало пугало его. Он знал, что начинает зацикливаться на Кене, но этот парень был таким милым и относился к Патрику по-человечески. После аварии это было редкостью, многие при виде него старались отвести взгляд. Патрик прошёл по дому, выключая свет, и направился в спальную. Он разделся и лёг в кровать, но тут же, не удержавшись, выглянул в окно. Из мастерской в доме напротив лился свет, падая на снег заднего двора.       Патрик закрыл глаза и позволил своему воображению разыграться, мысленно переносясь к Кену. Тот продолжал работать, а Патрик подошёл к нему со спины. Кен рисовал и не оборачивался, пока Патрик не скользнул ладонями по его бокам, задирая рубашку. Он ощутил, как Кен легонько вздрогнул и ахнул от неожиданности. В своей фантазии он слышал стук откладываемой кисти и падающей на пол палитры. Патрик стянул забрызганную краской рубашку Кена и отбросил её в сторону. Кен молчал, но Патрик оглаживал его кожу так мучительно медленно, что тот сдался, нетерпеливо простонав. Ноги задрожали от предвкушения. Кен приблизился, прижимаясь к нему, и Патрик принялся целовать его плечо и шею. Ему так нравился запах Кена, смешавшийся с запахом краски, что в паху начало приятно тянуть.       Он скользнул рукой по груди Кена, всё ниже и ниже, пока не накрыл пальцами член. Но Кен в его воображении развернулся, оттягивая сладкий момент близости. Он стянул с Патрика рубашку и слегка наклонил голову, чтобы их губы встретились поцелуем. Поцелуем, говорящим громче любых слов, на которые Патрик больше был не способен. Их сердца стучали так быстро. Оба наслаждались интимными объятиями и только прижимались друг к другу плотнее. Дыхание начало сбиваться. В фантазии Патрика они медленно опустились на пол, и сброшенная одежда — волей одной лишь мысли — стала им постелью. Руки Кена скользили по его телу, а губы прижимались к его губам. Мир содрогнулся, и Патрик зажмурил глаза сильнее. Когда всё закончилось, он несколько секунд лежал неподвижно, восстанавливая дыхание и не смея разомкнуть глаз. Затем открыл ящик тумбочки и вытащил полотенце, вытираясь и бросая его на пол.