Честных психов можно не лечить

«Никому, никто не виноват… Каждой луже по своей луне…»

Бэллка с самого начала была виновата во всем, что с ними происходило. Костья другие варианты даже не рассматривает. Она сама бы даже дружить с этой смешной девчонкой смогла. Плевать, что екает, когда ее талия так правильно в руках ощущается, екает, когда она картавит своего Скриптонита, запинаясь через слово, екает, когда она шепчет что-то слишком близко и дыханием уха касается... Купер справится. Вырвет, вытравит незаметно это из себя и станет лучшим другом без всяких привилегий. Вот только Бэллка так не умеет, и учиться не хочет. *** Недоношенное чувство в солнечном сплетении родилось на дальнем балконе. Было тепло, лето поглаживало кожу последним легким дыханием, а слова, которые нельзя было говорить, изнутри лепестками поглаживали горло. Шла первая неделя обучения, и Костья тогда беззаботно целовала Асю. Митронина – произведение искусства, но только не «смотреть смотри, а руками не трогай», а наоборот, «трогай и смотри, можно даже не только руками». Ася на языке ощущалась сладкой ватой, а железные перила неприятно впивались в спину, но это был последний день, когда Костья чувствовала себя спокойно. Лениво проходясь пальцами по чужим лопаткам, Купер успела пересчитать половину ресничек плывущей в руках девушки, – Ася с ней всегда глаза прикрывала – когда вдруг за ее плечом разглядела Бэллу. Кузнецова смотрела на них из-за закрытой двери балкона и даже не шелохнулась, когда Костья вопросительно выгнула бровь. Девчонка просто стояла и смотрела, не отрываясь, а щеки вспыхивали маковым цветом. По венам тогда впервые за долгое время приятно ударило адреналином. Купер понимала, что это ненормально, но если б сейчас появился шанс снова пережить тот вечер, она поступила бы точно также не меньше тысячи раз подряд. Костья целовала свою тогда еще девушку, не отрывая от девчонки взгляда, и упивалась реакцией. Кузнецова так красиво ловила малейшее движение, приоткрывала рот и, казалось, не дышала. Она на мгновение раньше Аси едва заметно поворачивала голову и зеркалила. Костья опускала руки на чужие ягодицы и снова поднимала на тонкую талию, когда замершая по ту сторону стекла Бэллка губу закусывала. Купер удерживала Асин затылок, чтоб та ни в коем случае не повернулась, и целовала глубже, щурясь. Наблюдала, как у Бэллы, словно прилипшей к месту, загораются глаза, сильнее краснеют шея и щеки. Когда поняла, что не ту целует на самом деле последние пару минут, не выдержала и зажмурилась. Читай «проиграла». А когда через доли секунды глаза открыла, напротив только балконная штора покачивалась, словно от легкого сквозняка. Бэллка западает в голову после этого случая. *** Спустя месяц они курят на этом же чертовом балконе вместе, безуспешно делая вид, что ничего необычного не происходит. Что нелепые быстрые касания от Бэллки, когда никто не смотрит и бьющееся где-то в горле сердце – это нормально. Что каждая хорошая подруга любит подмигивать прямо на бесконечных уроках этикета, а потом наблюдать, как Бэллка вспыхивает моментально. Что чувствовать, как уже не стянутая бинтами грудная клетка начинает ныть при звуках знакомого хриплого голоса – дело привычное и ничего не значащее. Она старалась держать себя в руках, но, черт, как это было сложно. Почему она постоянно делает это с ней? Купер лезла из кожи вон, вспоминая всех своих знакомых девчонок и… Это не приносило никакого результата. Стоило Бэллке – как сейчас – просто оказаться рядом, и сердце ее колотилось, хотелось одновременно разорвать ее на кусочки за то, что она позволяет этому происходить, и зарыться пальцами в светлые волосы. Костья честно пыталась отвлечься – старательно выпускала дым так, чтоб он по носогубной складке стекал красиво, и сигарета таяла быстрее, чем хотелось бы, но теплое обнаженное плечо рядом приятно грело… - А я так не умею. Покажи. Костья через плечо оборачивается и мысленно молится всем возможным святым, чтоб никому из девчонок не приспичило сейчас на балкон вырваться. Бэлла расслабленная, какая-то нежная очень в растянутой футболке. Просит научить, а сама сигарету потушила. Откинулась на кирпичную стену, а глаза блестят-блестят решительно - знает, чего просит. Костья вместо ответа сразу ближе подходит, обманчиво мягко двигается, чтоб виду не подать, что ждала какой угодно фразы. Секунда, и между ними расстояния почти нет. У Костьи доспехи на рваной душе, но она отпускает их мысленно – отважная и слабоумная, последний раз глубоко затягивается и щелчком отправляет свой бычок с балкона. Девчонка ее примерно на полголовы выше и на десять лет беспечнее. Купер ей время отшатнуться и посмеяться дает, когда затылок аккуратно к себе притягивает. Но она снова выбирает неправильно и сама вперед подается. Бэлла ловит губами выдыхаемый Костьей дым так, словно душу ее пьет. Воздух вокруг загорается, а потом осыпается пеплом к хуям собачьим, когда у Кузнецовой сбивается дыхание, и Костья не придумывает ничего лучше приятнее, чем выдохнуть оставшийся воздух ей прямо в рот, напоследок несколько раз почти целомудренно к губам прижимаясь. Она уже отстраняется и даже придумала, как перевести все в шутку, когда Бэлла ловит ее руку и переплетает их пальцы, не дает отойти. Бэллку мелко-мелко трясет. Костья знает, откуда такая дрожь обычно появляется и непонимающе хмурится мимолетно, фантомно почувствовав знакомый горьковатый вкус мдмашки во рту. Почему-то трудно поверить, что девчонку так размазывает от никотина, но все встает на свои места, когда Бэлла шепчет сбито: - Поцелуешь меня? Воздух из легких вышибает, словно от удара в грудную клетку баскетбольным мячом – Купер знает, прилетало. Она ей снова не отвечает - усмехается, по щеке мажет почти невесомо, словно случайно задевая уголок губ девчонки. - Не так, - Купер в ответ бровь выгибает вопросительно, знала уже тогда, как Бэллке ее мимика нравится, была готова к продолжению, - Как Асю… Хваленый самоконтроль, оказывается, так красиво ломается. Столкнулись губами быстро, давно это должно было случиться. Костья думала, что взорвется от ощущений, целуя ее, держа руку на ее затылке, поглаживая кожу под вечным хвостом. Пальцы чесались потом каждый раз, когда она вспоминала об этом. Из открытого окна на первом этаже чьи-то крики доносились, а Бэлла стащила с волос резинку и ледяными пальцами по ее шее провела, спотыкаясь о воротник футболки. Мысль ударила быстрее, чем зашкаливающий пульс – «нет». Поиграли и хватит. Купер отстранилась резко, напоследок незаметно вдыхая запах Бэллкиного шампуня. У той зрачки - как после хорошей вечеринки. Глаза светло-зеленые, с голубыми вкраплениями и росчерками чего-то больного, застывшими на кончиках длинных светлых ресниц. Растерянность на каждой черточке лица была написана. - Я не цепляюсь за что попало. Уходя, слышала, как Бэллка, судя по звуку, ощутимо затылком к стене приложилась и вниз сползла. На легких перманентным маркером размашисто отпечатывается имя девчонки. *** На седьмой неделе выясняется, что Бэлла потрясающе танцует и также потрясающе раздражает. У Костьи под веками что-то нестерпимо зудит, и побаливают перебитые костяшки. Она за последние несколько дней превратила в пепел недельный запас сигарет, переживала, места себе не находила, о чем, конечно, никому лучше не знать, а румянец девчонки все равно посвящается смазливому партнеру? Урок бачаты тянется целую вечность. Бэллка двигается вокруг этого парниши мягко, зачарованно в глаза смотрит, а потом распускает волосы. Сука. Она распускает волосы так, как делала это в тот вечер на балконе, и черт возьми, Костья знает, почему. Кузнецова танцует, ее хвалят, ей аплодируют. А Костья улыбается всем, и Бэллке с партнером тоже, улыбается ярко и лучезарно, так блять лучезарно, что скулы начинает болезненно тянуть. Последней каплей становится то, как Бэлла опирается на плечо этого парня, когда после урока диктует ему все свои ники от соцсетей. Терпеть до вечера не представляется возможным. Костья дергает ее за руку в полутемном коридоре, когда все идут переодеваться, и затаскивает в пустую гримерку. Дверной замок бойко щелкает, а Бэллка ощутимо прикладывается обнаженной спиной к шершавой холодной стене. - Красивый мальчик, – вместо приветствия и объяснения. Быстро пробежалась забитыми пальцами по краю платья и легко плечо чужое прикусила. Бэллка воздух ртом рвано ловила, как будто в комнате совершенно нет кислорода: - Ты что ревнуешь…? - Нет, – сжала пальцы в ее волосах, потянула, и Бэлла, послушная, доверчивая, откинув голову, подставила шею под поцелуи. Она увлеченно прокладывала мокрую дорожку от подбородка до уха Бэллки, одновременно разводя коленом ее ноги и совершенно не слышала, что она там бормотала. В глазах стояла картинка танцующей милой пары, и ей пришлось с силой укусить себя за щеку изнутри, чтобы выбросить из головы всякие глупости. В гримерке стало жарко и, кажется, кто-то пару раз стучался, когда Кузнецова издала полустон-полувсхлип и наконец полностью расслабилась. Костья тоже не железная, у нее голова кругом шла, когда Бэллка красиво закатывала глаза и подставлялась под пальцы. Она снова скользнула губами по ее подбородку, к шее. Легко, но ощутимо подцепила зубами бледную, тонкую кожу. Не могла след не оставить, потому что впору вообще кричать было «мое, не трогайте никто, не смейте». Бэлла в этот раз долго сама прикоснуться не решалась, сначала погладила затылок темный невесомо, спустилась к плечам. Чуть растрепанная и зацелованная, она сделала маленький вдох, и что-то только ей понятное зашептала. Костья закрыла глаза. Она боялась дышать, словно могла спугнуть Бэллкины пальцы. Замерла, губами к ее шее прижавшись, и слушала ее шепот, стук своего сердца. Бэллка медленно руками перебирала, и Костья сама не поняла, как случилось, что уже Бэллка осторожно и медленно целовала ее открытые плечи и ключицы, как будто не верила, что ей можно. - Можно, – на ощупь нашла и обхватила рукой чужое запястье, чтоб на подкашивающихся коленках устоять. - Ты ж не цепляешься за что попало. Недовольно вывернулась, но руку не отпустила и, закатив глаза, шагнула к двери: - Я не о тебе говорила. *** Она только вчера целовала ее, вернувшуюся, подаваясь телом слегка вперёд. Чему их там учили? С детьми взаимодействовать? Ей бы с одной взрослой девочкой справиться… Костья уже осознала, что девочка поселилась тупой болью у нее в подреберье, но ей самой лучше об этом не говорить. Еще есть шанс все исправить и фальшиво-счастливо петь песню про ромашек-подружек, потому что окончательно исключить из своей жизни Костья ее не сможет, да и Бэллка не сможет из нее уйти. Жизнь в школе разделилась на до и после её приезда. Костья теперь, когда можно, обнимает так, словно если ослабит хватку — Бэллка снова уйдёт, растает в воздухе, и в руках останется только пахнущая ею толстовка не по размеру и резинка-проводок. Костья теперь перед испытаниями держит ее за руку, словно если отпустит — она исчезнет. Оторваться от нее после такого неожиданного возвращения первые несколько дней невозможно. И они укладываются прямо на полу перед огромным, разрисованным Костьей окном общей спальной, как только остальные девочки спускаются вниз. Для поздней осени день невероятно солнечный и лежать вот так перед стеклом вдвоем очень тепло. Бэллка щурится, устраивается у полулежащей Костьи между ног, кладя голову на ее живот. На обеих только футболки и боксеры – утро выходного, и белые пятна света сгущенкой растекаются на нетронутой загаром коже. Чувства к Кузнецовой неправильные какие-то, пацанские, они запекаются сукровицей на разбитых губах и мешают жить. У Костьи к этой девочке больная, виноватая нежность старшеклассницы, она привязалась уже достаточно сильно, чтоб скулить побитой собакой, когда они разъедутся по своим городам. А они обязательно разъедутся – вопрос времени. Поэтому ей хочется кричать Бэллке в лицо – очнись, отступись, ты мне совсем не помогаешь! Но даже если она это вопить с крыши каждое утро будет, вряд ли поможет. Потому что у Бэллы в грудной клетке тянет впервые и по-настоящему, Кузнецова к Купер тянется так, как будто она в нее – взаправду отчаянно и намертво. В восемнадцать по-другому и не бывает. Только в восемнадцать обычно не чувствуют себя на тридцать, не стряхивают с плеч неизбежность расставания и горечь неизвестности завтрашнего дня. Бэллке не должно было все это достаться, вот только она сама раз за разом неправильный выбор делает. Сейчас очень правильно молчать, и Костья молчит, руками в медных рисунках перебирая чужие светлые прядки, но правильно – это ведь не про Бэллу: - А хочешь, я тебе расскажу, как все бы было? У Костьи в голове ни одного связного отказа, а в горле - пустыня: - Давай. Бэллка ерзает какое-то время, будто слова подбирает, но совсем не двигает шеей, словно не хочет прогонять задумчивые пальцы Купер из своих волос. - Я бы посвящала тебе каждую свою победу. На рукопашке, если вернусь, и просто в жизни каждую. А я собираюсь после этой школы много побеждать, ты слышишь? Конечно, она слышит, но сил хватает только на то, чтоб отрешенно кивнуть, даже не задумываясь, что Бэллка этого не видит. Только ей, кажется, и не нужна ответная реакция. - Я только тебе разрешала бы обрабатывать костяшки и псориазные шрамы, потому что ты бы дула на больные места смешно, как в прошлый раз, и мне, скорее всего, не было бы больно. Ты бы столько показала мне в Питере, Кость… Ведь показала бы? Мы протирали бы друг другом старые лавки в парке, и были бы самыми счастливыми в подъезде без домофона в дождь... Речь картавая теплая, голос складно звучит, как будто Бэллка репетировала. Костья поспешно по ее лицу рукой проводит, так, что указательный палец губы касается – «молчи, не надо», но Бэлла будто вдруг не понимает, или понимать не хочет, рассеянно и мимолетно палец ее чуть прикусывает и продолжает: - Там я бы целовала тебя, мокрую, под тускло мигающей лампочкой – не знаю, как с этим в Питере, а у нас их постоянно выкручивают… Целовала бы так, как ты любишь - в яремную вену, в шею, точно под подбородком, потом в уголок губ и только если разрешишь - дальше... - Бэлл, хватит, это все очень поэтично, конечно, но… Как обычно не слушает, резво поворачивается в ее руках и вдруг оказывается над ней, прямо в губы теплом шепчет: - Разреши мне. Не прогоняй. Ты ведь тоже уже не сможешь больше одна… Ответа не получает и впервые целует сама вот так. Не смазано – уверенно, но так привычно нежно. Бэллка обычно долго-долго носом о нос Костьи трется, разрешение спрашивает, как в первый раз, хотя всегда его получает. Когда у Костьи дыхание уже почти закончилось, она отрывается с тихим, совсем не пошлым звуком, и губами сползает дальше. Купер задыхается, теряясь от мурашек сразу по всему телу: - Ты… - Заткнись, пожалуйста, - обрубает Бэллка и целует влажно уже у самого краешка боксеров, потом опускает голову вниз и… черт возьми, Костья не хочет знать, где она этому научилась.