Другая история.

Клацание разъединяло шумный вихрь дикторов, что не успев произнести и пол фразы, улетучивались восвояси, сменяясь то гротескными выкриками безумцев, то мелодраматичными воплями француженок, а после вновь последователями Киры, что рукоплеща, кричали тысячами голосов о каком-то Боге и его Справедливости. Лайт этого Бога не знал, и о Справедливости его вовсе не ведал. Мацуда лишь быстрее перещёлкивание их, но они плодились. Все больше каналов транслировали одно и тоже — идею Киры. Лайт должен был бы радоваться этому, чуть опустив лицо вниз, скрывая его от многочисленных камер, чтоб лёгкая вуаль победоносной улыбки легка на нервно сомкнутые губы, но в гаме своих последователей юноша улавливал лишь одно — злой рок судьбы. Неприятную правду грядущих перемен: —Покой вечный даруй им, Господи, — певучий голос растворился в выплесках аплодисментов, — Всем тем, кто пойдёт против нашего Бога, и тем, кто нарушит его план Господень. Да не будет в мире зла, всякой ненависти и... Раздался наждачный скрежет зубов Тоды и клацание по пульту. «И по нему будут рукоплескать тысячи зевак, если, конечно, о его смерти сообщат в СМИ», — от этой мысли Ягами перекосило: «Мне впервые так с собою муторно... Или же противно от себя?» Он лишь недавно осознал себя прежнего, и оттого начав настоящую дружбу с Эл, никак не готовился к тому, что все обернётся таким ужаснейшим образом. Мало того, Ягами успел сродниться с идеей спасения детектива, своей рыцарской ролью и тысячами обещаний, что так неуместно рвались изо рта. В нем укоренилось и нечто новое, то чего до последнего в себе заметить он не мог, но уже сильно свыкся с неведомым новым чувством, не видя без этого дальнейшего себя. Их дружба — неординарный союз, в ней нет места дружеским посиделкам и весёлой болтовне, но есть те микро-фотоны, атомы, что каждый раз хватая Рюдзаки за плечи, Лайта преисполняло тёплое чувство. Тоже чувство вело его, когда Ягами обыгрывал детектива в шахматы, и тот закусывал палец, смотря на Лайта с едва уловимым одобрением. Когда они в пару предложений обсуждали какое-то дело и решали его, а после Эл неизменно протягивали подростку сладкое: «Я не знаю, как лучше выразить благодарность, Лайт-кун. Поэтому возьми…» Как глупо вышло... Все перевернулось в одночасье, как только Тетрадь смерти оказалось в руках подростка. За недостающими пятнами его памяти, пришло яркое осознания конца — последний день и час детектива не за горами. Набаты застучали в ряд, и кроткий дождь, что без предупреждения ударил по лобовому стеклу вертолета, зябкими мурашками ощутился на коже подростка. А Эл все смотрел на него, вдруг нервно закусив палец. Неприятное воспоминание... В тот день погибла их дружба, как тогда ошибочно казалось юноше. Лайт от сыщика начал скрываться, а тот спрятавшись за равнодушием, лишь изредка бросал на него свой серый взгляд: «Ну что, мой последний, единственный друг?» Ничего конкретного во взгляде его Ягами прочитать не мог, телепатом он не был, лишь видел обращение к себе, а конкретного вопроса не видел. Что нужно от него Рюдзаки, для Лайта оставалось загадкой, которую подросток разгадывать не собирался, прячась от сыщика в убористом отеле, сменяя компанию Мацуды, компанией Айдзавы, итак до того, пока всем им не пора было расходиться по домам. Ничтожная стратегия, он, даже уходя от сюда, все думал о Рэм, о её ужасной близости к Эл и к тому, что все это неминуемо закончится. Дни разлетелись на мириады мелких осколков, остались лишь крупицы из жизненного полотна детектива, что в скором времени врежутся в него острыми бритвами в сердце. Ягами сглотнул, предоставив себе открытое бьющее сердце, в котором медленно утопали осколки стёкл. Он видел себя в отражении каждого из них. Он такого себя боялся. Покрасневшие глаза, не по-человечьи, всматривались в своего обладателя, ища поддержки: —Последний акт ознаменуется заупокойной мессой, где ты в припадке безумия, упав на колени, возрадуешься его смерти, — тихо шептало ему отражение, потонувшее в ещё бившемся сердце сыщика, — дружба пройдёт, как и всякое чувство. А стать Богом… Это истинно и бесценно. К несчастию, самого Лайта его душа каким-то неведомым образом разделилась. Он был собой, сохранив хорошее и плохое, но было и существенное различие меж Ягами Лайтом до Тетради смерти (первый), во время её использования (второй) и сейчас (третий). Три похожих, и вместе с тем разных человека. Третий Лайт мог с лёгкостью продолжить убивать преступников, как второй Лайт, но не мог убить друга, как первый. Этакий симбиоз добра и зла. *** Их встреча на крыше — выстрел в голову. Контузия и морок: Его мутило, так что разом все его органы подобрались к глотке, а желудок, мечтал раскрыться желчью и скисшим мороженным меж лёгких, словно бы кроваво-бурый цветок тюльпаны, заметивший солнечный диск на горизонте. Трахея задрожала, дыхание мелкими комками диоксида углерода вырывалось из его рта, и он зарывшись в грубую ткань своей толстовки, издал яростный вопль, закусив вместе с кожей рукав. Тот утонул, будто бы разбившись о толщу воды, что замуровала юношу в своих сточных каналах, неся полумертвое тело к обрыву из грязи и мусора. И был голос уже не яростен, как виделось юноше через призму разожженных лёгких и надрывного дерганья кадыка, а жалобным и молящим, сломавшимся у самых губ, вышедший скрежетом и напильником, разрезающим гортанную плоть на двое, залив зубы и язык кровью, что склеила их воедино. Он больше не издаст ни звука, им суждено потонуть в нейлоновых нитях его худи, погибнуть от сжатой челюсти, что заклинило точно у бульдога, и распластаться внутри его сердца, вырезанными слова Эл на нем: «Мне грустно расставаться с тобой, Лайт». Ягами жил и не жил в эту самую секунду, став задеревеневшим монументом, внутри которого прозвенела рокочущая тихим скрипом трещина гигантских рифтов. —Прости, я потерялся, Мама,—стекая на пол, подумалось ему. У потери родственной души был вкус, сладковато-солоноватый, призвук смерти, полутон предательства, смесь из сломанных судеб и порванной навсегда нежной связи. И никакая зубная паста с дурацким эффектом «extra мята double three», не перебила бы его. Тот врос в язык и дал в нем метастазы, заставив выцветет иные листовидные луковицы, что когда-то распознавали радость, чувствуя её сладковатым ароматом грядущих свершений. *** Он мучился и перестать никак не мог. Его знобило, он стал упадочно несчастлив, поминутно проверяя Эл, а встречаясь с ним взглядом, лишь холодно глядел в ответ, убегая обратно в комнату. Лайт раздражён и раскалён. В его мозгу кипят тысячи несвязных, жестоких и плакучих идей. Он мнит себя то Богом без чувств, то вновь бежит к детективу, самыми умильными глазами глядя на него, а после вновь убегая к себе. Итак двадцать раз на дню. Диссонанс рвёт душу. Слабость проглядывается в каждой черте лица, и тремор рук красноречиво обрисовывает душевное состояние Ягами. Он заведённая юла, сгусток разрозненных сил, что никак не могут найти выхлопа. И оттого Лайт все больше погрязает в состоянии нервозности и самобичевания. Ему все кажется серым, словно бы Ягами заточили в зрачок сыщика, и он теперь на все любуется через призму серой радужки глаза. Ему нужно определиться и наконец решиться. Подросток сам не знает к чему придёт, но знает, что ответ явится к нему в скором времени. Главное, чтобы Рэм не была быстрее. Должен быть какой-то сподвиг, нечто, что найдёт в душе его яркий отклик, и Ягами все поймёт: как быть, что дороже: дружба или власть. Он, возомнив себя Богом, так по-детски ищет ответа от Вселенной. Смешно и горько: — Единственным доказательством невиновности Лайта и Мисы является тринадцатое правило, — Эл выпячивает губу, обдумывая, за каким пирожным ему потянутся, — Его нужно проверить. Каждое слово можно высечь на его памятнике, добавив маленькую уточняющую эпитафию: «Погиб глупо, окружённый дураками и предателями.» Лайт смеётся, мерзко и надрывно, заметя взгляд Рэм, обращённый к чёрной макушке детектива. Рубикон практически пройден, дороги назад не будет, но он не в силах идти вперёд. Эл оборачивается к нему, протягиваясь облитый карамелью профитроль, как будто бы подросток вновь обыграл его в шахматы или раскрыл данное ему дело: — Спасибо, но я бы предпочёл бы сыграть вечером в шахматы, — сводит глотку, он шипит подобно змее, что вся следственная группа оборачивается к нему. *** Эл от природы мастерски монотонно отбивал свои тонкие остроты, подобно мерному биению наковальни. Тонкие губы, тонкие остроты, да нет же, не тонкие, острые. Острые остроты (масло масляное), острый изгиб губ, скрывавший ровный ряд острых зубов. Мелких, как у хорька, ядовитых, как у змеи. Эл — катаклизм беспокойства, жгучая смесь азота. Как болото из желчи, парадоксов и гения, ненависти и страха. Эл стоит бояться, он безумен, Ягами мог ощутить это на каком-то физическом уровне. И сейчас смотря в окно, чувствуя на себя въедливый взгляд, он, как нельзя, ощутил опасность исходящую от Рюдзаки. Быть может в этом виновата грядущая буря, её заунывные стоны, гнусавый голос сыщика, что вновь и вновь любил раскидывать перед ним полотно из умерщвлённых Кирой людей. Жуткие фотографии, Эл словно испытывал внутреннее удовлетворение, показывая распластанные тела юноше, где из открытых ртов, желеобразной струйкой застыла кровь. Пустые глаза мёртвых ничем не отличались от глаз детектива, блеклые, всякий живой блеск в них угас, а вот в Рюдзаки его никогда и не было. От кожи исходят испарения. Мелкие убористые поры, как дуршлаг, выпускают из себя солоноватую жидкость с гадким запахом резины, бытовой химии и каучука. Он словно пластилин под теплым библиотечным светом, что пестрит рыжими полутонами: —И почему ты все это мне рассказал? — спокойный голос разрезает гудение лампы. Что на это ответить? Порывы были его слабостью и силой, его манией, быстрыми гремучими волнами, что обваливались на его светлую голову, брызжа хмельной пеной и песочной крошкой. На задворках сознания раздался тонкий скрипучий голосок импульса: «Убей его, пока не стало слишком поздно... Ещё можно все исправить...». Ягами успешно игнорировал его, он в такие минуты напяливал на себя розовые беруши (аналог розовым очкам) и делал хмурое лицо. А голос все пищал, скрипя когтями по бугоркам мягких розовых извилин, нежно разоружая своего хозяина. Скалилось небо холодными каплями дождя, играючи сменялись меж собою жёлтые расплывчатые пятна, проезжающиеся по тонкому стеклу, что разделяло юношей от городской суеты. Движение на дороге усилилось, водители кряхтели, давили на газ, напрягая свои веки, и тут же через тридцать секунд загорался красный. Город был заодно с кобальтовыми тучами, с серым непроницаемым взглядом Эл и дрожью в руках Ягами, жадно подставляя обожженный под Японским солнцем асфальт, машины и всех своих жителей. Безжалостный, как Рюдзаки, неведомый в своих бушеваниях, как Лайт. Они сошлись здесь, в библиотеке, пестрящей пыльными полками и дешевым бархатом обитыми креслами, как на дуэли. Терялись слова, каждый думал об одном, не замечая повисший тишины: —О том, что я Кира? — Ягами отыгрывает роль. Он ничего не продумал, лишь действуя по зову интуиции. Раскинутые руки, он сама скука, а взгляд игривый, как у кошки, что сидит напротив мыши, хотя внутри он знает — стоит Эл начать действовать, и мышью станет он сам— ты сам за победу попросил рассказать тебе нечто удивительное о себе… Думаю, я тебя удивил. Лайт в этом едком свете потерял свою миловидность, которая была столь обманчива. И люди, не знавшие его, всегда думали, что он этакий маменькин или папенькин сыночек с идеальным табелем и четкими целями на будущее. Конечно же, отчасти все так и было, но та мягкость, которая читалась в лице подростка, в характере его совершенно отсутствовала. Он был полной противоположностью созданного самим же собой образа. Лайт был взбалмошным, жестоким и эгоцентричным молодым человеком. Один взгляд его чего стоил — тяжёлый, всегда будто бы чем-то недовольный. И вот Эл по-новому взглянул на него, сейчас вся спесь его спала, черты лица вытянулись, придавая ему сходства с Фаустовским Мефистофелем: подбородок стал неестественно острым, нос в два раза тоньше, а пухлые губы, которые он так любил кусать, думая о чем-то, сейчас превратились в две туго сжатые полоски. Он смотрел чуть исподлобья, ожидая от Эл последующих вопросов. —Я и так знал это. Меня интересует лишь один вопрос, Лайт-кун. Почему сейчас? — у сыщика вдруг появилось желание предложить им разойтись спать. Чтобы сбить Ягами с намеченного развития событий, но это было бы глупо, вернее не так, смысл в этом действии, конечно, был, и юноша, скорее всего, встал бы в ступор. Но какой в этом толк, если он и правда встанет и уйдёт спать, словно этого разговора между ними не было. Было во всей этой ситуации нечто нелепое для Эл, Ягами, так долго вравший ему, рассказал свою главную тайну так монотонно и спокойно, будто бы историю о походе в зоопарк из детства. В ответ на это тоже хотелось совершить нечто нелепое, но детектив остудил себя. —Там были львы, большие и страшные, мне понравилось, Рюдзаки, — только вот этим будничным тоном, не лишенным садистских черт, Лоулайт это в нем давно приметил, он говорил совсем об ином, — я нашёл Тетрадь Смерти около школы, после урока английского… Знаешь, сначала я не поверил, что у меня хоть что-нибудь получится, поэтому нужно было проверить все на ком-то. Он был спокоен и дружелюбен, лишь изредка ухмыляясь, когда Эл чуть нагибался к подростку ближе, внимательно вслушиваясь в каждое его слово. Тень сыщика все больше и больше нависала над шахматной доской. Да и как странно кончилась их партия… Эл задумался над фигурами, видя, что исход битвы пока что неизвестен, но он находится в выигрышном положении. И тут Лайт, будто бы не выдержав, сходил за него. Серые глаза с недоумением взглянули на него, а подросток, пожав плечами и чуть выпятив нижнюю губу, опустил собственного короля. —Ты поставил мне мат, говори своё желание, —в глазах его, помнится, что-то блеснуло, какая-то хитрая затея. Рюдзаки уже тогда понял, что что-то здесь не так. «И все-таки, Лайт-кун, не лишен авантюризма», — Эл смотрел на него, желая научиться читать мысли этого диковинного ребёнка перед ним. Да, все те ужасы, что натворил сидящий перед ним кареглазый мальчик, с таким приятным лицом и далеко не детскими глазами, все равно оставался ребёнком. Кира был ужасным ребёнком, жестоким и пугающим, но малым и несмышлёным. Как видимо и сам сыщик. —О чем задумался, Рюдзаки? Ты, быть может, думаешь, как же посадить меня за решетку, —Лайт, по-вороньи склонив голову набок, разглядывал задумчивое лицо Лоулайта, который, прижав палец к губам, отчаянно о чем-то размышлял. —Мне не посадить Лайт-куна. Ты, видимо, нашёл способ убить меня и… Передумал, — он поднял на него глаза, а тот лишь коротко кивнул, улыбнувшись. —Так приятно, когда тебя понимают, — Ягами откинулся на кресло, тяжело выдыхая. А после продолжил игриво скучающим тоном, — и что дальше я решил сделать? —Не лучше ли спросить у Лайт-куна напрямую? — детектив принялся вновь расставлять шахматы на доске, первым перевернув короля Ягами. —От этого потеряется всякая магия вечера. Я же отвечал на все твои вопросы на крыше, когда ты так нелепо призывал меня к правде, — Лайт резко приблизился к сыщику. Лица их замерли в нескольких дюймах, —докажи, что ты и правда знаешь меня лучше, чем я себя. Что я сделал дальше? —Тебе это льстит, — монотонно проговорил Эл, смотря, как его брови в шутливой манере взметнулись вверх. Конечно, ему это льстило, это было так очевидно, что и говорить об этом было и не нужно, — ты, видимо, решил меня не убивать по какой-то, только тебе известной, причине и, видимо, сейчас хочешь предложить мне сделку. —Бинго, — он нагнулся к его уху, прошептав, —Эл Лоулайт, вы как всегда правы. «Конечно он узнал… По-другому и быть не могло», — сыщик не был удивлён и, лишь отстранившись от приятного жара губ Лайта, вновь взглянул на него. —Даже если ты будешь угрожать моей жизни, я не откажусь от своих принципов… —Я знаю… Я бы никогда не предложил тебе того, что тебя бы не заинтересовало. Это было бы тратой нашего времени, а оно у нас крайне дорого стоит, — пешка со стороны Эл пошла вперёд, Ягами начал играть его фигурами. Сыщик, ничуть не смутившись, сделал ответный ход за его пешку. —Я не хочу тебя убивать, — вдруг мягко произнёс юноша, отчего Эл, следивший за его рукой, вдруг резко поднял на него глаза, ища взгляда Ягами. Подросток впервые сказал что-то стоящее — настоящее. Лайт молчал, он, видимо, обдумывал свои дальнейшие слова, не поднимая головы. Эл протянул к его русым волосам ладонь и аккуратно провёл по ним кончиками пальцев, ощущая приятные на ощупь локоны. —Подними голову, Лайт-кун, — нужно увидеть его лицо, ведь он может врать, но его глаза Лоулайт хорошо знал, он изучил их, и лишь по ним мог видеть, что же на душе у подростка на самом деле. Лицо Лайта вновь приобрело обычное скучающее выражение, а на губах змеилась кривая улыбка, но вот глаза не имели привычного отстранённого выражения, которое так было присуще им. Ягами всегда порой будто бы отсутствовал, в особенности когда с ним говорил отец или кто-нибудь из следственной группы. Он отвечал учтиво, а смотрел рассеянно, невидящим безразличным взглядом. —Ты доволен? — своей речи он вновь придал напускной холодности. —Да, продолжай, Лайт-кун, — Эл даже умилила его реакция. Ягами вдруг из нападавшего сделался жертвой. —Спасибо. Я хочу работать на тебя. И за это готов отказаться от дела Киры и вновь стереть все свои воспоминания, — Ягами старался говорить как можно более медленнее. —Если ты откажешь мне и решишь убить, то я уберу тебя и Ватари. Ты не сможешь уничтожить меня, не погибнув. Я тебе это обещаю, — на последнем предложении он сделал акцент, произнеся его особенно твёрдо. Перевалило за полночь. Из приоткрытого окна раздался звук полицейских мигалок, и Ягами невольно обернулся назад. Эл улыбнулся уголками губ, смотря на него. Он был таким уверенным всего секунду назад, но движения его, такие топорные, торопливые выдавали, как тяжело ему далась вся эта речь. —Я не хочу, чтобы ты забывал, Лайт-кун, — сыщик опустил руку на шахматную доску, — не из-за каких-то садистских убеждений, нет. Ягами сощурил глаза, внимательно слушая его: —Я хочу, чтобы ты знал, почему пришёл ко мне, почему теперь мы будем сотрудничать вместе, — Эл смахнул с его лица челку, чтобы лучше рассмотреть его, — если вдруг ты соврёшь мне, Ягами Лайт… Ты не сможешь уничтожить меня, не погибнув. Я тебе это обещаю. *** Миса долго плакала, но все-таки выполнила требование Ягами, который с откровенной скукой рассматривал модель. На лице его застыла маска пренебрежения, он даже не обнял её, когда она хотела было кинуться к нему в объятия. В итоге девушка как-то глупо повисла на нем. —Миса, у меня из-за тебя намокла рубашка, — все, что он ей сказал в знак поддержки. Ватари на это поднял брови, негодующе смотря на Эл. Тот лишь сдержанно кивнул Куилшу, как бы говоря, что он ничего другого от подростка и не ожидал. Они сразу же после их разговора в библиотеке направились к Мисе. Эл решил закрыть это дело в течение часа, и уже на семь утра у него была запланирована встреча в Германии, на которую он должен был явиться вместе Ягами, как со своим новым помощником. Теперь тот всегда должен был следовать за ним, находясь под неустанным наблюдением сыщика. Когда Миса, запинаясь и громко рыдая, проговорила: —Я отказываюсь… Лайт тут же грубо отстранил ее от себя. И направился к машине, где его ждали сыщик с Ватари. Он, как можно быстрее, вышел из квартиры Амане, и, идя по коридору, устланному красной дорожкой, краем глаза заметил движение: —Рэм, теперь Миса будет под присмотром Эл, тебе не нужно быть её подмастерьем, — он дал Тетрадь Богу Смерти, — я выполнил все части своего договора… Ты обсудила все с Рюком? —Да, мы поменяемся Тетрадями, твоя останется у меня, Ягами Лайт. И я буду иметь власть убить тебя, — прохрипела Рэм, которая медленно шествовала за подростком к лифту. —Это хорошо, Рэм, — Лайт обернулся к ней, чуть сузив глаза, — ты должно быть счастлива, наверное, ведь я теперь буду далеко от Мисы. —За это я благодарна Эл, а не тебе, — жёлтые глаза её въедливо смотрели на него. —Да, ты ведь выразила ему свою благодарность обещанием прикончить меня, если я предам его? — Лайт был уверен, что именно так Бог смерти и сделал. —Да. —Лайт-кун, ты ещё долго? — раздался голос сыщика в наушнике. —Я проезжаю пятый этаж, — Ягами оперся спиной на холодную жестяную стенку лифта, вдруг улыбнувшись, — Рэм, спасибо тебе большое… Ты очень добрый Бог смерти. Двери распахнулись, и Лайт, выходя, обернулся к Рэм, коротко кивнул ей на прощание, та ответила ему тем же. «И все-таки, я сделал все правильный выбор…», — он увидел через стеклянные двери припаркованный кадиллак.