чудовище

Сокджин касается запястий Юнги пальцами. От этого первого, почти невинного прикосновения, вздрагивают огоньки на восковых высоких свечах, и именно в этот момент Сокджин понимает, что он зашёл в капкан, из которого не выйти. У Юнги только один глаз видит, одна радужка облицована тёмным золотом, вторая прозрачная, чуть голубая. Он смотрит в глаза, сильно снизу вверх. Сокджин чувствует, как кожа Юнги под его пальцами плавится. От основания кисти вниз, следуя за пальцами Сокджина, раскрываются вены, наливаются алые капли крови, ровный порез. Кровь стекает вниз по большим пальцам Юнги, капает в самый центр пентаграммы, в которой Сокджин стоит босыми ногами и ощущает жар, идущий из-под пола — обычного ламината. Сокджину с трепетом и ужасом думается, что там, под полом седьмого этажа, раскрывает свою пасть преисподняя. — Тебе не больно? — хрипло спрашивает Сокджин. Юнги улыбается. — Нет. Лучше бы не улыбался. Сокджину кажется, что он видит клыки. Но чудовище с клыками лежит на постели Юнги. Его бойфренд и его кот внимательно наблюдают за чужаком, загнанным в круг из свеч. Не задавать вопросов — это было правило, озвученное Юнги, когда Сокджин добился его согласия на секс. Быть податливым, согласным и расслабленным. Не бояться. Сокджин тяжело дышит от того, как алые капли разбиваются о его ступни. Юнги поднимает руки, раскрытые ладони. Он был бы похож на Деву Марию, если бы не дьявольщина его небольшой комнаты: черепа на полках, сушёная полынь в стакане, сердца мышей в формальдегиде. Трупы, не спасшиеся от городской ведьмы, плавают в формалине. Сокджину нужно опасаться оказаться там же, в высокой стеклянной колбе, но он возбуждается от того, как Юнги берёт его за щёки. Прикосновения его тёплых ладоней обманчиво бережные. Юнги — создание полуночи, у луны нет ничего мягкого, она причина сумасшествия каждого зверя в мире. Сокджину хочется пообещать, что он будет заботлив и нежен с Юнги, но Юнги не нужна ласка. Он подаётся вперёд с поцелуем, который начинается неторопливо, перерастая в самое жестокое, что было в жизни Сокджина. Руки порывисто обхватывают Юнги вокруг пояса, подтягивают к себе ближе. Сокджин перенимает эту схватку языками как что-то личное. Целует Юнги глубоко, терпко, выхватывая из него дыхание и тот контроль, который Юнги смог себе вообразить. Юнги прямым текстом сказал в баре, когда Сокджин откровенно клеил его, — «ты трахнешь меня на моих условиях». Но тогда не прозвучало важное, что парень Юнги будет смотреть. Взгляд Сокджина поднимается на лежащего на кровати юношу. Красивый, словно чёрт. Чёлка поддета сиреневыми прядями, та же краска, что на волосах Юнги. У них на двоих один цвет волос и одна темнота, между которой Сокджин ощущает себя зажатым. Целуя Юнги, доверчиво закрывшего глаза, Сокджин разглядывает колючий взгляд его бойфренда. Колючую ухмылку на губах. Ему не нравится, что кто-то другой целует Юнги. А Сокджину нравится, что Юнги наслаждается им, а не человеком на постели. — Он обязательно должен быть здесь? — спрашивает Сокджин, влажно отрываясь от губ Юнги. — Да, — Юнги не оборачивается через плечо, его плывущий взгляд на лице Сокджина. — Почему не он? — Он — фейри, — отвечает Юнги. — Для ритуала нужен человек. — Не этот ли фейри сожрал твой глаз, красавчик? — Не обращай внимания, — слепой на один глаз Юнги нагло усмехается. — Так не кажется, но Хосок на самом деле лапочка. — Ещё бы, — ладони Сокджина многозначительно опускаются на ягодицы Юнги, сжимают их на глазах Хосока. — Столько позволять тебе. — Не раскатывай губу, — беззлобно проговаривает Хосок. — Я смотрю, но это не значит, что я не могу присоединиться. — Звучит многообещающе. Ты только не надорвись. Фейри — создания магии. Никто не знает, откуда они пришли: они были в этом мире всю историю его существования. Существует больше видов фейри, чем Богов в синтоизме, и Сокджин знает, что невежливо спрашивать у человека, является ли он фейри, а если является — то какого вида. Узнав вид, ты можешь понять слабости. Поняв слабости — можешь разрушить магию. Поэтому, когда Сокджин узнал, что Юнги — ведьма, ему стало чуть легче. С фейри у него никогда не клеилось: они все ребята странные, но в обществе ведьм не любят куда сильнее. Потому что они застряли между обычным и магическим. Сокджину же это было понятнее. В ведьмах больше человеческого, чем волшебного. Пусть то, что происходит сейчас, не имеет ничего общего с людскими нормами. Сокджину на эти нормы всегда было глубоко плевать. Ароматические масла, кипящие в небольших чашах, разливают по комнате запах мяты и чабреца. Хосок раскуривает косяк, и дым от него наполняет комнату туманом, от которого Сокджина начинает вести. Юнги теряет свои человеческие очертания, он остается одним полотном кожи, существом без границ. Всё, что Сокджин знает о реальности, постепенно стирается то ли под руками Юнги, гладящими его грудь, то ли под взглядом Хосока. Хосок жрёт их глазами. Сокджин забывает о том, что Хосок есть в принципе. В их небольшой комнате Хосок — глаза, окружающие со всех сторон. Тысячи, тысячи глаз, но Сокджин знает, что дело далеко не в Хосоке. Когда упала первая капля ведьминской крови, они перестали быть в комнате втроём. Фамильяр изгибается запятой на кровати. Чёрный кот выглядит так, будто сворачивается в клубок, но его позвоночник выгибает синхронно с тем, как прогибается от крупных ладоней на своей пояснице Юнги. Юнги ничего не говорит, только вздыхает, показывая, что Сокджин делает всё правильно — гнёт его так, как ему удобно. В Сокджине пробуждается странное чувство, желание поставить Юнги на колени. Незнакомого парня, с которым флиртовал в баре. На колени. Это нездорово, но так нормально в этот самый момент. Обхватив шею сзади ладонью, Юнги тянет Сокджина на пол, и Сокджин не противится, опускаясь между ног Юнги. Он собирается рывком развести его колени, но Юнги ловко перекатывается, давит в плечо Сокджина, роняя его на пол и садясь сверху. Огоньки на свечах дёргаются снова, под потолком Сокджин видит танец дыма каннабиса, витиевато закручивающегося, будто приведения. Сокджину, пьянеющему от запахов, кажется, будто он видит в белых облачках миндаль глаз. Юнги сидит сверху, голыми ягодицами на животе. Между ними нет ткани, только правда чёрной магии, и Сокджин не пугается того, как у него напрягается член от коротких ногтей Юнги, впивающихся в его грудь. Сокджин всегда считал себя ненормальным, и подтверждение тому — насколько ему нормально думать о том, как взять Юнги в окружении свеч и под внимательным взором фейри. Наклоняясь, Юнги сползает ягодицами к паху, и Сокджин не сдерживается, хватает за бёдра, толкается вверх. Член проезжается между ягодиц, Сокджин запрокидывает голову, вздыхает. Губы Юнги целуют его грудь, на которой его же пальцы оставили красные полосы поверхностных царапин. Сокджин не знает, в чём суть этого ритуала, но ему нравится, как Юнги притирается к нему своей задницей, раскачивает бёдрами. Если бы Сокджин не был уверен в том, что он — гей, он бы вышел из шкафа прямо сейчас, пропуская сиреневые кудряшки Юнги между своими пальцами. Кровь на руках Юнги подсохла, и Сокджин, снова сжимая его запястье, не чувствует длинной раны. Те затянулись, будто губами Юнги вдохнул в себя жизнь Сокджина, забрал его годы себе, исцелился за мгновение. Сокджин — живее всех живых, с каждым поцелуем Юнги на своём торсе в нём всё больше сил, они переполняют его, и ему хочется сменить позиции, перевернуть Юнги под себя. Но ему слишком нравится смотреть, как Юнги опускается ниже, пока его губы не прижимаются к стволу члена. Сокджин представляет, Юнги сейчас озвучит вопрос «можно?» не для него, а для Хосока. Сокджину слышится тяжёлый вздох Хосока. Сокджин запрокидывает голову и видит, как в одной руке держа косяк, второй Хосок сжимает себя между ног. Все они трое — одинаково ненормальные. Но, наверное, в этом что-то есть: смотреть, как твой парень отсасывает другому. Особенно, когда выбора у тебя никакого, только смириться и наслаждаться. Цена магии — вы никогда не будете принадлежать друг другу, между вами всегда будет она. Сокджин бы мог знать об этом что-то, связывай он свою жизнь с кем-то дольше, чем на одну ночь. Губы Юнги розовые, красивые, созданные, чтобы опускаться на налившийся кровью член. Его ровные пальцы обхватывают Сокджина у основания, и, тяжело дыша, Сокджин смотрит, как Юнги упирается влажной головкой в свою верхнюю губу. Он оттягивает её, Сокджин членом чувствует прохладу верхних зубов, и срывает голоc на стон, когда Юнги широко проводит языком. Язык скользит снизу вверх влажно, медленно, долго, с чувством. Сокджину всегда нравился неторопливый секс, и Юнги будто знает об этом, не проталкивая член за щёку сразу. Сокджин падает на пол затылком, прикрывает глаза предплечьем и позволяет своим губам распахнуться, а ногам разъехаться. Это было лучшее решение — согласиться на одноразовый секс с ведьмой. Горло Юнги тесное, рифлёное, жаркое. Юнги берёт глубоко и всё так же медленно, не издевательски, а ровно так, как Сокджину нравится, чтобы прочувствовать. Юнги двигается на нём своим ртом в размеренном темпе, хлюпающие звуки его слюны разносятся по комнате. Его сбитое дыхание, полустоны, которые вырываются, когда Сокджин кладёт ладонь на голову и давит вниз, прижимая губами в самом низу, носом к лобку. Юнги давится им, не сможет сглотнуть, пытается, и от судороги в его горле Сокджин стонет. Ему так хорошо, что он забывает о комфорте Юнги. Вспоминает о нём не сразу. Вспоминает о нём, когда взгляд Хосока буквально прожигает в нём дыру. Сокджин не отпускает голову Юнги, но за волосы оттягивает его от себя и, вывернув запястье, выворачивает голову Юнги. Его шея неестественно выгибается. Сокджин хочет показать его профиль, его затраханные губы Хосоку, которого бесит эта сцена так же, как нравится. Сокджин видит, как двигается плечо Хосока — он трёт себя между ног, а пальцы, сжимающие косяк, побелели. — Обидно, что не можешь поучаствовать? — спрашивает Сокджин с игривыми интонациями в голосе, почти издевается. Ладонь Юнги накрывает его член, сжимает в кулаке и двигает по всей длине, выжимая смазку. — Мне достаточно одного, — Юнги вскидывает бровь. — И как будто ты прямо сейчас хочешь делить меня с кем-то другим. — Не хочу, — сознаётся Сокджин. Юнги снова накрывает его своим ртом, а ладонь тянется вверх, змеёй по животу. Красное на руках Юнги не пугает Сокджина, Юнги говорит не бояться ничего, что он увидит в комнате этой ночью. Поэтому Сокджин задаёт ритм для рта Юнги спокойно, расслабленно, толкается в его горло мягко, с извращенным удовольствием вслушиваясь, как он давится. Вырвавшись, Юнги заполошно дышит. Сколько в Юнги выдержки — Сокджин не представляет, видя, как сильно у него стоит, а он ни разу к себе не прикоснулся. — Могу я?... — Нет. Сокджин даже не успевает сказать ни слова. В этом круге Юнги читает мысли Сокджина. Он ощущает его повсюду: в воздухе, под кожей, в своей голове, и возбуждением выстраивает связь между двумя телами. Юнги проводит что-то через него в себя: то самое, что ведьма не может впитать сама из мироздания, для чего нужен человек. Сокджин никогда не был ни с кем настолько близок, как с Юнги. Забравшись сверху, Юнги снова целует, всё так же глубоко и зло. У него внезапно острые, будто у кошки, зубы. И Сокджин не успевает понять сразу, что происходит, когда язык Юнги в его рту сменяется пальцами. Юнги проталкивает их так же глубоко, как только что Сокджин проникал в него членом. Рвотный рефлекс даёт о себе знать, когда губы сжимаются на костяшках, но Сокджин делает сильный вдох носом — успокаивается, не закрывает глаз. Юнги ничего не делает просто так. Пальцы, вымоченные в слюне, касаются живота — Юнги трогает сам себя, будто ищет на своём животе монстра, спрятанного внутри. Слепой глаз смотрит на Сокджина так, будто видит насквозь, но Сокджин зачарованно следит за узором, который Юнги вырисовывает на своём животе его слюной. Круг обрисовывает пупок. Свечи вспыхивают. Слюна Сокджина на теле Юнги подсвечивается бирюзовым и затухает. Магия творится между ними, а Сокджин, как обычный человек, думает только о сексе. Для Юнги это куда больше — это целое искусство, работа, потребность, ритуал. Сокджину всё равно, что будет по итогу, его волнует процесс, и ладонями он водит по бёдрам Юнги, мысленно говоря, что хочет взять его. — Хосок, — зовёт Юнги, так и не оборачиваясь, не сводя взгляд с Сокджина. — Вы же не собираетесь распять меня сейчас? — Сокджин сам не понимает, шутка ли это. — Тебе бы понравилось распятие, — и Сокджин едва не кончает от того, как низко и горячо звучит голос Юнги. Сокджин представлял себе чёрную магию по-другому. Он представлял её ледяной, пустой. Но в воздухе жарко, дымно, Юнги на нём невероятно горячий, улыбка его желанная, жаждущая. Вокруг столько жизни, сколько Сокджин никогда не ощущал, и он, слушая, как скрипит кровать под поднимающимся на ноги Хосоком, не представляет, как заниматься сексом без пентаграмм. Без свеч. Без крошечных домашних костров. Без мурчащей на фоне кошки. Без парня, на котором появляются сами по себе и заживают раны. Отчего-то хромающий Хосок вплотную подходит к краю пентаграммы, не переступает её. Сокджин видит в его руках блеск упаковки презерватива, плохо стыкующийся с его новой реальностью. — Я чист, — зачем-то говорит Сокджин. — Я знаю, — Юнги наклоняется над ним, говорит ему в губы. — Но я не хочу залететь от тебя. Глаза Сокджина распахиваются от удивления, а ладонь Юнги сразу накрывает их. Он языком ныряет между пухлых губ Сокджина, целует его, пока тонкие пальцы Хосока раскатывают на члене презерватив. Сокджину хочется перехватить Хосока за запястья, подтянуть его к себе, разрушить магию и тоже поцеловать. Втащить его в сумасшедший секс втроём, посмотреть, что в Хосоке не так, какого он рода фейри: вампир может, или какая другая тварь. Чтобы Сокджина с двух сторон зажали создания темноты. Но Юнги читает мысли, те током заставляют его вздрогнуть. Он перехватывает запястья Сокджина на полпути до рук Хосока и, выдохнув в губы «только я», вжимает ладони Сокджина в свои рёбра. — Будь с ним аккуратнее, — будто предостерегает, говорит Хосок, но по взгляду Сокджин читает скорее предостережение для себя. Не забываться, не терять голову. Иначе магия, живущая внутри Юнги, придёт за ним. Сколько людей полегло здесь, под Юнги? Сколько сердец он держит в банках из-под клубничного джема? Столько вопросов без ответа, и к чёрту это знание — Сокджину нравится не ведать, что происходит между ними сейчас. Всё, что он ведает — тело Юнги. Юнги опускается на его член с болезненным тихим стоном, но его тело будто само вбирает член Сокджина в себя. Оно расслабляется, словно становится влажнее, скользит на нём, садится легко. Грудь Сокджина сильно вздымается, он дышит так часто, что огонь вокруг них колышется, и с каким-то ужасом Сокджин ощущает, как пентаграмма под ним приходит в движение. Круг закручивается, линии тянутся лучами. У них нет конца, они расползаются по комнате, но Юнги хваткой сильных пальцев на челюсти не даёт повернуть голову и посмотреть. В своих мыслях Сокджин слышит его оглушительный голос — «только я». И Сокджин соглашается. Он хватает Юнги и переворачивает его под себя, разводит его ноги и выпрямляется. Кудрявые волосы рассыпаются по полу сиреневыми лепестками, румянец на щеках невинен, Юнги — создание прекрасного, любимого, переплетенного с сахаром, мёдом, ванилью. От него не пахнет мужчиной, пахнет женщиной, и в его лице Сокджин не видит пола — не видит в нём человека вообще, только что-то невероятное. Неописуемого великолепия, осколок лунного камня, кварца, прозрачный. Кисельная река с белыми берегами. Хосоково предостережение всплывает в голове само. Юнги выглядит обманчиво уязвимым. Когда он открывает глаза, Сокджин видит, что слепой глаз всё ещё такой же — безжизненный. Но второй, здоровый, затянут чёрным полностью. По позвоночнику Сокджина проходится молния, она ударяет его в макушку и прошибает до копчика, ударяя возбуждением, которое Сокджин не знал никогда в жизни. Член стоит так, что больно, что хочется выть, и Сокджин не отказывает себе в этом — гнётся, скулит, жмурится, а Юнги, успокаивая своим телом, сжимает член Сокджина стенками и прогибается. Худая нога, тощая лодыжка забрасывается на плечо Сокджина. Юнги полностью раскрыт перед ним, телом просит взять. Сокджин всегда берёт то, что ему предлагают. Он трахает Юнги в своём любимом ритме, быстром и резком, но двигает тазом плавно, как любили его бывшие любовники. Сокджин заполняет Юнги собою, стискивая его ноги, подтягивая к себе ближе, хочет больше, но Юнги больше не становится, его тело только горячеет. Слюна на его животе снова вспыхивает бирюзовым, и Сокджин, вбиваясь в растянутое, податливое нутро, слышит голоса в своей голове. Тысячи голосов, которые сливаются в один единый звук, не имеющий ни ноты, ни буквы. Огонь растёт, свечи тянутся вверх, взгляд Сокджина плывёт. В лице Юнги, выглядящего самым человечным, он видит создание из другого мира — не может объяснить это сам себе. В Юнги в самом ужасном смысле сочетается то, на что Сокджин клюнул в баре — внешняя хрупкость, красота, уверенный взгляд; то, что он видит сейчас — свой ночной кошмар, возрождающийся в стенах пентаграммы. Юнги вскидывает руки, заводит их над головой, хватает сам себя за запястье, и из его правой руки выходит дым, который заставляет Сокджина замереть, задыхаясь. Юнги дышит так же тяжело, но он, поняв не сразу, что Сокджин остановился, прикрывает глаза и скулит, ёрзает, просит больше, просит прикосновений, просит внимания. Телом просит Сокджина, а голосом зовёт Хосока. Хосок садится над его головой и хватает за руку, из которой льется дым. Сокджин видит, как дым наполняет Хосока, на его глазах заставляет кожу светиться изнутри. — Вы, блять, просто пиздец, — вырывается загнанное из Сокджина. И он никак не ожидает, что Хосок подастся вперёд, толкнётся губами в губы Сокджина, сплетётся языками. Это самое адское, аморальное, что было в сексе у Сокджина. Он трахает парня Хосока, пока тот целует его, втягивая в себя то, что они проводят из потустороннего мира в свой. Сейчас Сокджин ощущает себя не одним, его — трое. Он распят между Хосоком и Юнги. Он кончает то ли со стоном, то ли со вскриком, глуша свой голос во рту Хосока, и не чувствует себя выжатым. Он чувствует себя всё ещё таким же, возбуждённым и полным желания жить вечно, любить отчаянно. — Ты можешь сделать с ним всё, что захочешь, — улыбается в его губы Хосок. — Как ты можешь так легко отдавать своего парня мне? — шёпотом спрашивает Сокджин, будто не хочет, чтобы Юнги это услышал. — Я бы сказал, что я чудовище, — у Хосока тоже дыхание сбитое, но его взгляд кристально чистый. Он проницательно смотрит в глаза Сокджина. Сокджин опускает взгляд на Юнги. Оба его глаза затянуты чёрным, он двигает Хосока, почти отталкивает его от Сокджина, забирается на колени и приподнимается, слезая с члена. Красивая ладонь Юнги хватает Сокджина за горло. В своей голове Сокджин слышит мысли Юнги, переплетающиеся «ты можешь делать со мной всё, что хочешь» и «я сделаю с тобой всё, что захочу». Юнги накрывает его губы своими, и Сокджин никогда не слышал более честной правды: — Но настоящее чудовище — это он.