чудовище

Шестьдесят восемь квартир. В два раза больше объявлений. Шестьдесят восемь, Карл! Хосок бы не подумал, что в Сеуле настолько сложно снять комнату, если бы прекрасно не понимал, почему ему отказывают из раза в раз. Он красивый — насколько сам может судить. То есть, не то чтобы первый красавчик Сеула, но выглядит сносно, не отвратительно. Волосы родного цвета, не крашенные. Открыто улыбается, хорошо воспитан. Приятно пахнет. Ладная дикция. Работает в больнице. Казалось бы, всё идеально, кроме отметки в ID возле пола «мужской», что помимо члена в нём есть магия. Родиться фейри и быть фейри в двадцать первом веке — сплошные минусы: некоторые страны не разрешают въезд, люди относятся предвзято, и пусть дискриминации как таковой не существует, где-то до сих пор приходится бороться за право размножаться между собой легально. Африка, кажется, всё ещё пытается контролировать рождаемость фейри, а в Сеуле, вот. Контролируют аренду квартир и комнат. Хосок трёт переносицу, поднимаясь на лифте на седьмой этаж неплохого дома в спальном районе, и если здесь ему откажут — это будет полный провал. Придётся, наверное, спать в ординаторской, или в коробке на улице. Возможно, Намджун пустит к себе на какое-то время, но у Намджуна свои нужды и своё личное пространство, которое Хосоку не хочется занимать. Он же хорошо воспитанный. Даром, что вся его семья — создания магии. Сегодня нога болит особенно сильно. Опираясь на трость, он хромает по коридору к двери под номером «713», и пытается снова представить, почему комнату в этом доме сдают не так уж и дорого. Это хороший спальный район, метро недалеко, дом новый, чистый. Все двери на электронных ключах, никакого тебе металла. Стоят камеры. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но Хосок зацепился за отсутствие в объявлении «никаких фейри, пожалуйста». В объявлении не было вообще ничего, кроме «срочно». Он звонит в дверь и ему открывает парень, с которым он созванивался ранее — Мин Юнги. Мин Юнги выглядит, как студент, но по телефону сказал, что работает и ищет такого же, чтобы не было проблем с оплатой. Мин Юнги не спрашивал, где работает Хосок и кем. Кто он. Спросил, сколько ему лет — двадцать шесть. И остановил, когда Хосок попытался начать вываливать на него, кто он такой и насколько нормальный. Мин Юнги просто не представляет, в каком Хосок отчаянии. — Здравствуйте, — вежливо здоровается Хосок и кланяется. — Чон Хосок, из объя… — Да, привет, проходите, — Юнги говорит скомканно, делает шаг в сторону и рукою приглашает зайти. — Благодарю, — Хосок даже не смущается, что с ним фамильярно здороваются. Если Юнги не засирает квартиру и не расчленяет здесь людей, ему всё равно. Прислонив трость к стене, Хосок снимает кроссовки и подпрыгивает от ужаса, когда в узкий коридор вылетает чёрная кошка и смотрит на Хосока своими жёлтыми глазами. — Божечки, — выпаливает Хосок, схватившись за сердце. — Котик. Котик в ответ шипит на него и так же быстро ретируется. — Ага, у меня живёт кот, это не проблема? — голос у Юнги низкий, шероховатый, спокойный. — Нет, вообще не проблема. Я хотел, кстати, обговорить… — И ещё сразу один момент, — перебивает Хосока Юнги. Хосок улыбается. Юнги его старше на год. Он имеет полное право его перебивать, хотя это слегка бесит. — До того, как начнёте думать всерьёз. Я — ведьма. Так что, если это проблема, лучше скажите сразу, а не тратьте моё время, ок? Хосок замирает в ступоре, нечитаемым взглядом смотря на Юнги сверху вниз. Юнги складывает руки на груди, вскидывает подбородок и смотрит с вызовом, как будто уже предлагает Хосоку проваливать. Рот Хосока приоткрывается. Ведьма? Парень — ведьма? В целом, Хосок не такой большой эксперт по этой части магического населения. Ведьмы — люди, почему-то обладающие магическими способностями. Объясняется наличием фейри в семейном древе, но это не гарантия, что ведьма вообще родится. Ведьмы — сбой системы, смесь магического и простого, понятного. И до Хосока вспышкой озарения доходит, почему эту комнату сдавали «срочно», недорого, а объявление подозрительно долго висело в интернете. Ведьм не любят чуть ли не больше, чем фейри. Что сделает фейри? Просто будет странным. Что сделает ведьма? Всё, что душе её угодно. Или его. Не так много фейри, способных сказать злое слово, которое станет реальным — ведьмы это могут. Магия ведьм ритуальна, в комнате Юнги — Хосок быстро смотрит в сторону коридора, куда улетела кошка — наверняка полно всякой дряни. Ведьмы вспыльчивы по натуре, обидчивы, мечутся между логикой и эмоциями, их магия и человеческое тянет в разные стороны. Идеальный вариант для Хосока, который затрахался ходить по квартирам. Эта — его шестьдесят девятая. Занимательное число, и он бы сказал об этом Мин Юнги, но вместо этого просто облегченно выдыхает, упираясь ладонями в свои колени. — Идеально, — выдыхает Хосок и выпрямляется. — Всё супер. Я беру. — Что, так просто? — Юнги хмурится. — Даже не посмотрев квартиру? В квартире не воняет, в прихожей чисто. Плевать на всё остальное. — Да. Так просто. Я фейри. Бровь Юнги резко приподнимается. Губы становятся тоньше. Хосок замечает, как он напрягается, и всё внутри Хосока рушится. Его голос звучит мягче, жалобнее: — Это же не проблема?... Юнги молчит, не отвечает. Хосок желудком ощущает, что ему пора надевать кроссовки обратно, и он уже снова выдыхает, только теперь разочарованно, когда Юнги выдает натянутое: — Не, не проблема. — Но я же вижу, что это проблема, — зачем-то огрызается Хосок. — Да, это была проблема, но не сейчас. — Вы — ведьма, а всё равно расист? — Эй, — Юнги тычет в него пальцем. — Я тебе кто, подружка по скрапбукингу? — Простите, — извиняется Хосок, легко кланяясь. Он вспыльчивый, это его натура. Долбаная натура. — Я не расист, у меня личная история. Или ты искал себе такого сожителя, чтобы он преклонялся перед фейри? — Нет, но хотя бы без этих сложных выражений лица. — Да я просто посмотрел на тебя, — закатывает глаза Юнги. — Если мы не будем нарушать границы друг друга, то будь хоть Ким Чен Ыном, только плати за квартиру вовремя. Хосок прыскает. С Юнги, как он понимает, можно скатиться на неформальную речь. В целом, от ведьмы, чьи волосы выкрашены в сиреневый, а на первую встречу он одет в пижаму, можно не ожидать ничего серьезного и такого, к чему привыкло «нормальное» корейское общество. Хосок верит Юнги, потому что знает, насколько ведьмам тяжело приходится. В другом смысле, но тоже непросто. — Какие границы? Юнги подводит его к приоткрытой двери в свою комнату, Хосок туда не заглядывает. — Это моя комната. Туда не заходить. — Без проблем. — В вещах не рыться. — Я, по-твоему, на кого похож? — Я понятия не имею, на кого ты похож, — парирует Юнги. — Но моя бывшая сожительница постоянно рылась у меня в комнате. — Чёрт. Мне жаль. — Мне тоже. Пришлось пустить её на органы. — Э… — выдавливает из себя Хосок. — Это шутка. Хосок не смеётся. Он слышал, что ведьмы в своих ритуалах нередко используют… Разные вещи. Например, у него был пациент, который вылечил цирроз печени с помощью трёх печеней свиньи и умелой ведьмы. Заработал, конечно, почечную недостаточность, а денег на лечение у ведьм уже не было. Зато была медицинская страховка. Странный-странный двадцать первый век. Котик снова выбегает из комнаты, и Хосок наклоняется, чтобы игриво коснуться его хвоста. — Стоять! — Юнги окликает его, и Хосок замирает. — Кота не трогать. — Понял, — Хосок поднимает открытые ладони. — Не нравится ему или тебе? — Ему. Ты глаза лишишься, если решишь его потискать без его желания. Он сразу бьёт в лицо. — Понял… — И это не кот. — А кто? — Это мой фамильяр. Хосок странным взглядом смотрит на кота, который почему-то упал на пол возле двери, видимо, в ванную, и начал агрессивно вылизывать лапу. Странный кот. Но если это не кот, то ничего странного нет. Фамильяры — создания магии, которые проводят магию для ведьм. Откуда они приходят, никто так и не понял. Все знают, что они просто приходят к ведьмам в какой-то момент их жизни, и тогда их магия начинает раскрываться. Их жизни связаны, но фамильяры, в отличие от ведьм — бессмертны. Если их убить, они придут в том же виде. Если убить ведьму — ведьма к фамильяру не отскочит, как йо-йо, а милый котик умрёт без своей хозяйки. «Хозяина» — поправляет сам себя Хосок. Но самое худшее в фамильярах, что они обладают сознанием. Значит, этот демонюга в виде чёрного кота прекрасно будет понимать всё, что говорит и делает Хосок. Хосок сглатывает. Это как делить квартиру на троих. За ним постоянно будут наблюдать эти жёлтые глаза. — Как его зовут? — с вежливой улыбкой спрашивает Хосок. Люцифер. Вельзевул. Дьявол. Сатана. Судя по зрачкам этого кота — Тайлер Хедли. — Сахарочек. — Сахарочек? — переспрашивает Хосок, переводя пустой взгляд на Юнги. — Сахарочек, — повторяет он. Хосок выдавливает из себя «ясно». Сахарочек смотрит на него так, будто хочет прирезать во сне, но Хосок, трусливо улыбаясь, надеется, что коту просто не хочется делить своё место с кем-то ещё. Хосоку хочется спросить, ссыт ли эта тварь в тапки, но решает, что при коте таких идей ему лучше не давать. — Твоя комната, вот. Комната большая, светлая, чистая, пустая. — У меня своя мебель, супер. — Супер, — повторяет за ним Юнги. В квартире идеально всё, и даже соседство с ведьмой Хосока совсем не смущает. Не трогать кота, не заходить в комнату, не рыться в вещах. Покупаешь молоко — бери без лактозы — никаких проблем. Волосы из стока в душе убирать — странное правило, идёт. По утрам не шуметь. Юнги — сова. Хосок — жаворонок, но в этом Хосок находит даже плюсы: им не придётся драться за туалет и ванну. В квартире идеально всё, кроме Сахарочка, который ходит за ними, наблюдая за Хосоком, как будто он хочет что-то украсть. Хосок шутит, что ничего он не сделает с Юнги, не украдёт ведьму фамильяра, но Сахарочек не понимает шуток — он просто смотрит своим взглядом. Прощаясь с Юнги, пожимая ему руку под этот взгляд, Хосок понимает, что у кота и Юнги глаза совсем не похожи. Сахар больше похож на Хосока — раздражённый, нервный, внимательный и очевидно оберегающий. Юнги же пустоватый, равнодушный в хорошем смысле, лёгкий, без капли злобы. Как будто Юнги на всё глубоко пофиг, но в самом лучшем смысле — Юнги в полном принятии. Перед тем, как уйти, Хосок ещё раз сверяет номера телефонов с Юнги, и тогда Хосок понимает, почему Сахарочек так сильно бдит за своим хозяином. У Юнги радужный чехол на телефоне. У Хосока значок «бисексуальный» на рюкзаке. Хосок позволяет себе одну противную улыбку для кота и очень громкую мысль, как будто кот сможет её прочитать: «Если твой Юнги решит меня трахнуть, я сопротивляться не буду».

***

— Как так получилось, что ты, парень, выродился ведьмой? — Мы можем выродиться такими. Есть исключения. Их не много. Утром на кухне Юнги впервые сидит вместе с Хосоком: обычно он дрыхнет до двенадцати дня минимум, но сегодня ему рано на работу. Юнги работает в ведьминском бюро, в которое Хосок один раз уже заходил, потому что прочитал в твиттере, что Юнги хочет «жрать». Они живут вместе уже два месяца, читают друг друга в твиттере, и Хосоку кажется, что они «душа в душу». Сахарочек не делает попыток убийства Хосока, гладиться не даёт, но не отбивается, когда Хосок снимает с его идеально-чёрной шести какую-нибудь прилипшую грязь. Наверное, всё дело в том, что именно Хосок эти два месяца кормит кота по утрам, а ему, видимо, очень сильно не хватало еды утром раньше. Юнги не разбудит и дрель. По утрам его сон самый глубокий — Хосок узнал об этом, когда случайно разбил кружку, а Юнги и не шелохнулся. Юнги загибает пальцы. — Гормональный сбой, связанный с нарушением развития плода, или сбой в теле матери. Гермафродитизм… — Твой вариант? — шутит Хосок. — Было бы неплохо. Нет. Смена пола, — Юнги ехидненько подлавливает Хосока до того, как он открывает рот: — Тоже не мой вариант. — Я бы и не подумал. Такой голос гормонами не сделаешь. — Ты бы удивился, узнав, что можно сделать гормонами. Наличие близнеца женского пола, — и Юнги выглядит так, что Хосок понимает, это вот этот самый вариант. — Так ты, значит, не один. — Уже один, — говорит Юнги, опуская глаза и раскрытую ладонь на стол. Взгляд у него печальный. Хосоку становится не по себе. Мурашки бегут по его затылку, становится холодно рукам. Он смотрит на Юнги и представлять себе не хочет, что случилось с его сестрой, но с его губ само по себе срывается: — Она?... Он недоговаривает. «Умерла» звучит не слишком позитивно, а он не рассчитывал сближаться со своим сожителем ближе нужного. Ему не жаль Юнги заранее, но он точно не хотел бы бередить ничьи раны. И проклинает себя за то, что вообще издал это странное «она», ловит на себе такой же странный взгляд Юнги. Юнги не совсем понимает, что Хосок имеет в виду, и Хосоку хочется прибить себя кружкой растворимого кофе. И тут Юнги, видимо, понимает, но реакция его ещё страннее: глаза резко распахиваются, он порывисто и мелко вдыхает, давится и пару раз кашляет. Откашливается так быстро, что Хосок даже не успевает протянуть руку и похлопать по спине. — Нет! — его голос звучит высоко и ломко. — Нет, конечно, нет! Блять. Она просто уехала в другую страну. У Хосока отлегает от сердца, и он смеётся. Это нервный смех. — Так ты не один, просто на расстоянии, нет? — он ободряюще улыбается. — Мы больше не общаемся, — Юнги поджимает губы, это выглядело бы мило, если бы его взгляд не стал снова слегка печальным. Но он не выглядит грустным. Это старая и уже чуть затянувшаяся травма. Хосок хорошо чувствует такие вещи. Его виду положено их чувствовать. — И ментально она оборвала связь со мной. — Ты что-то сделал? — Отказался снова быть использованным ею, — улыбка Юнги становится другой, горькой усмешкой, но взгляд такой, будто он познал смысл жизни и смерти. — Она всегда получает, что хочет. Жизнь была такая, что она всё и всех стала воспринимать как свои трофеи. — Звучит, как настоящая альфа-самка. — О да, — Юнги нервно чешет шею. — Есть такое. И Хосок точно знает, кто в этих отношениях был «сверху». Не Юнги. У Юнги мягкие черты лица, и весь он такой… Мягкий. Мягкие руки, худые мягкие бёдра. Худой и мягкий — два самых точных слова, описывающих Юнги. Домашний. Уютный. Хорошо готовит, тихий. Внимательный, заботливый по-своему: слушает внимательно, ответственно закупает продукты, когда его очередь. Юнги идеальный, и идеальный не просто «сожитель», Хосок бы закрутил с ним. Но он ведьма — значит, за всем этим лоском длинных футболок и домашних шорт кроется что-то дикое. Что-то, что дала ему сестра. — Покажешь мне её? — Зачем? — у Юнги лицо непроницаемое. Это противоречит всем «не лезть куда не надо», «сохранять дистанцию», «и ты не входи в мою комнату», потому что там Хосок снимает свои защитные чары и откладывает трость, меняя её на очень свободную футболку. Юнги милый, Юнги одинокий, и Юнги — редкий экземпляр мужчины-ведьмы, который точно поймёт, каково это: быть непринимаемым обществом. — Просто хочу познакомиться с тобой поближе. Юнги не отвечает, только вытягивает руку, а Хосок вытягивает свою. Их кожа контрастна: у Хосока чуть загорелая, у Юнги мертвенно-бледная. Хосок кладёт руку ладонью вверх, а Юнги накрывает своей ладонью его предплечье, пальцами обнимает чуть ниже локтя. Ладонь у Юнги большая, она легко закрывает тонкую руку Хосока, и Хосоку отчего-то так хорошо от этой картинки, что становится спокойно на его всегда неспокойной душе. Вопреки тому, что Хосок представлял себе о телепатии ведьм, Юнги опускает взгляд, а не поднимает его, не смотрит Хосоку в глаза. Юнги редко смотрит в глаза. Хосок сидит спокойно, разглядывает серо-сиреневые кудряшки Юнги, ждёт, сам не зная, чего. И это происходит, накатывает очень тёплой, расслабляющей волной. Настолько, что пальцы, сжимавшие кружку, бессильно падают на стол. Рот приоткрывается, Хосок ощущает себя слабоумным. Каждая мышца в его теле обмякает, кажется, будто он сейчас потечёт кипятком и разольётся по кухне. Такие же ощущения были в очень тёплом море на островах, когда он пил тёплое пиво под солнцем, когда обнимался в постели с последней девушкой, которую искренне любил. В голове всплывают картинки, светятся как в калейдоскопе, как сквозь стекло преломляются, отблёскивают радужными солнечными зайчиками. Хосок думал, что от телепатии будет укачивать, тошнить, но ему так хорошо и вместе с тем колюче где-то в горле, где-то в глубине тела, понимающем, что что-то идёт не так. Не так, как должно. Нервная система пытается осознать происходящее, пока Юнги показывает из своей памяти осторожные фотографии его сестры. Хосок видит её так, как видел её Юнги. Смотрит сверху вниз. Её зовут Юнджи, и она ещё ниже, чем Юнги, но черты её лица острее. Скулы острые, губы подведены карандашом, длинные стрелки на глазах, прямые волосы. Вся она — острые углы. Сексуальная во внешней сквозящей опасности, но Хосок не чувствует от неё угрозы, не для себя — то есть, не для Юнги. Он просто знает, на что эта женщина способна. В голове Юнги он смотрит странно его глазами: с обожанием, почитанием, верой, со всем, что даже любовники не могут чувствовать друг к другу, что-то куда большее, чем просто «брат и сестра». Хосок, рассматривая Юнджи, видя её плоский живот, тонкие запястья, узкие лодыжки — всё такое маленькое, тонкое, но сильное — находит только одно подходящее слово. Юнджи была его «всем». Кошачьи глаза, как у Юнги, но уже. Мягкий кончик носа. У неё нет чуть округлых щёк Юнги, они впалые. Юнги бы выглядел точно так же, если бы не клал две ложки безлактозного сгущённого молока в свой американо. Хосок погружается так глубоко в картинку сестры Юнги, что не сразу понимает, как воспоминание Юнги становится собственным, и связь между ними распадается. Юнги перебирает пальцами по руке Хосока один раз, не разрывая натяжение телепатии, а мягко отпуская его. — У тебя телепатия через физику? — спрашивает Хосок, чувствуя себя одурманенным от просмотра чужих воспоминаний. — Так легче всего, — кивает Юнги. — Не самая моя сильная сторона. — И слава богам, — прыскает Хосок, смотря в глаза Юнги, осторожно выуживая руку, чтобы тот не забрался в его голову. — Каждый раз, когда на работе попадается ведьма, я чувствую себя голым перед ней. — Да брось, мало ведьм могут считать твои мысли на дистанции, а тем более воспоминания. Куда легче вложить в твою голову что-то, чем забрать из неё информацию. Почти всем нам нужен какой-то долгий контакт: зрительный, физический… У нас вся магия так работает. Через физику. Хосок вскидывает бровь. Звучит интересно, но он решает не лезть в это, сколько именно физики нужно Юнги для сложной магии. Юнги выдыхает, откидывается на стуле, салютует кружкой и пьёт кофе. Хосок повторяет за ним, всё ещё не в состоянии собрать все мышцы обратно. — А зачем тебе гламор? — внезапно спрашивает Юнги. — Что? — Хосок давится кофе. — Гламор. Ты в гламоре. Взгляд Хосока взлетает на Юнги. Он смотрит долго, и Юнги не выдерживает прямого взгляда в глаза, отводит его к окну. — Не хочешь, не отвечай, — Юнги пожимает плечом, его голос звучит обычно. Ему действительно всё равно. — Всем есть, что прятать. Это самый сложный вопрос, который Юнги мог задать, и он попал точно в цель: Хосоку снова становится не по себе, напрягаются все мышцы, начинает ныть бедро. Он кладёт ладонь на левое бедро, разминает его пальцами, стараясь не погрязнуть в ненависти к своему телу. Самая искренняя эмоция, которую может ощутить его мёртвая душа. Хосок несколько лет не произносил вслух фразу: «Я — слуа». Мёртвый дух, поедающий души. Питающийся агрессией, злостью, провоцирующий на неё, выжимающий из людей всю их ярость. Душа настолько грязная, что изъянами прорастает сквозь тело, и скрыть их можно только магией. Магия помогает Хосоку казаться нормальным, но перед ним не создание магии, а эксперт в ней. Ведьмы подчиняют магию себе, проводят её через себя, не концентрируют в себе, и от Юнги не скроешь сложные чары. Юнги молчит, а Хосок смотрит на него так, будто пытается испепелить. Всем есть, что прятать. И Хосок даже догадывается, что прячет Юнги. На солнечном свете он видит линию линзы в правом глазу, которой нет в левом. Цвет отличается, но Юнги закрывает эту тему, и Хосок не воскрешает её. Между ними выстраивается шаткий мост доверия — знание, что с ними обоими что-то не так. Хосок поджимает губы, многозначительно мычит и прикладывается к краю кружки.

***

Хосок возвращается домой со смены не сильно уставший. Юнги, судя по его гейским вансам, сейчас дома. Из щели под дверью льется приглушенный свет, наверняка от торшера, и чуть сиреневый, от неонового осветителя. Музыка — Gucci Mane; у Хосока с Юнги почти одинаковый вкус, и Хосок никогда не против, что Юнги слушает музыку в колонках, иногда пишет ему в твиттер, чтобы сделал погромче. Шазам. Раздевшись и помыв руки, Хосок быстро чистит креветки. Готовит ужин, потому что сегодня его очередь несмотря на то, что Юнги, наверное, даже на работе сегодня не был. Наверняка валялся, дрочил весь день, смотрел мультики, не принёс никакой пользы миру. Хосоку всё равно: договоренность — на то и договоренность, и Юнги, когда работает из дома какого-нибудь фрика допоздна, всё равно готовит ужин, просто с утра. Когда пибимпап с креветками готов, Хосок хромает до комнаты Юнги, стучит пару раз и сразу открывает дверь. Он даже не думает о том, что там может быть. — Твою мать! — вскрикивает Хосок и зажимает рот ладонью. Юнги успевает поднять голову, посмотреть на Хосока. От положения его рот автоматически приоткрывается, и Хосок готов поклясться, что это самое порнушное, что он видел в своей жизни. А он порно не смотрит. Но это — это слишком. Этого он знать не хотел. На Юнги нет штанов, нет трусов, он голый снизу, и спасибо ракурсу, Хосок не видит его члена. Юнги лежит на кровати, одну руку подложив под голову, а второй играясь в телефоне. Его колени согнуты, ноги упираются на кровать, а кот находится ровно между бёдер мордой. Что он там делает — Хосок может только представлять. Хосок не извиняется, только смотрит на Сахарочка ещё раз, искреннее сожалеет, что решил впервые за три месяца заглянуть в комнату Юнги. Искреннее жалеет, что застукал Юнги… За, блять, этим! И жалеет, что издал хоть какой-то звук. Теперь не получится сделать вид, что он ничего не видел. Быстро закрывая за собой дверь, Хосок слышит громкий голос Юнги: «Это не то, что ты думаешь!». Но Хосоку всё равно, Хосок ничего знать не хочет, и он быстро уходит на кухню к своему горячему ужину. Не такому горячему, как Юнги. Как вообще можно думать о таком, когда ты только что застал сожителя за тем, как ему отлизывает кот? Боги. Господи. Это ужасно. Хосок давит на глаза так, чтобы появились цветные и белые точки перед ними. Он хочет выжать эту картинку у себя из сетчатки, но она надёжно закрепилась на подкорке. Дыхание частое, тяжёлое, Хосоку очень хочется орать, психануть. Ровно в момент, когда он решает взвыть в голос от стыда и отвращения, реактивного желания съехать и замаливать грехи за то, что думал приударить за Юнги, а тот по совсем другого рода «кискам», Юнги залетает на кухню, на ходу натягивая штаны. Кот-извращенец влетает за ним. Юнги красный, почти алый. Хосок впервые видит его таким живым, настолько ярким, горящим, очевидно в ужасе. И хорошо! Хорошо, пусть будет в ужасе! От такого нужно быть в ужасе! Это же звери, братья наши меньшие, и пусть Сахарочек — демон или что он такое, но он всё ещё котик. Славный, небольшой чёрный котик. С глазами убийцы, но это, блять, кот! — Он ел, а не… А не это, блять, что ты подумал! — Что он ел? — взмахивает руками Хосок, и голос у него звучит точь-в-точь как у его матери, когда она отчитывала его. — Твою задницу?! — Нет! Боже! — Юнги тоже взмахивает рукой, отвечая так громко, что даже у Хосока режет уши. Юнги прочищает горло. Это было слишком громко для него. — Я не зоофил! — Это ты ему, — Хосок показывает пальцем на кота, — скажи. Он вообще понимает, что делает?! — Конечно! Он ел моё молоко! — Какое, блять, молоко?! — Ведьминское молоко! Тишина повисает на кухне, где только что перекрикивались Юнги с Хосоком. Приятно пахнет пибимпапом. Хосок очень хочет есть. Он смотрит на Юнги без единой эмоции на лице, понятия не имея, что сейчас только что произошло. — Что за молоко? — Хосок быстро спрашивает. — Обычное молоко, — Юнги приваливается спиной к холодильнику и прикладывает ладонь к лицу. Вся его шея красная. — У ведьм есть отдельный сосок для кормления фамильяров. — И он у тебя где, на яйцах? — Нет! — Юнги снова вспыхивает. — На внутренней стороне бедра, близко к паху. — Это он у всех там? — Хосок чувствует себя ужасно слабоумным. Или слабым. В ноги точно подкатывает слабость. Сосок в паховой области. Сосок. Это… Горячо. Ужасно. Плохо. Но горячо. — Нет, — отвечает спокойнее. — Это рандом. У Юнджи он был прямо под левой грудью, и змея постоянно утыкалась ей мордой в сиську, когда ела. — Зачем ему молоко, если он ест корм? — Хосоку хочется звучать удивленно, но он в стрессе, а от этого звучит совершенно никак. — Ему просто нравится корм, и он делает Сахарочка спокойнее. Молоко нужно ему для выживания. — Так они же, — Хосок неопределенно взмахивает кистью, показывая на вылизывающегося кота. — Бессмертные. — Без молока он перестанет проводить магию, будет страдать и заставить страдать меня, пока не отгрызёт мой сосок нахер. Без него он не сдохнет. Но и жизнью это назвать сложно. — Понятно. Тишина снова повисает, слышно только, как Юнги дышит. У него, кажется, практически случилась истерика. Хосок кивает за стол, Юнги обречённо садится и жестковато затаскивает кота к себе на колени. Этот кот очень злобный, но Юнги он ничего не делает, тот может гнуть его хоть пополам. Наверное, это и есть привилегия хозяина перед фамильяром, понимающим всё, что происходит. Этот кот по приказу Юнги может, словно цепной пёс, вскрыть кому-нибудь горло, если будет настроение. — И тебе не больно? — зачем-то продолжает спрашивать Хосок. Сказать, что ему не интересно — значит безбожно соврать. — Сосок прямо как на груди? — Да. Немного, у него язык шершавый, — Юнги широко гладит голову Сахарочка и давит на неё, когда он тянется понюхать тарелку, которую Хосок поставил на стол. — Ты уже облопался, хватит. — А какое это молоко на вкус? — Хосок! — Я просто спросил! — Откуда я знаю? — пыхтит Юнги. — Я не пробовал своё молоко. — И сестра не пробовала? — Конечно, нет! Это же молоко для фамильяров! Хосок приподнимает бровь, без слов спрашивая «и что?». Юнги смотрит на него, как на извращенца. Но это нормальная ситуация и нормальные темы. За три месяца они, два парня до тридцати, успели обсудить много чего: сексуальные предпочтения, бывших партнёров, и под вечер с вином и пиццей Юнги поделился даже, что долгое время спал со своей сестрой. Хосоку это было не удивительно, он догадывался по картинке Юнджи в воспоминаниях Юнги, что у них в эмоциональном плане всё было сложно. Подперев голову рукой, Хосок смотрит на Юнги очевидно не без намёка. Юнги смотрит на него без «нет» во взгляде. — Ты всегда ходишь в линзе? — спрашивает Хосок. — А ты всегда ходишь в гламоре? — передразнивает его Юнги. — Нет, снимаю на ночь, — Хосок показывает кольцо на пальце. Никто это кольцо с него снять не сможет, кроме него. — Зачарованное. — Это я понял, оно фонит магией. Я на ночь тоже линзу снимаю. — Как насчёт снимать её дома? С ней же, наверное, неудобно. Юнги молча жуёт, не отвечает. Он смотрит в тарелку. Хосок знает, что они давненько начали нравиться друг другу, как минимум как друзья. Им друг с другом комфортно: Хосок ничего не говорит на то, когда Юнги таскает странных людей домой и трахает их за стеной, всегда провожает за дверь и заглядывает за дверь Хосока. «Это ничего не значило, если что» — говорит, и Хосок знает, зачем он это делает. Но сердце Хосока разбить невозможно по многим причинам. Во-первых, он не влюблён в Юнги. Во-вторых, Хосок не из ревнивых, пока человек официально не станет «его». Сахарочек смотрит на Хосока, Хосок — на Сахарочка. Они оба знают, о чём он думает. — Да, наверное, — отвечает Юнги. Этим вечером они пьют чай в комнате Хосока, смотря новую серию Shameless. На Юнги всё ещё линза, но Хосок не давит. На Хосоке кольцо, и Юнги не давит тоже.

***

— Чёрт, чёрт, чёрт… — Что-то случилось? Хосок выглядывает из своей комнаты на голос Юнги и, пожалуй, на то, как сильно он хлопнул дверью. Хаотично срывая с себя кеды, Юнги выглядит особенно потрепанным: тонкая чёрная стрелка на его правом глазу чуть стёрлась, кудри взлохмачены, под глазами синяки. — Да, Гахён зачем-то согласилась и приняла заказ на один обряд. Гахён — подруга Юнги с работы. Тоже ведьма. Такая же повёрнутая на деньгах, как и он. — И что? — Хосок повисает на двери. — Пусть проводит. — Это мой обряд, — ворчит Юнги. — Так откажись. — Она уже приняла оплату. — Так верни, — Хосок не понимает, в чём проблема. — Нет, так нельзя, это плохая примета, — а Юнги продолжает ворчать. Вздыхая, Хосок смотрит, как Юнги достаёт из сумки бумажные пакетики. Даже спрашивать не будет, что он в них притащил. В прошлый раз были крысиные хвосты, и узнал это Хосок потому, что нашкодивший Сахарочек, держа два крысиных хвоста во рту, прятался у него в комнате. Хосоку иногда кажется, что фамильяр просто прикидывается этаким «обычным котом». — И в чём сложность? — искренне желая помочь, спрашивает Хосок. Никогда не для галочки. Не с Юнги. — Мне нужен фейри. — Так у тебя есть один, — Хосок делает наигранно-надменное выражение лица и указывает на себя. — Ты не понимаешь, — резко оборачиваясь, смотрит на Хосока Юнги. Хосок готов поклясться, что Юнги смотрит с каким-то сожалением, — для чего мне нужен фейри. — А ты даже не представляешь, сколько всякого дерьма я сделал и видел за жизнь. Это что-то настолько ужасное? Хосок уверен, что ничего страшнее, чем сожрать душу умирающего в машине скорой человека, не может быть. Хосок делает это только тогда, когда уверен — он точно умрёт, железно, ни единого шанса на спасение, или ловит самый последний вдох, забирая через него своё собственное ведьминское молоко. Он уверен, что всегда чувствует смерть верно и никогда не убивал тех, кого ещё можно спасти. Но такое не расскажешь в больнице — это противозаконно, да и кто его, слуа, послушает? Хорошо, что в паспорте ещё не пишется, какой ты тип фейри. Такой закон только ввели на рассмотрение. Интересно, блин, как это будут проверять. Наверняка для этого наймут ведьм в штат дознавателей. Юнги кусает себя за губу, чуть нервно оглядывает Хосока. Хосок не закрывается, только для удобства складывает руки на груди, а плечом приваливается к дверному косяку. Он смотрит на Юнги, смиренно ожидая его вердикта. Хосок никогда не торопится: не торопился, когда пьяный Юнги мялся своими губами возле его губ, думая, целовать или нет. Не поцеловал. Не торопился, когда Юнги мялся, невнятно бормоча что-то про сходить куда-нибудь когда-нибудь. Не пригласил. Юнги пасует, а Хосок ждёт, когда тот будет уверен на сто процентов. Но почему он не уверен — Хосок всё ещё не знает. — Да, это ужасно, — признается Юнги, зажимая переносицу. — В отношении тебя — ужасно. — Рискни, — улыбается Хосок. — Это секс. — Что — секс? — Хосок хмурит брови, улыбка становится странной. — Для ритуала, — продолжает Юнги, отводя взгляд. — Для ритуала нужен секс. Всё эти ноунеймы за стеной обретают внезапно совсем другой смысл. Хосок дрочил, представляя Юнги очень ебливым, постоянно заведённым, буквально помешанным на сексе, горячим, открытым, а Юнги… Просто работает. У Хосока меняется выражение лица. Оно становится таким, будто Хосок увидел то, что было для него закрыто почти тридцать лет. Узнал самый страшный секрет. Или понял то, что так давно хотел понять. Наверное, ему должно быть как-то странно. Но ему не странно от слова совсем. — И тебе ужасно меня трахнуть? — смеётся Хосок. Ему и не странно, и не боязно, он видит, как Юнги смотрит на него. За этим «ужасно меня трахнуть» нет впервые за жизнь ни одного комплекса. Юнги не шарахается от него. Юнги, наоборот, временами очень долго разглядывает его, и Хосок знает, что смотрит Юнги на что-то красивое, а не ужасное. — Да, потому что у нас с тобой всё хорошо. И я не хочу это портить. — Поверь, секс по работе для меня — нормальная тема. Юнги издаёт невнятный звук. Они стоят напротив друг друга, расстояние один небольшой прыжок Сахарочка. Кот сидит и смотрит на них тоже — тоже ждёт, потому что во всех ритуалах принимает участие и фамильяр. Кивнув за собой, Юнги ведёт Хосока в свою комнату, и Хосок впервые заходит в неё. Ощущения тут совсем другие, пахнет по-другому: растениями, маслами, сложными ароматами, как будто в комнате живёт парфюмер, не парень двадцати семи лет. Со стула снимается сложенная ткань, Юнги расстилает её — сложный узор в круге. Не пентаграмма, а вышитая вручную мандала. Хосок улыбается, представляя себе секс в этом, заводится от одной мысли о себе в ведьминском обряде. — Тебе нужно будет снять гламор. И Хосок даже не испытывает ничего страшного по этому поводу. Он смотрит на Юнги без боязни показаться перед ним таким, какой он есть. Хосок видел в ванне иногда забытый контейнер для линз, и он знает, что Юнги носит только одну линзу — сто процентов, не две. Он знает, когда подходишь к Юнги справа, он не замечает. Он всегда поворачивается так, чтобы видеть левым глазом — у Хосока медицинское образование, он обращает внимание на многие вещи, связанные с человеческим телом. В комнате Юнги целая куча плавающих в колбах трупов: банки с зубами, ногтями, волосами. У него здесь свой личный склеп, украшенный неоновыми трубками, суккулентами в горшках, фикусом. Эта комната была бы идеальной для фотографий в инстаграм, коротких видео в Тик Ток, но Юнги держит её как своё болотное логово. Хосок уверен, что он не найдет ничего страшного в том, чтобы увидеть фиолетовые щупальца, растущие из рёбер. Если Юнги ещё не увидел их, посмотрев сквозь гламор. — Я помогу тебе на кое-что взамен. — Ты же понимаешь, что это будет плата за секс? — усмехается Юнги. — Мы оба понимаем, что это не просто секс, — Хосок кивает с вызовом. — Я хочу попробовать твоё молоко. У Юнги падает с губ усмешка. Он выглядит смущённым. Хосок уже знает его смущение, оно молчаливое. Юнги не топает ногами, не алеет, кроме того раза с котом. Он зажимается, становится меньше, но сейчас Юнги расправляет плечи и кивает. — Окей. Но с котом, если он поймет, что ты пил его молоко, будешь разбираться сам. — Мы с ним договоримся, — ухмыляется Хосок, оглядывая Юнги. Когда Хосок заселялся в эту квартиру, он представить себе не мог, что Юнги — ведьмак, специализирующийся не на зельях, не на банках и склянках, не на гаданиях по картам и ладони, а ритуальной, кровавой, грязной магии. Магия физики, тела, прикосновений, черпание сил из кого-то другого. Когда Хосок заселялся в эту квартиру, он бы не подумал, но сейчас это так хорошо ложится на Юнги, как хорошо лёг бы Хосок — ему идёт быть таким. Это есть и в нём, и в его сестре, только сексуальность их разная. В Юнги она чистая, идёт от его красоты, какой-то феминности, убойно сочетающейся с низким голосом и широкими плечами; в его сестре — от опасности, острых черт, о которые резаться можно. Юнги говорил, что Юнджи прекрасная боевая ведьма. Про то, что он — ведьма ритуалов — Юнги умолчал. Хосок поддевает край своей футболки и снимает её, бросает на кровать. Юнги не краснеет, но ловит короткий ступор. Это не любовь, но смотря на Юнги, Хосок знает, что это отличный шанс сблизиться с ним по-другому. Не как соседи, не как знакомые, не как друзья и, может быть, даже больше, чем любовники. Стать новым «всем» для Юнги — в том же полном принятии, принимать любое его безумие. Потому что Хосоку кажется, прожив с Юнги в одной квартире, он теперь знает о нём достаточно, чтобы быть согласным на всё. — В конце концов, — пожимает плечом Хосок и кладёт ладонь на затылок Юнги, подтягивая его к себе, — я кормлю его по утрам.