чудовище

Целуется Хосок глубоко и властно. Юнги открывает рот, не сопротивляясь, и закрывает глаза. Он ни черта не подготовил к ритуалу, он только расстелил ковёр, но он забывает о работе, когда язык Хосока широко вылизывает его собственный. Юнги представлял это много раз, не думал об этом всерьёз, потому что отношения у него никогда не складываются, постоянно надламываются. Портить хорошую дружбу в пользу сомнительного удовольствия секса по любви — не для Юнги. Но в руках Хосока нет любви, когда его ладони хватают бока, прижимают грудью к своей обнажённой груди, стискивают, будто давая понять, каково это — быть с ним. Тут нет «любви», нет того, что может разрушить дружбу — какой-то неясности, нелогичности, непоследовательности. Соседи с привилегиями — Юнги назвал бы их так, если бы хотел давать им название. Дверь закрывается прямо перед любопытным носом кота, Хосок толкает её пяткой и захлопывает. Он смеётся от того, как Сахар приглушённо шипит. Хосок роняет на кровать, неловко забирается сверху. Хосок только с виду маленький: средний рост, тонкие кости, узкие плечи, но, когда он ложится сверху, он закрывает собою всё. Его небольшой вес приятно давит, острые тазовые кости упираются, и Юнги нравится, как их углы ощутимо сталкиваются друг с другом. Острое колено — в бедро Хосока, острый локоть — между его лопаток, острые пальцы Хосока сминают мякоть бедра, и это единственная разница. Юнги мягкий, Хосок — сухой; Юнги видел его без одежды, но не чувствовал своими пальцами раньше. Будто ни грамма лишнего, Юнги проводит по подтянутым рукам, очерченным мышцам на плечах. Запускает пальцы в волосы и наклоняет голову, целует глубоко и долго, пока Хосок возится с пуговицей и ширинкой. Юнги не хочется отдавать Хосоку своё молоко, не хочется проводить никакие ритуалы, хочется просто целоваться на постели, лениво дрочить. Попробовать руки Хосока везде, на каждом сантиметре своего тела. Провести языком по его крепкому животу, по длинной тонкой шее, выступу кадыка. Отрываясь, Юнги уже дышит тяжело. Он быстро заводится. — Я так тебя и представлял, — тихо посмеиваясь, Хосок выуживает ноги Юнги из джинсов. — Ты меня представлял? — Юнги приподнимается на локтях, сгибает колени, помогая Хосоку раздеть себя. — Ага, когда ты трахался тут в своих пентаграммах. Представлял, что ты любишь секс. — Я люблю его, — Юнги усмехается. — И что заводишься с пол-оборота. — Меня лапает горячий парень, а мне нет тридцати. Как по-твоему я ещё должен заводиться? Трусы летят за спину Хосока. Юнги смотрит точно в глаза, а Хосок смотрит не так пристально, вместо этого он опускает взгляд, показательно оглядывает Юнги, сидя между его ног. Юнги в одной футболке, на его теле нет волос — он гладкий везде, и Хосоку это нравится ещё больше, чем концепт наличия соска с молоком. Хосок поджимает губы, облизывает их. Он проводит ладонью по бедру до колена и от колена до лодыжки. Гладко. — Так вот что ты делаешь в ванной в полной тишине, — прыскает Хосок. Юнги закатывает глаза и откидывается на подушку, раскидывает руки на своей узкой кровати. — Ещё пожалуйся. — Мне всё нравится. Хосок раздвигает ноги Юнги, видит, что бёдра его напряжены, а взгляд отведён в потолок. Ему сложно, но его член напряжён, и Юнги ничего не говорит. За время, пока они живут вместе, Хосок понял, что если Юнги что-то не нравится — он никогда не будет молчать. Сосок возле паха выглядит как бесцветная родинка, если бы не небольшой ореол вокруг него. Сосок розовый, такой же, как у Юнги на груди, и Хосоку становится очень странно — так неловко, жарко, как будто он застукал Юнги за страшным непотребством. Хосок не знал, что у ведьм есть сосок для фамильяров, и сейчас всё его восприятие реальности переворачивается, когда он проводит пальцем по нежной коже. Юнги вздрагивает, сосок напрягается. — Совсем как настоящий. — Он, блять, настоящий. Хосок коротко смеётся и осторожно сжимает его пальцами, как будто может отпасть, а Юнги тут же сводит колени. Под сильным движением руки Хосока, он снова раздвигает ноги, и Хосок видит, как на соске проступает белая густая жидкость. Молоко. Один взгляд на Юнги, чтобы понять, что ему стыдно. Его лицо краснеет, покрывается пятнами шея. Хосок чувствует себя последним маньяком, потому что его это заводит. Это самая правильная реакция, которую Юнги мог ему дать. Хосок ложится и накрывает губами сосок, ни о чём не жалея. Над головой раздается сдавленное сквозь губы мычание. Хосок сжимает губы, обхватывает ими сосок и тянет в себя. Вкус молока почти не чувствуется — его слишком мало, и тогда Хосок, стискивая бедро Юнги, чтобы не думал сводить ноги, напрягает губы сильнее, двигает ими ритмично, тянет, будто из трубочки. — Блять, — вздыхает Юнги. — Блять, блять, блять. Молоко не идёт сразу. Хосок лижет языком, прикусывает кожу вокруг, кусает за бедро, улетая от того, что он делает. Это полное сумасшествие, хуже, что ему это нравится — он сумасшедший. Ладонь Юнги плотно прижата к лицу, его член вздрагивает на слабом укусе в бедро. Юнги снова вздыхает, и Хосок наконец-то чувствует первые вязкие капли на своём языке. На вкус словно сахарная вата, тут же тают во рту. Следующая порция молока, когда Хосок тянет сосок в себя, куда более жидкая — будто вода с привкусом молока из магазина, но куда слаще, и Хосоку кажется, что оно похоже на ореховое. Самое отвратительное, что оно ему нравится. Это ведьминское молоко, не женское, не грудное. Оно нужно для кормления личных демонов. Хосок почти ничем не отличается — он создание тёмной магии, его душа гнилая, он родился с изломом в ней, чёрт знает, куда попадают после смерти такие, как он. Ему нравится молоко Юнги, потому что он, как и его кот, в каком-то смысле мертвы. — Хосок. Хосок открывает глаза, медленно отрываясь от соска, смотрит на Юнги. Тот дышит загнанно, почти задыхается, лицо его красное. Красные уши, шея в пятнах, он смущён настолько, умрёт сейчас от гипервентиляции. Хосок усмехается и берёт мошонку Юнги в ладонь, мягко сжимает её. — Ты хочешь, чтобы я перестал? — Я не знаю. Юнги скулит эти слова, чуть выгибаясь на кровати и разводя ноги сильнее. Из соска продолжает течь жидкое, чуть белое молоко, почти прозрачное. Хосок широко проводит языком, собирая его по ноге. Послевкусие от него миндаля и мёда, чего-то странного, неестественно сладкого, далеко не Tetra Pak. — Тебе плохо не станет? — Я переношу лактозу, в отличие от тебя, — Хосок улыбается, носом утыкаясь в сухожилие на бедре, снова языком проводит по ноге, ладонью сжимая Юнги. Член Хосока больно упирается в ширинку, но приятно зажат весом и кроватью. У Юнги стоит крепко, и Хосок почти не думает, когда распахивает рот и накрывает пах Юнги губами. Хосок умело вбирает член в рот, языком и рукой направляет за щеку, плотно сжимает губами, прикрывая глаза от того, как несдержанно выстанывает его имя Юнги. Хосок не успевает сделать и двух движений головой, направить член в горло, как Юнги зовёт его снова, на этот раз оттягивая за волосы. Краснота на лице Юнги совсем другая. Не смущенная. Он дрожит, покрыт испариной, кудряшки прилипли ко лбу. Юнги выглядит охуенно, как будто его трахали только что, как будто долго не давали кончить. Выражение лица Хосока вопросительное, он не понимает, почему Юнги остановил его. — Ритуал. — Чёрт, может, нахрен твой ритуал? — просит его Хосок. — И на втором заходе? — Второй заход? — прыскает Юнги. — Я после первого пойду замаливать грехи в церковь. Под смех Хосока, Юнги поднимается на кровати. Он в одной футболке, натягивает её ниже, пытаясь прикрыться, но Хосок уже видел всё: гладкую кожу, сосок, из которого сейчас по внутренней стороне бедра течёт молоко, подсыхая. Хосок тяжело сглатывает, откровенно разглядывая круглые ягодицы Юнги, а Юнги чувствует это своим затылком. — Не пялься. Хосок продолжает смеяться. Юнги открывает дверь, выходит за неё, и в комнату тут же влетает кот, весь взъерошенный, с торчащим трубой хвостом. Он панически оглядывает комнату, как будто Хосок мог здесь что-то сломать, но в итоге его злой взгляд просто замирает на Хосоке, сидящем на кровати. Взгляд у кота… Осуждающий. — Чего тебе? — спрашивает Хосок, кивая на Сахарочка. — Я трахну твоего хозяина. И ты ничего с этим не сделаешь. Сахарочек издаёт пронзительный и очень противный «мяу», показывая свои небольшие, но острые клыки. Хосок поднимает открытые ладони. — На кошачьем не разговариваю. Может, это всё возбуждение и адреналин, ощущение обладания, поэтому Хосок не боится кота, как опасался его в первый месяц. Кот ещё несколько секунд смотрит на него и уходит к расстеленному ковру, заваливается на него на бок, но не теряет интерес к Хосоку, продолжает смотреть с неудобно поднятой головой. Юнги возвращается в комнату, Хосок не сразу понимает, что именно изменилось в его лице. Одного беглого взгляда не хватает, чтобы понять, почему правый глаз прикрыт волосами. Юнги мнётся возле двери, смотрит на Хосока как будто бы неуверенно, как будто ждёт первого шага навстречу, натягивая футболку вниз. Хосок делает это — ему никогда не было сложно подходить первым. Он встает к Юнги вплотную, пальцами зачёсывает его растрепанные волосы назад и смотрит в глаза. Один глаз — правый — ожидаемо бесцветный. Бело-голубой, с лопнувшим поплывшим зрачком, с неровной линией радужки. Слепой. Улыбаясь, Хосок берёт Юнги за щеки. — Ты самый красивый. Он целует Юнги медленно и недолго, двумя сильными движениями языка ласкает его рот. «Ты самый красивый» — чистая правда, потому что ещё никого красивее Юнги Хосок не встречал. И может это предвзятое отношение, но он видел его всяким: заспанным, опухшим, бледным, накрашенным, без макияжа, в одежде домашней и на выход. Видел всяким. Полуголым после душа, в одном белье после сна, стоя над кофеваркой. И Юнги всегда был красивым. Вряд ли он считает так же, пряча свой глаз за линзой. Отрываясь от губ, Хосок опускает ладони на ягодицы, сжимает их и сильно шлёпает. — Ритуал, ага? — Ага, — запыхавшись, отвечает Юнги. — У меня сейчас член отвалится. — Приделаешь обратно. Что для этого нужно? Члены тигров, мозги золотых рыбок? Юнги низко хохочет, но на вопрос не отвечает, и у Хосока остаётся странное ощущение, что он угадал. Наблюдая за тем, как Юнги быстро намешивает что-то в деревянной миске, Хосок снимает носки и джинсы. Ему неловко оставаться полностью голым, но куда более неловко смотреть на кольцо. Кольцо смотрит на него в ответ. В отличие от кота, кусок платины не осуждает его. Юнги говорил, что гламор нужно будет снять, и почему-то Хосоку кажется, что свою линзу Юнги снял из солидарности. Чтобы быть на равных. Одно уродство на другое. Расставив свечи, зачем-то поместив на стеклянную подставку кусок кварца, бросив голубой флакон смазки, Юнги встает в середину мандалы, возле кота, но так не сексуально подпихивает его ногой в сторону. Сахарочек переползает с середины на край, снова растягивается на боку и замирает, а Юнги разводит руки в стороны, взглядом приглашая Хосока внутрь. То ли круга, то ли себя. Хосок усмехается. Обычные люди опасались того, что у него есть — четыре щупальца, по два на каждый бок. Но Юнги — не обычный человек. У Юнги на полке возле кровати стоит банка с человеческими глазами, у Юнги вокруг ковра-мандалы расставлены свечи, а в миске только что сгорел порошок из невиданного Хосоком дерьма. Он даже спрашивать не хочет, чьи сердца только что перемалывал Юнги. Поэтому, он подходит молча, чувствуя себя, как на сеансе экзорцизма. Пока что не понимая, в роли кого: священника или одержимого. — Что мы сегодня колдуем? — спрашивает Хосок, забираясь ладонями под футболку Юнги. — Ты посмеешься, но… Защиту от магии фейри, — у Юнги довольное выражение лица. — Ах, вот как. Задирая футболку, Хосок плотно проводит по рёбрам вверх. — Ты уверен, что мне нужно его снять? — Уверен, — отвечает Юнги. Хосок тянет Юнги на пол, ложится на него обратно. — Что мне нужно делать? — Просто делай со мной всё, что хочешь. И это самое, блять, горячее, что Хосок слышал в своей жизни. Он не спрашивает второй раз, просто срывает с пальца кольцо, но не бросает его в сторону, а бережно откладывает за пределы ковра. Гламор спадает почти сразу, распадается магия на Хосоке: нога перестаёт болеть, выплачивая свою компенсацию за чары, а щупальца снова обретают материю. Хосок ощущает их всегда, даже когда чары скрывают их, но не может использовать, не может прикоснуться руками. Мышцы натягиваются, будто заново пропускают из себя фиолетовую кожу, чуть розовую на внутренней стороне, где мелкой россыпью множество присосок разных размеров. Юнги не смотрит вниз, он смотрит в глаза, и когда его ладони ложатся на плечи, а руки уверенно обхватывают за шею, Хосок понимает: ему не нужно любить своё тело, его будет любить Юнги. Щупальца обхватывают вокруг тощих бёдер, разводят его ноги шире, ладонями Хосок упирается по бокам от головы Юнги, а тот даже не вздрагивает, как щупальца втягивают его кожу. Хосок целует отрывисто, жестковато, будто пытается вытянуть воздух из лёгких Юнги. Свечи вокруг тревожно колышутся. С первого поцелуя всё начинает ощущаться по-другому. Руки Юнги становятся жестокими, они сжимают плечи Хосока совсем не так, как на кровати. Грубо, сильно, до несдержанного вздоха, — останутся следы. Пальцы снова хватают за волосы, но на этот раз тянут назад, и Юнги отпускает их, когда Хосок мычит сквозь плотно сжатые губы. Юнги полосует ногтями по груди Хосока, и его ногти внезапно — кошачьи когти. Острые, тонкие, Хосок больно шипит, сутулится, смотрит на алые порезы на своей груди, которые тут же затягиваются. У него никогда не было такой регенерации, а ещё его член никогда не был в ведьминской пентаграмме. Магия уже работает, и вот она какая — красная. Юнги тянет окровавленные пальцы в рот, погружает их до самых костяшек, и Хосок тяжелее дышит не от представления, как хорошо Юнги сжимается вокруг его члена, а как он, наверное, глубоко этот член сможет взять в горло. — Ты любишь пожёстче? — спрашивает Хосок, жмурясь. — Нет, — в его голосе Хосок слышит усмешку, — это ты так любишь. Чёрт. Ладони Юнги опускаются на таз Хосока и давят вниз, опуская его ягодицами к своему паху. Чёрт. — Нет, блять, — выдыхает Хосок, открывая глаза. Щупальце рефлекторно бросается к горлу Юнги, ныряет под его шею и оборачивается вокруг, не стискивая до нехватки кислорода, но предупредительно сжимая. — Если ты знаешь, как я люблю, — Хосок говорит это, почти прижимаясь носом к носу, смотря в глаза с огнём в своих. Со злостью, присущей то ли ему, то ли его виду. — То ты знаешь, что я не хочу быть снизу. Бровь Юнги приподнимается. — Но ты любишь, когда тебе всё достается непросто. Откуда, блять, он знает? Крупная ладонь Юнги, протиснутая между телами, сжимает член Хосока до искр перед глазами. Припав к губам, Хосок не целует, но вздыхает снова, тихо стонет в подобие поцелуя. Языки соприкасаются, Юнги ведёт кончиком языка по контуру губ и его не смущает, что его бёдра и горло сжаты щупальцами, силы в которых хватит переломить его кости. Как же он, блять, нравится, — думает Хосок, сдерживая себя, чтобы не раздавить Юнги. Магия это или нет, что он всё знает, читает тело как открытую книгу, но хуже быть не может, когда Хосок начинает злиться. Он видит движение сбоку, взгляд стреляет в кота, который неслышно сел. Его внимательные жёлтые глаза рассматривают Хосока. — Этот извращенец всегда смотрит? — Только когда ему нравится, — хмыкает Юнги и, вторую ладонь опустив на затылок Хосока, выдыхает в губы: — Возьми меня так, как нравится тебе. — И ты даже не будешь драться за место сверху? — а Хосоку это нужно меньше всего. — Я же тебе говорил, что у меня член отвалится сейчас. — Чёрт, точно, детка, — смеётся Хосок, но ему вообще не смешно. — Прости меня. Щупальца расслабляются, и Хосок одним движением руки переворачивает Юнги на живот. Тот вздыхает, перебирает ногами, встает на колени, но Хосок кладет ладонь между его лопаток и давит вниз. — Высоко не поднимайся. Делай свою магию. Фиолетовый и розовый хорошо смотрятся на белом. Щупальца расползаются по телу Юнги, обвивают его бёдра, одно оборачивается вокруг шеи, другое — вокруг плеча. Юнги в ловушке, а Хосок смотрит сверху вниз, раскатывая кондом по члену и думая, насколько жёстким он может быть. Насколько нравится Юнги, как именно он любит, от чего он кончит быстрее. Его сиреневые кудряшки — такая огромная ложь. В глазах дьявольщина, а Хосок ведётся на острые колени, худые бёдра, понимая, что человек под ним может силой мысли оттолкнуть его к стене. Силой своего взгляда приказать развернуться, и Хосок подчинится — это не магия, не борьба за место сверху. Юнги не нужно показывать, кто здесь главный, чтобы Хосок понимал это. Щупальце заламывает руку Юнги назад, под его резкий вздох. Он падает на свободную, упирается на предплечье, покорно опустив голову. Член Хосока дёргается от вида Юнги в такой позе. Рука выломана, капкан закручивается вокруг его горла туже, не мешая дышать. Магия Хосока не навредит Юнги — не ведьме, способной поджечь эту комнату на сильных эмоциях, а Хосок не жар-птица, уязвим к высоким температурам. Юнги поворачивает голову набок, из-за плеча смотрит на Хосока. Здоровый глаз Юнги затянут чёрным. И Хосок теряет самообладание. Ладони крепко удерживают Юнги на месте, пока Хосок берёт его. Юнги стонет так, будто ему больно, но его ноги пытаются разъехаться, и щупальца помогают — двигают их в стороны. Свечи горят сильнее. Хосок смотрит в глаза кота, и его не пугает, что кошачьи зрачки расползлись на всю радужку, затянуты чёрным так же, как глаз Юнги. Это было бы страшно, подумать всерьёз, какое чудовище стонет под ним, раздвигает ноги, отдаётся как в квартале красных фонарей, но Хосоку настолько не жутко, что он не представляет больше секса без этого — без проклятой магии. Что-то происходит, дело не в свечах. Хосок глубоко толкается и замирает от того, как что-то прошибает его позвоночник электрическим импульсом, схватывает в груди как будто в инсульте, стискивает его со всех сторон так сильно, что он не может дышать. Его спина гнётся над Юнги, щупальца выкручивают его сильнее, передавливают горло. Юнги хрипит под ним, но не просит быть нежнее, — стонет, дрожит, Хосок не видит его лица, только выгнувшуюся поясницу. Точку соприкосновения тел, собственный член между ягодиц Юнги: картинка достойная того, чтобы быть сфотографированной. Из груди, из самого сердца вытягивает жизненные соки; Хосоку кажется, что Юнги убивает его, но запах смерти не стоит в воздухе, только секс и лаванда. Вместе с ощущением выжатой, словно вода из тряпки, энергии, накатывает жар, разматывающий мышцы и ослабляющий хватку щупалец до момента, пока Хосок не собирается снова. Огонёк на свечах уменьшается, кот машет хвостом, переводя свой взгляд на Юнги — они будто ментально общаются. А Хосок возвращается в реальность, когда Юнги подаётся задницей назад. — Хочешь больше? — с тяжелым выдохом спрашивает Хосок. — Ты не в порно, — Юнги звучит так же тяжело, но саркастично. Хосок и правда не в порно — такого порно не снимали. Щупальце, что обхватывало бедро Юнги, пробирается между ног и обвивает член. Стон из Юнги вырывается надломленный, скомканный, голова тут же падает лбом в предплечье, и Хосок выбирает быть милосердным — отпустить вторую руку Юнги, дать ему больше опоры. Его милосердие — такая же шутка, как покорный внешний вид парня под ним. Щупальце ложится поперек груди, прилипает к соскам и втягивает их в себя. Юнги мучительно стонет, Хосоку слышится тонкое «хватит», но оно слишком тихое, чтобы воспринять его всерьёз. — Ты, бля, ещё больший извращенец, чем я, — вздыхает Хосок от того, как член Юнги сочится, сжатый щупальцем. С горла, то кончиком касается губ, а Юнги, будто в прямое подтверждение слов, открывает рот, берёт щупальце на язык. Он целуется с ним, тянет губами, вылизывает языком и задыхается, когда ожидаемо то ныряет в рот глубже, до самого горла, но без мягкого предупреждения скользит глубже. Юнги давится, пытается уронить голову ниже, увильнуть, и Хосок хватает его за волосы, удерживает на месте. «Не в порно, да?» — ему хочется спросить, не двигаясь внутри Юнги, замерев и сорванно дыша от хаотично сжимающихся мышц вокруг члена. Щупальце идёт глубже, в горло, по пищеводу вниз, забивает Юнги глотку собой. Хосок представляет слёзы на лице, представляет кайф, потому что не было бы его — когтистый кот вспорол бы Хосоку шею. Но Хосок никогда не находил в себе излишнего садизма: Юнги начинает задыхаться, Хосок тут же выуживает щупальце из него. Вздох такой, будто Юнги не дышал вечность. Он закашливается, ругается, почти плачет, пытаясь свести колени, и нет просьбы более открытой — ему нужно не так много, чтобы кончить. Хосок зажимает его щупальцами снова, фиксирует на месте, отпускает голову и, удерживая за таз, наращивает темп, выбивая из Юнги короткие тихие вскрики. Уже не просьбы, не ругательства — на них просто нет сил. Но остались на ритуал: Юнги вытягивает руку, касается руками кварца, и на глазах Хосока, распахнувшихся от ужаса, из расколовшегося куска камня выскакивает живая, подвижная чёрная слизь. — Твою мать! Хосок шарахается назад, член влажно выскальзывает из Юнги под его громкий, разочарованный стон. Щупальца обмякают, оборонительно возвращаясь ближе к торсу. — Хосок, блять! — голос у Юнги сильно охрипший, сдавленный. — Что это за хуйня?! Юнги оборачивается. Его чёрный взгляд почти злой. — Я, может, потом тебе объясню? Хосок недолго смотрит на колышущуюся чёрную жижу, к которой подобрался и теперь обнюхивает Сахарочек. — Господи… да, ладно… Надеюсь, он не будет её жрать? Блять, — Хосок коротко жмурится, — конечно же, он будет её жрать. Шёпотом извиняясь, проводя ладонью по спине Юнги, Хосок возвращается к нему руками, телом, щупальцами. Обнимает ими, скручивает куда нежнее, доводит до оргазма несколькими глубокими, плавными движениями внутрь, но крепкой хваткой присосок на члене. Когда кот слизывает последнюю каплю чёрной слизи, свечи возгораются сильнее, и так же резко затухают, когда Хосок кончает с низким грудным стоном. В комнате остаётся только сиреневый неоновый свет и запах лаванды. Юнги заваливается на бок, Хосок падает рядом с ним. Они почти синхронно переворачиваются на спины, дышат вразнобой, но одинаково загнанно. Глаза у Юнги не сразу возвращаются к норме. Хосок следит за тем, как плавно уходит чёрный со склеры. — Тебе обязательно трахаться для этого? Юнги странно улыбается. — Нет. — Тогда зачем? — Мне нужны сильные физические ощущения. Такие, чтобы отключалась логика, включалось… Юнги кладет ладонь на грудь. «Сердце». Но это не совсем то, что он имеет в виду. Хосок понимает. Включалась магия, идущая откуда-то изнутри. — Оно. Так что меня можно, например, избить. Но я предпочитаю кончать, а не блевать зубами. Хосок смеётся, пихает Юнги коленом в бедро. Они так и лежат, глядя в потолок. Сиреневый неон блестит на нём, колени соприкасаются друг с другом, свечи перестают жарить, от них ощущается только тепло. Хосок тянется к кольцу, чтобы нацепить его обратно, не смущать Юнги разбросанными по полу щупальцами, но стоит Хосоку поднести кольцо к пальцу, как Юнги перехватывает его за запястье. — Не надо. Они смотрят друг другу в глаза. У Юнги один глаз из двух — он смотрит им, не прикрывая волосами слепой. Видит Хосока не наполовину, а полностью: дурные привычки, странные привычки, привычки полезные, его несовершенное тело, и не бежит, не отводит взгляд. Не смеётся, смотрит спокойно, расслабленно и совершенно как обычно. Хосок устал от гламора по-своему, устал в качестве платы отдавать одну из конечностей раз за разом, устал носить кольцо даже дома и, откладывая его в сторону, он ни о чём не жалеет. Кончик щупальца забирается на живот Юнги, клеится над пупком, Юнги приоткрывает рот, сердце Хосока замирает до момента, пока Юнги не произносит: — Я не боюсь щекотки, если что. Так что даже не пытайся.