Чуя Накахара — ты мой маяк

«Любому началу приходит конец,

Но каждый конец — это только начало,

Любые поступки имеют свой след,

Но каждый поступок кому-то мешает»,

— Танисия (песня Кто-то).

***

— Мори-сама, вы уверены в своём выборе? — голос младшей сестры дрогнул от сомнения. — Может, взять кого-нибудь… попроще? Я понимаю, ваше сердце великодушно, но этот Дазай… — её взгляд, острый и неодобрительный, скользнул по фигурке у окна, где маленький маг воды заставлял капли плясать в солнечном луче, сплетая их в причудливые, ни на что не похожие узоры. — Он же, простите меня, конечно, один сплошной изъян. Совершенно необщительный. Молчун. Целыми днями ворожит над лужицами, будто они ему роднее живых людей. Вообразил себя, видите ли, исключительным.       Мужчина в белоснежном халате позволил уголкам губ приподняться на мимолётную долю секунду. Но в его глазах, тёмных и невозмутимых, вспыхнул недвусмысленный интерес — холодный, аналитический, как блеск хирургического скальпеля. Где его коллега видела «изъяны», Огай Мори различал чистый, неогранённый потенциал. В этом мальчике с глазами-хамелеонами и странным, почти интимным диалогом со стихией он угадывал не проблему, а многообещающий инструмент. — Поспешные выводы — признак узости мышления, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой весомостью, что сестра невольно выпрямилась. — Одарённость редко уживается с обыденностью. И нет ничего предосудительного в том, чтобы игнорировать футсуу. — Совершенно с вами согласна, Мори-сан.       Голос прозвучал прямо за спиной у младшей сестры, заставив её вздрогнуть и испуганно вскрикнуть. Кое стояла, как воплощение безмолвного укора, и её взгляд, упавший на провинившуюся, мог бы обжечь. — А ты, — коротко бросила она, и ледяные слоги повисли в воздухе, — идёшь со мной. Мгновение — и её пальцы, цепкие и неумолимые, впились в запястье «болтуньи». Не дав той опомниться, Озаки потащила её прочь, прочь от улыбающегося врачевателя, прочь от его пронзительного, всевидящего взгляда. — До скорой встречи, милая Озаки, — окликнул он им вслед. Улыбка, заигравшая на его губах на этот раз, была подобна отражению луны в стоячей воде — прекрасному, но лишённому тепла, и от неё по спине побежали мурашки, а в груди сжался комок ледяного страха. — Кое-тян, куда мы? — девушка почти бежала, спотыкаясь, за своей наставницей, чьи каблуки отбивали на полированном полу гневную, безжалостную дробь. — Учиться уважать субординацию и фильтровать слова! — прошипела Озаки, решительным толчком загоняя подопечную в тесную, пропахшую антисептиком и старыми бумагами медсестринскую коморку.       Примерно час спустя, после суровых наставлений и знаменитых «правописательных пыток» Кое, новенькая была посвящена во все неписаные законы приюта на тихой улочке. Главный, первый и нерушимый: никогда, ни при каких обстоятельствах, не вступать в спор с врачевателем Мори. Или, если быть точнее, — с бывшим офицером Восьмого Подразделения «Портовых Дьяволов». — Тех самых Дьяволов, от чьего имени замирает сердце у всего преступного мира? — глаза младшей сестры стали размером с блюдца, а дыхание перехватило. Кое кивнула, кратко и мрачно. — Но там же… сплошь маги-монстры? — выдохнула девушка, чуть не опрокинув стул. — Хочешь переписать ещё один том по истории хирургии? Ульё-сан оставил здесь весьма объёмистый экземпляр, — голос Кое прозвучал сладко, но в её глазах вспыхнули опасные искры. — Нет-нет-нет! — девушка замахала руками, её пальцы, распухшие и покрасневшие от часов письма, ныли при одном только воспоминании. — Тогда слушай и запоминай, — понизила голос Озаки, наклонившись так близко, что младшая почувствовала запах её духов и старой книги. — Наш общий босс — не просто маг воды. Он — создатель уникальной техники. Техники абсолютного подчинения. — Так он… тот самый… — прошептала новенькая, и её тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь, будто в тёплой комнате вдруг повеяло сквозняком из подземелья. — Он чрезвычайно опасный человек, — голос Кое вдруг смягчился, в нём зазвучали почти материнские нотки. — Старайся не попадаться ему на глаза без дела. Держись рядом со мной — и твоя практика пройдёт быстро и гладко. А потом ты уедешь отсюда и постараешься забыть этот приют, как забывают дурной сон.       Несмотря на свой крутой нрав, вспыльчивость и железную дисциплину, Озаки Кое в глубине души была женщиной чуткой и глубоко заботливой. Её строгость была щитом, а гнев — инструментом, чтобы уберечь тех, за кого она чувствовала ответственность, от настоящих, бездонных темнот, таящихся за улыбкой человека в белом халате.

***

— Дазай Осаму? Голос прозвучал мягко, почти ласково, но вода в руках мальчика дрогнула, словно от удара. Огай Мори приближался беззвучно, как тень в белом халате. Его взгляд, тяжёлый и всепоглощающий, был прикован не к лицу ребёнка, а к танцующим в воздухе каплям — изучал каждое движение, каждый изгиб струйки с холодным восхищением коллекционера, нашедшего бесценный артефакт. Вода замерла на миг — прекрасный, хрустально-хрупкий узор, застывший в нерешительности. А затем, разом потеряв волю, рухнула в лужу на полу с коротким, звонким шлепком, похожим на всхлип. — Ой! Простите, пожалуйста, Мори-сан, я вас не заметил! — слова понеслись вихрем, сладкие и подобострастные. Маг-затворник, только что говоривший на тайном языке со стихией, исчез. На его месте стоял улыбчивый, немного виноватый, неестественно «правильный» ребёнок. Глаза, мгновение назад отражавшие глубину, теперь искрились наигранной живостью. — Помнишь наш последний разговор? — Огай слегка склонил голову, и в этом жесте была ложная, почти отеческая нежность. Луч света сверкнул на стеклах его очков, скрывая взгляд. — Конечно! — лицо Дазай озарилось искусственной радостью, слишком широкой, чтобы быть настоящей. — Вы... пошутили тогда. Что заберёте меня отсюда. В свою семью. — Улыбка на его губах дрогнула, превратившись в что-то горькое и потерянное. В этих словах витала не детская обида, а усталая горечь того, кто уже слишком часто слышал пустые обещания. Мори позволил паузе повиснуть, насыщая её тишиной. Потом его губы растянулись в тёплую, безупречную улыбку. — Позволь мне кое-что прояснить, мой юный друг. — Его рука плавным жестом извлекла из складок халата тонкую папку. Бумага выглядела кристально чистой, официальной, окончательной. — Я не шутил. Он присел на корточки, сравнявшись с мальчиком по росту, но не по силе. Папка легла ему на колени, как священная книга нового завета. — Читать ты пока не силён, — голос Мори снизошёл до доверительного шёпота, полного мнимого участия. — Так что я скажу тебе сам. Вот здесь, — он провёл пальцем по безупречным строкам, — написано, что все формальности улажены. С этого момента ты — Дазай Осаму, мой приёмный сын и наследник. А это, — палец переместился на другую строку, — означает, что уже сегодня вечером ты навсегда покидаешь эти стены. Огай поднял взгляд, и теперь его глаза, не скрытые больше бликами, смотрели прямо в разноцветные глаза мальчика. В них не было ни тепла, ни любви. Лишь тихое, бездонное торжество обладания и холодная уверенность хирурга, сделавшего безупречный разрез.

— Поздравляю, Осаму. Твоя новая жизнь начинается...)