Чуя Накахара — ты мой маяк

      Судья опустил флаг. — Начали!       Противники рванули вперёд — уверенные, натренированные, сыгранные. Маг огня выдохнул пламя, маг земли ударил ногой, посылая в Чую волну каменных шипов. Они работали как часы — огонь прикрывал землю, земля усиливала огонь, идеальная синергия.       Чуя даже не шелохнулся.       Шипы ударили в него — и рассыпались в пыль, не долетев. Пламя лизнуло кожу — и погасло, будто наткнулось на невидимую стену.       Осаму, стоявший в десяти шагах, рванул вперёд, создавая водяной щит, готовясь прикрыть, подстраховать, вмешаться. Но Чуя поднял руку — короткий, резкий жест, не оставляющий места для споров. Осаму узнал этот жест. Видел его раньше. Там, в особняке, когда отец отдавал приказы своим людям. Жест человека, привыкшего, что его слушаются беспрекословно. — Не надо.       Голос был плоским. Пустым. Чужим. В нём не было ни капли того тепла, с которым Чуя говорил «Осаму» по утрам. Это был голос, которым отдают приказы.       Осаму замер. Внутри всё похолодело. — Чуя, это не... — Я сказал — не надо.       Маг земли бросился в атаку, используя момент. Земля под ногами Чуи вздыбилась, пытаясь сбить его с ног, опрокинуть, раздавить. Тонны породы взлетели в воздух, обрушиваясь на него сверху.       Чуя исчез.       Просто — пропал. Смазался, как кадр в старом кино. А через мгновение оказался прямо перед магом земли — вплотную, лицом к лицу. Осаму моргнул. Он знал, что Чуя быстрый. Но это было нечто другое. Это была скорость, отточенная не на тренировках, а в переулках, где от скорости зависит жизнь. — Медленный, — сказал Чуя.       И ударил.       Один удар — открытой ладонью в грудь. Без пламени, без подготовки, без замаха. Просто толчок. Толчок, от которого взрослый здоровяк отлетел на десять метров. Осаму видел такие удары раньше. В досье, которые отец хранил в своём кабинете. В отчётах о ликвидациях. «Удар ладонью в грудь. Смещение рёбер, внутреннее кровотечение. Летальный исход через три минуты».       Маг земли отлетел на десять метров, проломил ограждение арены и врезался в защитный купол. Тот вспыхнул, гася инерцию, но здоровяк всё равно сполз по нему вниз, не в силах пошевелиться. Он хрипел, хватая ртом воздух, и на губах его выступила розовая пена.       На трибунах ахнули.       Маг огня — тот, что усмехался минуту назад — побелел. Но отступать было некуда. Он создал огненный шар — огромный, в полтора метра диаметром, раскалённый добела, и швырнул в Чую с криком, в котором было больше страха, чем ярости.       Чуя поймал шар голыми руками. — Что за... — выдохнул кто-то на трибунах.       Он держал его, как держат мяч. Смотрел, как пламя лижет его пальцы, запястья, руки. Без ожогов. Без боли. Без единой эмоции на лице. Осаму смотрел на это и не узнавал его. Тот Чуя, который засыпал у него на плече, который краснел от смущения, который громко ел лапшу — он исчез. Вместо него на арене стоял кто-то другой. Кого-то такого он видел в старых фотографиях, которые отец подшивал в досье. Люди с пустыми глазами. Исполнители. Те, кого посылают делать грязную работу, когда нужна не победа, а устранение. — Твой огонь, — сказал Чуя. — Он греет?       И сжал пальцы.       Шар лопнул, как мыльный пузырь. Искры брызнули во все стороны, но Чуя даже не моргнул. Тени заплясали на его лице, и на секунду Осаму показалось, что он видит там что-то — но нет. Только пустота.       Маг огня попятился, споткнулся, упал. Попытался подняться — ноги не слушались. Он полз по камням, оставляя за собой мокрый след — то ли пот, то ли слёзы, то ли всё сразу. Его пальцы царапали плиты, ногти срывались, оставляя кровавые полосы.       Чуя подошёл к нему. Остановился рядом. Посмотрел сверху вниз — и в этом взгляде не было ничего. Ни злости. Ни презрения. Ни удовлетворения. Просто... пустота. Пустота, которая бывает у людей, которые делали это слишком много раз. Которые перестали считать. Которые смотрят на поверженного врага как на отработанный материал.       Осаму знал этот взгляд. Он видел его у отцовских людей, когда те возвращались с «работы». Они садились в гостиной, пили чай и смотрели в одну точку. И в их глазах было то же самое. Пустота. — Драться? — переспросил Чуя. — Ты хотел драться?       Маг огня зажмурился, вжав голову в плечи. Он трясся — мелко, противно, всем телом. Между ног расплывалось тёмное пятно — мочевой пузырь не выдержал. — Сдаюсь! — заорал он. — Сдаюсь!       Тишина.       Абсолютная, гробовая тишина на всём стадионе. Даже комментатор потерял дар речи. Только ветер свистел над ареной, да где-то вдалеке каркала ворона, нарушая это жуткое безмолвие.       Судья поднял руку — механически, будто сам не веря в происходящее. — П... победа команды «Вода и Пламя»...       Никто не аплодировал. Никто не кричал. Зрители смотрели на Чую с таким выражением, будко видели призрака. Дети закрывали глаза руками, родители отворачивались. Кто-то плакал, кто-то шептал молитвы.       Чуя развернулся и пошёл к выходу. Не оглядываясь. Не глядя на Осаму. Не замечая никого. Походка у него была другая. Не та, пружинистая, которой он шёл на бой. Жёсткая. Ритмичная. Такая, какой ходят люди, привыкшие, что перед ними расступаются. Люди, которые видели слишком много, чтобы бояться.       Руки его висели вдоль тела, и на кончиках пальцев всё ещё тлели синие искры. Они гасли медленно, нехотя, будто не хотели уходить. — Чуя, — позвал Осаму.       Шаги не остановились. — Чуя!       Никакой реакции. Чуя скрылся в тоннеле, ведущем в раздевалки, оставив после себя только запах озона и чувство леденящего ужаса. На камнях остались тёмные пятна — то ли от пота, то ли от слёз, то ли от всего сразу.       Наоми выронила блокнот во второй раз за день. — Что это было? — прошептала она.       Рампо поправил очки. Впервые на его лице не было улыбки. — Это был не бой, — сказал он тихо. — Это была казнь.

***

      Осаму выбежал с арены, даже не взглянув на судей. В голове билась только одна мысль: Найти. Догнать. Успеть.       Но по пути он столкнулся с Акутагавой и Ацуши. — Дазай-кун! — Ацуши вцепился в его рукав. — Что случилось? Где Чуя? Почему он такой был? Я никогда... я никогда не видел его таким!       Осаму попытался высвободиться, но Ацуши держал крепко. — Ацуши, отойди. — Нет! Вы знаете! Вы всегда всё знаете! Скажите мне!       Акутагава вышел из-за поворота, положил руку Ацуши на плечо. — Отпусти. — Но... — Отпусти.       Ацуши всхлипнул, но руку разжал. — Ты идёшь за ним? — спросил Акутагава. — Да. — Один? — Да. — Глупо.       Осаму остановился. Посмотрел на друга. — Аку, у меня нет времени. — Знаю. — Акутагава не сдвинулся с места. — Но если ты пойдёшь один и пропадёшь, мы потеряем вас обоих.       Ацуши шмыгнул носом. — Мы хотим помочь, Дазай-кун. Правда. Мы не знаем, что случилось, но... но Чуя наш друг. И вы наш друг. Мы не можем просто стоять и смотреть.       Осаму сжал зубы. Каждая секунда была на вес золота. Но Акутагава был прав. — Я не знаю, куда он пошёл, — сказал он. — Он... он был не в себе. Вы видели. — Видели, — тихо сказал Акутагава. — Что случилось вчера? — Он нашёл пуговицу. С гербом. — Осаму говорил быстро, отрывисто. — На стадионе, после боя. Узнал её. Побледнел. Сжал в кулаке. А вечером... вечером он выгнал меня. Сказал, что ему нужно побыть одному. — Итальянцы, — выдохнул Акутагава. — Откуда ты... — Ко мне подходил один. Спросил, где сектор участников. Акцент был итальянский. — Акутагава помолчал. — Я должен был сказать тебе раньше.       Осаму закрыл глаза на секунду. — Это не твоя вина. — Знаю. Но если бы я сказал... — То что? — Осаму посмотрел на него. — Чуя бы меньше боялся? Они бы не пришли? Нет, Аку. Это не мы их позвали. Они сами пришли.       Ацуши побледнел ещё сильнее. — Итальянцы? Те самые? Из его прошлого? — Да, — коротко ответил Осаму. — Мы найдём его, — сказал Акутагава. — Я пойду с тобой. — И я! — выпалил Ацуши. — Я могу светом искать! Я помню его след! — Ацуши, — Акутагава повернулся к нему. — Ты останешься здесь. — Что? Почему?! — Потому что кто-то должен прикрыть нас, если эти... итальянцы... решат сунуться сюда. — Акутагава говорил жёстко, но в глазах его была боль. — Ты нужен здесь. — Но я... — Ацуши. — Акутагава шагнул к нему, взял его лицо в ладони. — Ты сильнее, чем думаешь. Но сейчас мне нужно, чтобы ты был здесь. Сделаешь это для меня?       Ацуши замер. Потом, медленно, кивнул. — Х-хорошо. — Голос дрожал, но в нём появились стальные нотки. — Я останусь. Акутагава отпустил его лицо, коротко сжал плечо. Развернулся к Осаму. — Идём.       Осаму кивнул. Они двинулись к выходу. — Приведите его обратно! — крикнул Ацуши вдогонку. — Хорошим! Таким, как раньше! Чтобы он снова улыбался!       Голос сорвался.       Осаму обернулся. Посмотрел на Ацуши — на этого мальчишку, который стоял, сжав кулаки, и смотрел на них с такой верой, будко они могли свернуть горы. — Приведём, — сказал он. — Обещаю.       И они побежали.       Ацуши остался один в пустом коридоре. Свет горел тускло, отбрасывая длинные тени. Он сжал руки в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Я справлюсь, — прошептал он себе под нос. — Я сильный. Я маг света. Я... я должен.       Где-то вдалеке хлопнула дверь. Ацуши вздрогнул, но не сдвинулся с места. Он встал в центре коридора, расставив ноги, готовый к чему угодно. Свет пульсировал на его ладонях — мягкий, тёплый, но готовый в любой момент вспыхнуть ослепительной волной.       Он ждал.

***

      Осаму бежал, не чувствуя ног. Акутагава — рядом, молчаливый, сосредоточенный. Они обыскали раздевалки — пусто. Толкнули дверь чёрного выхода — свежий след на пыльном полу вёл прочь от школы, к старой промзоне. — Туда, — выдохнул Осаму.       Пустырь за школой был местом, куда никто не ходил. Ржавые остовы чего-то, что когда-то было техникой, кусты, пробивающиеся сквозь бетон, запах сырости и запустения.       Чуя нашёлся в самом центре — сидел на корточках, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад. Его плечи вздрагивали. Со стороны он был похож на ребёнка, который пытается спрятаться от кошмара, зажмурившись и заткнув уши. Только этот ребёнок только что чуть не убил человека голыми руками. Осаму подошёл ближе. Остановился в паре метров. — Чуя.       Тот дёрнулся, но головы не поднял. — Уйди. — Нет. — Уйди, Осаму. Пожалуйста. — Голос сорвался, разбился о тишину пустыря. — Я не... я не знаю, что со мной. Я не знаю, кто я сейчас. Я могу сделать тебе больно. — Не сделаешь. — Ты не знаешь!       Чуя вскочил. Глаза его горели безумным огнём, на щеках — мокрые дорожки от слёз, смешанные с грязью. Он сжимал и разжимал кулаки, и вокруг них плясало пламя — синее, почти чёрное, чужое. Руки его тряслись — мелко, неконтролируемо. Пальцы были в крови — то ли от разбитых костяшек, то ли от того удара.       Осаму смотрел на это пламя. На эти глаза. На эту позу — ноги на ширине плеч, корпус чуть развёрнут, готовый к атаке или защите. Он видел такие стойки раньше. В особняке отца, когда туда приходили люди из «Портовых дьяволов». Профессионалы. Те, для кого насилие было работой. Но даже у них в глазах иногда мелькало что-то — азарт, злость, страх. У Чуи не было ничего. — Ты не знаешь, что я делал! — закричал Чуя. — Ты не знаешь, кем я был! Чего я стою на самом деле! — Расскажи. — ЧТО?! — Расскажи мне. — Осаму шагнул ближе. Голос его был спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Я здесь. Я слушаю. И я никуда не уйду.       Акутагава остался стоять в отдалении — чтобы не давить, не мешать. Но чтобы быть рядом, если понадобится.       Чуя смотрел на них. На Осаму. На Акутагаву вдалеке. Пламя вокруг кулаков то вспыхивало, то гасло. Он был похож на натянутую струну — ещё немного, и лопнет. — Я убивал, — сказал он вдруг. Тихо. Страшно. — Ты знал? Я убивал людей.       Осаму молчал. Ждал. — В Нью-Йорке. Когда я был с ними. Я не просто был оружием, Осаму. Я был убийцей. Меня выпускали, как собаку, и я... я делал то, что они приказывали.       Он зажмурился, сжал голову руками. Пальцы впились в волосы, дёрнули. На голове остались красные полосы от ногтей. — Первый раз мне было одиннадцать. Какой-то склад, какие-то люди, которые были должны деньги боссу. Они не хотели отдавать. Луиджи сказал: «Покажи им, братик». И я... я просто поджёг их. Всех. Там было пять человек. Я слышал, как они кричат. До сих пор слышу. Каждую ночь. Каждую. Ночь.       Он засмеялся — страшным, надорванным смехом. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип. — А потом меня похвалили. Сказали, что я молодец. Что я настоящий Моретти. Что они гордятся мной.       Он упал на колени, схватился за голову. — Я помню их лица. Всех. Тех пятерых. И тех, кто был потом. Я помню, как они смотрели на меня перед смертью. Кто-то молился, кто-то проклинал, кто-то просто смотрел. И я... я ничего не чувствовал. Тогда. А теперь... теперь они приходят ко мне во сне.       Осаму шагнул ещё ближе. Чуя отшатнулся, чуть не упав. — Не подходи! Я... я не контролирую это! Оно внутри меня, Осаму! Всё, что они сделали, всё, чему научили — оно никуда не делось! Я думал, что сбежал, что начал новую жизнь, что я могу быть другим. Но сегодня... когда я увидел эту пуговицу... когда понял, что они здесь...       Он замолчал, тяжело дыша. Пламя вокруг него разгоралось сильнее. — Во мне что-то сломалось. Я не знаю, что это было. Я просто... выключился. Как раньше. Как тогда, в Нью-Йорке. Я стал тем, кем они меня сделали. Машиной для убийства. А потом был бой, и я... я хотел их убить. Не победить — убить. Я чувствовал это. Это желание. Оно было таким сильным, что я едва сдержался. — Но ты сдержался, — тихо сказал Осаму. — На этот раз. А в следующий? — Чуя посмотрел на него — и в этом взгляде была такая боль, что у Осаму перехватило дыхание. — А если я не сдержусь и сделаю больно тебе? А если я стану тем, кем они хотели меня сделать? Если я однажды проснусь и пойму, что мне всё равно?       Он ударил кулаком в ржавую трубу. Та согнулась, оплавилась. Синее пламя лизнуло металл. Кожа на костяшках лопнула, кровь зашипела, испаряясь. — Видишь? Это не мой огонь. Это их огонь. Он внутри меня. Всегда был. И всегда будет.       Он поднёс руки к лицу, посмотрел на них. Они дрожали. Вся кровь отхлынула от лица, остались только глаза — огромные, безумные, полные ужаса перед самим собой. — Я монстр, Осаму. Я всегда был монстром. Просто научился притворяться человеком.       Осаму смотрел на него. На этого сломленного, рыдающего, страшного в своей ярости человека. На того, кого любил. И видел в нём не то, чего боялся Чуя, а то, что тот не замечал. — Чуя, — сказал он. — Ты не они. — Откуда ты знаешь?! — Потому что ты плачешь.       Чуя замер. — Ты плачешь, — повторил Осаму. — Из-за того, что сделал. Из-за того, что боишься сделать. Из-за людей, которых убил. Ты помнишь их лица. Ты помнишь их крики. Ты носишь это в себе. И это причиняет тебе боль. — Он шагнул ближе. — Настоящие монстры не плачут, Чуя. Они не помнят лиц тех, кого убили. Им не больно. Они спят спокойно.       Чуя смотрел на него. Пламя вокруг него затухало. — Я не знаю, кто я, — прошептал он. — Я знаю. — Осаму взял его за руку. Пальцы Чуи были горячими, почти обжигающими, но Осаму не отпустил. — Ты — человек, который выжил. Который сбежал. Который начал всё заново. Ты — тот, кто смеётся, когда ест лапшу, кто злится, когда проигрывает, кто краснеет, когда я говорю ему что-то тёплое. Ты — мой Чуя. А то, другое... это не ты. Это то, что они пытались из тебя сделать. Но ты сильнее их.       Чуя всхлипнул. Слёзы потекли с новой силой, смешиваясь с кровью и грязью, оставляя на лице светлые полосы. — Я боюсь, Осаму. Я очень боюсь. — Знаю. — Осаму обнял его, прижимая к себе. Чуя был горячим, как печь, но Осаму держал его крепко, не давая отстраниться. — Но ты не один. Слышишь? Ты не один. Что бы ни случилось, с кем бы ты ни столкнулся — я буду рядом. — Обещаешь? — Обещаю.       Чуя уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался. Безудержно, страшно, навзрыд — так, как не плакал никогда. Всё, что копилось годами, все те лица, все те крики, все те ночи без сна — всё это вырвалось наружу.       Осаму гладил его по спине, по рыжим волосам, и молчал. Слова были не нужны.       Они стояли посреди пустыря, обнявшись, и медленно, очень медленно, пламя вокруг Чуи затухало, возвращаясь к обычному, тёплому, живому огню.       Акутагава, стоявший в отдалении, отвернулся, давая им пространство. Но в его глазах — впервые за долгое время — было что-то, похожее на надежду. — Я люблю тебя, — прошептал Чуя. — Я так тебя люблю, что иногда мне кажется, что я этого не заслуживаю. — Заслуживаешь, — твёрдо сказал Осаму. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я дам тебе это. Обещаю.       Они стояли так долго. Минуты, часы — время потеряло смысл.       А когда Чуя наконец затих, Осаму сказал: — Пойдём домой. — У меня нет дома, — глухо ответил Чуя. — Есть. — Осаму взял его за руку. — Там, где я. Это и есть твой дом.       Чуя поднял голову. Посмотрел на него — и впервые за этот безумный день в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты правда думаешь, что я смогу? Стать другим? — Ты уже другой. — Осаму улыбнулся. — Ты просто забыл. А я напомню.       Чуя слабо улыбнулся в ответ. — Идиот. — Знаю. — Мой идиот. — Твой.       Они пошли обратно — вместе, рука об руку, через пустырь. Чуя спотыкался, ноги его подкашивались, но Осаму держал крепко. Акутагава молча присоединился, держась чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы Чуя знал — он тоже здесь. Он тоже не бросит.

***

      Ацуши вздрогнул, когда в конце коридора показались три фигуры. Свет на его ладонях вспыхнул ярче — но тут же погас, когда он узнал их. — Чуя-кун!       Он бросился вперёд, врезался в Чую, обхватил руками, прижался изо всех сил. — Ты вернулся! Ты вернулся! Я так боялся! Я думал... я думал, что ты...       Чуя замер. Руки его на секунду дёрнулись — Осаму заметил это. Так реагируют люди, привыкшие к нападению. Которые ждут удара. Которых били, когда они не ждали. Чуя посмотрел на Осаму — тот чуть заметно кивнул. — Эй, — сказал Чуя хрипло. Голос сел окончательно, превратился в шёпот. — Ты меня задушишь. — Нет! Не задушу! — Ацуши всхлипывал, но не отпускал. — Ты наш друг! Ты не имеешь права исчезать! Мы волновались! Я волновался!       Чуя медленно, неуверенно поднял руку и положил Ацуши на голову. Жест был непривычным. Слишком осторожным. Слишком... чужим. Осаму снова узнал это. Так люди, которые долго были оружием, учатся заново быть людьми. Каждое движение — как первый раз. — Я... я вернулся. — Обещаешь, что не уйдёшь больше? — Обещаю, — тихо сказал Чуя. И, помедлив, добавил: — Спасибо, что ждал.       Ацуши поднял голову. Глаза его были красными, щёки мокрыми, но он улыбался — той самой солнечной улыбкой, ради которой хотелось жить. — Всегда пожалуйста, Чуя-кун.       Они пошли к выходу — вчетвером. Сломанные, уставшие, но вместе. Чуя шёл, опираясь на Осаму, и каждый шаг давался ему с трудом. Но он шёл.

***

      Человек в тени убрал телефон в карман. — Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно.       На экране застыло видео — Чуя, мечущийся по пустырю, бьющий по ржавым трубам, кричащий. И Осаму, обнимающий его, успокаивающий, любящий.       Человек улыбнулся и набрал номер. — Джанни? Есть разговор. Я знаю, где сейчас мальчишка. И знаю, как заставить его прийти к нам. — Он посмотрел на телефон, где всё ещё мерцало видео. — У него появилась слабость.       В трубке что-то ответили. Человек кивнул, спрятал телефон и растворился в темноте.       Ночь только начиналась.