в поисках взаимности

У Бэллы в глазах искорки и целое синее море. Она смотрит глазами, полными преданности, вглядывающимися. В ее руках искренность и кирпичами складируемая печаль. Она встречает пришедшую в гости Костью и готова щенком обернуться, в зубах поднести тапочки. Сравнивает себя с Му-му и думает о том, как скоро Купер ее утопит. У Кузнецовой в глазах искорки, целое синее море, кричащее диким воплем «скучала» и рвущее глотку навзрыд «ждала». Костья смотрит в голубые озера напротив, нехотя улыбается и мажет наугад куда-то в лоб. Ей не до «скучала» и «ждала», ей до раздражения и кома в горле. Ей до «лучше здесь, чем скучный вечер дома». Они разделяют вечер на двоих как обычно, по схеме. Рваные диалоги, чай, как должное, перелистывание информационного шума по телевизору, секс на жестком диване, очередные проигнорированные слова о важном, в исступлении исцеловывающая чужие пальцы Бэлла и уходящая в предрассветный час Купер. Схема все та же, без изменений. Кузнецова набирает себя ванну, плюхается туда телом и пытается смыть с себя лживые следы губ, прикосновения холодных пальцев и тяжелый равнодушный взгляд. На коже еще чувствуется шлейф ее присутствия. Из сердца ее вымыть нет ни сил, ни желания. — Она не в моем вкусе, — выдает на одном из эфиров Костья. Бэлла воздухом давится, выкашливает легкие. Бэлла себя собирает по кусочкам словно разбитое блюдце, чтобы вновь вдохнуть. В голове набатом «идинахуйидинахуйидинахуй». Следующая отрезвляющая мысль: «Она мне ничем не обязана», и штиль, ровный, болезненный. Костья первая целует Бэллу в клубе под сумасшедшие улюлюканья толпы. Продолжает в дверях туалета, врезаясь айсбергом. Пугает водителя такси, сминая теплые губы Кузнецовой на заднем сидении автомобиля. «Не в твоем, блять, вкусе». Ведет младшую к себе и обсыпает ее словами о том, какая она прекрасная. У Бэллы тогда сердце из груди выскакивало, намереваясь зажить своей жизнью. — У нас никогда ничего не было, — насупленный, уставший взгляд, — и не будет. «Пизди больше», — думает Бэлла, облизывая внутреннюю сторону бедра Купер. Костья прогибается, и снова смотрит как-то по-особенному, мягко, Бэлла ловит этот взгляд, фиксирует и прячет куда-то в себя, на замок. Она не посмотрит так еще долго. Возможно, никогда. Возможно, не на нее. Кузнецова вычерчивает в своих розовых фантазиях образ Костьи, у которой в телефонной книжке в случае ЧП имя Бэллы будет первым в списке. У которой при взгляде на Бэллу в уголках губ расцветает радость. У которой каждое «обещаю» действительно исполнимо. У которой есть смелость открыто заявить о своих недо-полу-отношениях. Она рисует ее в своей голове героиней дорогого бестселлера, спасающей чужое сердце, когда в конце обязательно хэппи-энд и чья-то свадьба. Она представляет ее в свете ленивого, сонного, уютного утра на своей постели, в своей компании, когда Костья наконец-то осталась до утра и не собирается уходить. Она бы выглядывала из-под одеяла только макушкой, свернувшись калачиком, сонно бурчала бы себе под нос и искала Бэллину руку, пропавшую где-то в простыне. Она бы светилась вместе с утренним солнцем, светила бы так, что у Бэллы от этого сияния текли бы слезы. Бэлла снимала розовые очки, и слезы уже текли не от сияния. Иногда у Костьи получалось быть милым одуванчиком и без наивных мечтаний Бэллы. Она открывала двери такси, поправляла младшей шапку, застегивала ее куртку, гладила ее по спине, чтобы та расправила ее, подписывала ее имя на картонных стаканчиках из-под кофе, возила ее кататься на коньках, подхватывала под локти, когда та намеревалась приземлиться пятой точкой на лед, целовала в уши, торчащие и замерзшие, приобнимала за талию, когда в клубе кто-то бросал заинтересованный взгляд. А также: в наглую не замечала глаза Бэллы, в отчаянии молящие о крохотном шансе, рук, что тряслись от трепета и благодарности, принимая те самые стаканы, тихого «спасибо» за каждый жест в ее сторону. От желания залезть в душу сводило все тело. Спина покрывалась мурашками, ноги немели, по шее стекали ледяные капли пота. От безысходности выть в подушку не помогало. Испробовано. Бэлла целовала свои костяшки, шептала в них что-то теплое, представляя вместо своих губ чужие. Представляла, что снегом пушистым и неожиданным в самую сухую зиму свалится на нее Костина любовь. Каспер нависала сверху, целовала жарко, огненно, обжигая пальцами грудную клетку Кузнецовой, проводила по синим венам, просвечивающим сквозь тонкую молочную кожу. Говорила мало, но в ее словах можно было различить «ты», «мое» и «прекрасная». Бэлла плакала, растворяясь в поцелуях и лжи, ей себя наизнанку хотелось вывернуть, промыть, отряхнуть и выкинуть, заменить свой каркас на новый. Она лицо Костьи ловила ладонями, в глаза заглядывала и искала честную ее сторону, проговаривала в сладкие губы «люблю» мантрой, целовала сразу же, повторяла снова. Купер глаза прятала, сцеловывала соленые реки и слушала утробный плач, опускаясь ниже. У Костьи сердце разрывалось, на самом деле. Они сидели на кухне, распивали на двоих глинтвейн, за окном шел снег крупными хлопьями, припорашивал крыши домов, машины, заносил детские площадки, кружил в воздухе звук удаляющейся осени. «Холодный чертовски, наверное, как Костья», — думала Бэлла и совала руки в карманы домашних штанов, пряча от изучающего взгляда бьющиеся в тревоге пальцы. — Иногда так бывает, солнце, понимаешь, — нехотя заводила излюбленную шарманку Купер, грызла ногти и не смотрела Кузнецовой в глаза. Затормаживала взгляд на одной точке и выдыхала. Бэлла часто пыталась вывести на откровенный разговор старшую, заглушая в себе порывы упасть бедственно на неровный пол коленями и обхватить татуированные ноги в ломающих кости объятиях, моля о взаимности. — Ты всегда уходишь от ответа, не говоришь ни да, ни нет, — Бэлла хмурит брови, голос подрагивает. — Знаешь же, что я… Надежды питаю, — пауза. — Меня от тебя рвет. Ну в плане, крышу сносит. Хотя и тошнит тоже. — Знаю, я уже просила прощения, Бэлл, — остро и колко. Костья держит на привязи, на коротком поводке, но к себе не подпускает. Дрессирует и укрощает. На шею петлю закидывает. Она бы себе закинула, если б могла. От Бэллы тянет домом и распростертыми объятиями, ромом и ванилином, немного рутиной. От ее рук — теплом, от взгляда — совесть осаждает внутренние органы. Кузнецова войну затеяла внутри сердца Костьи, запустила в него стрелы, пропитанные заботой и извечным терпеливым ожиданием. Каспер мразью себя последней чувствовала, когда на все «люблю» молчала аморфно и текла по течению, а потом снова врывалась в последний вагон удаляющегося поезда, где Бэлла встречала тоскливым взглядом и лучезарной улыбкой. У Костьи дома они бывали редко. В такие моменты в Бэлле зажигались яркие гирлянды, освещающие ее нутро, проглядывали сквозь одежду. Каспер тут же хотелось ее всю сорвать. «Свети для меня». Она и вправду задерживались на ней недолго. У Кузнецовой на языке рай и все выученные наизусть песни Моргенштерна. Костья съедала ее ангелов, а надоедливого певца выплевывала. Они переплетали пальцы, ели много фастфуда, перебарщивали с громкостью звука на колонках, убавляли и заебывали соседей громкими звуками близости. Бэлла с доверием перебарщивала, Костья — снова с обнадеживающими жестами. Не целуйте пальцы тех, кому на них не собираетесь надевать кольцо. — Знаешь, что я на Новый Год загадаю? — Бэлла вертит в руках шар с оленем, неприкаянно висящий на елке, - занимает руки. — Че? — Твое признание, — бедно и сердито. На ее губах улыбка, больше похожая на вымученную искусственно изогнутую линию. — А я — чтобы ты наконец успокоилась, — Костья потирает переносицу. Ей не смешно, не весело, на душе омерзительно от самой себя. Она хочет вручить этому солнцу прочный зонт, который бы защитил ее от дождливой и свободолюбивой Купер. Она бы вручила ей весь мир, но миром для Бэллы была Костья, которая такими правомочиями не располагала. — Грубо, Кас, — молчит. — Во-первых, иди нахуй, во-вторых, то же, в-третьих, не успокоюсь. Даже если сто бумажек в бокал закинешь, не успокоюсь. — Не расстраивайся, бэйбик, — тянет руку и гладит по волосам, нежно. — Я тебе носков надарю целую кучу, чтобы больше босая не бегала по холодному полу. Я себе не прощу, если болеть вздумаешь. — Остальное прощаешь… Костья первая целует Бэллу тогда в клубе под сумасшедшие улюлюканья толпы. Оглаживает ее скулы, когда они плавно перемещаются в туалет. Вдыхает аромат ее кожи, ведя носом вдоль шеи и дальше за ухо, обводит пальцами загривок. Целует в такси, не стесняясь водителя: московские таксисты — бывалые. Ведет домой, вслушивается в прекрасное сбившееся дыхание, ловит мутный взгляд и падает, падает, падает. Все это время думает, впиваясь в мысли зубами: «Ты станешь первой, кому я когда-нибудь разрешу стать мне самым близким человеком». В бой курантов Каспер сжигает бумажку, на которой черной ручкой выведено аккуратно: «Позволить себе любить тебя».

***

P.S. С четверга на пятницу Бэлле снится сон, в котором Костья наконец отвечает не молчанием.