Алхимик

Глеб зевнул и захлопнул книгу. - Жуть какая! – проворчал он. Даже у Гофмана такой жести нет. Брррр! Где ты, говоришь, достал эту книжку, Вадик, а? Старший просунул голову в дверной проем, окинул Глеба удивленным взглядом, посмотрел на книгу в его руках. - А, эта. Да в турпоход ходили, осваивали навыки выживания. Наткнулись на заброшенную деревню. Говорят, там уже лет десять никто не живет. Коммуникаций никаких нет, до ближайшей цивилизации сутки пути, вот и разъехалось все население. Мы побродили по домам в поисках чего-нибудь полезного, и вот в одном из них я и наткнулся на рукопись эту. Кто-то ведь постарался, сшил все листы, обложку из коровьей кожи организовал. Не смог я пройти мимо такого раритета. Сразу про тебя вспомнил, мелкий. Ты же у меня любишь ужасы всякие. - Вадик, ну там полная жесть. Мне это в кошмарах сниться будет, а ты завтра уезжаешь! - Ну, каникулы позади, мелкий, - пожал плечами Вадим, входя в комнату и швыряя на пол спортивную сумку, которую тут же принялся набивать одеждой. – Теперь уже только после госов приеду. С поступлением твоим разбираться будем, ага? – подошел и как-то слишком уж неуклюже потрепал младшего по вихрам. Тот перехватил ладонь брата, задерживая ее на своей макушке, и блаженно прикрыл глаза. - Вадик… - Ну что, малыш, а? Глеб поднял лицо, по-прежнему держа глаза закрытыми, Вадим сжал его в ладонях, наклонился и на секунду задержал губы буквально в паре сантиметров от приоткрытого рта младшего, затем дернулся и звонко чмокнул брата в лоб. Тот недовольно поморщился, но не сказал ни слова. - Это книга про двух братьев. Один из них был алхимиком ну или кем-то вроде того и сделал голема в виде своего младшего брата, а потом они… они… - Глеб зажмурился и замотал головой, словно прогоняя морок. Вадим взял валявшуюся на постели рукопись и принялся листать ее. Остановился на очередной странице, погрузился в чтение. Затем вдруг вздрогнул, покачнулся и швырнул книгу в сумку. - Нечего ей тут делать, - коротко объяснил он. – Еще не хватало маме на такое наткнуться и прочесть. Как мы ей объяснять будем? - Что объяснять? – насупился Глеб, отвернувшись к окну. - Ну… откуда у нас эта книга и зачем мы ее читаем. - Не уезжай, - буркнул Глеб, не оборачиваясь. Ладони старшего легли на его плечи, а губы – коснулись вихрастой макушки. - Глебушка, это ненадолго, обещаю. Я вернусь, и все будет иначе. - Что? – требовательно спросил Глеб, резко обернувшись. Вадим не успел отпрянуть, и губы младшего невольно полоснули его по горлу да там и замерли. - Все, - сглотнул и едва слышно выдавил старший. – Обещаю. Глеб поднял на него свои голубые, как у голема, глаза и хитро усмехнулся, снова задевая губами едва отросшие после бритвы темные волоски на горле старшего. Спать они легли поздно. Глеб долго ворочался, поднимался, прижимался носом к стеклу и что-то бормотал себе под нос. «Стихи сочиняет», - думал, засыпая, Вадим. Проснулся он через несколько часов будто бы от резкого толчка в груди. Младший сопел, сжавшись в комочек, выпростав лишь острое плечико из-под одеяла. Сердце Вадима затопила странная, совсем небратская нежность. Он легко выскользнул из кровати, шагнул к письменному столу и тихо выдвинул верхний ящик. В лунном свете, лившемся из незанавешенного окна, сверкнуло металлическое лезвие. Вадим подошел к постели Глеба, наклонился к его лицу и несколько долгих минут всматривался в него, казалось, запоминая каждую черточку. Лезвие снова сверкнуло в его пальцах, что-то едва слышно чиркнуло во тьме, и Вадим ласково провел ладонью по разметавшимся по подушке кудрям младшего. А затем швырнул ножницы назад в ящик и забрался обратно в постель. Наутро суетились, грея чай и строгая бутерброды. Мама ушла на смену, и провожал Вадима один лишь сонный Глеб. Он везде ступал по пятам за спешно собиравшимся братом и что-то мямлил, приглаживая растрепанные вихры. - Я с тобой до остановки. - Тогда одевайся быстрей. На улице мороз, - и Вадим опустился на корточки, завязывая шнурки. Глеб накинул зимнюю куртку прямо поверх футболки, несмотря на все протесты старшего. - Я же ненадолго! Тебя посажу и сразу домой. Ноги сунул в валенки, и они молча потопали вниз по лестнице. Говорить не хотелось, чтобы не разрушать что-то теплое и вязкое, образовавшееся между ними за минувший день. Вадим видел, что младший натянул шапку задом наперед, но не смел сказать ему об этом, пожирая взглядом его нелепую угловатую фигуру, ковылявшую рядом с ним. Еще вчера это был ребенок, с разбегу взлетавший к нему на руки, а совсем скоро он станет складным и красивым юношей. И не будет больше этих откровенностей, нечаянных объятий и просьб не уезжать. Нужно дышать этим, пока оно еще здесь, доживает свои последние морозные уральские минуты. А Глеб, одними лопатками чувствуя на себе прожигающий взгляд старшего, старался запомнить звук его шагов, чтобы потом долгими одинокими ночами воспроизводить его в памяти и ждать, ждать… Они шли, едва передвигая ноги, чтобы как можно дольше не достигнуть остановки, снег поглощал их шаги, съедал их тоску, даря какую-то робкую надежду на что-то, пока еще невыразимое. Снег скрипел, искрился в свете фонарей, и тени братьев плясали под небом ночного Асбеста. И Вадим мечтал подойти чуть ближе, ощутить ледяной пар его дыхания у себя на щеке. А Глеб боялся, что брат подойдет, и одновременно желал этого всем своим озябшим существом. Остановка выплыла из-за угла как-то совсем уж неожиданно. Там уже вовсю тарахтел старенький львовский автобус, который постепенно заполняли люди. Вадим посмотрел на часы: до отхода оставалось всего десять минут. Всего? Целых десять минут! За которые можно сжать младшего в объятиях до хруста ребер и шептать, шептать в эту нелепую шапку, что он непременно вернется и заберет его с собой в Свердловск. Что они больше никогда не расстанутся. Что чертово серое небо теперь всегда будет голубым. Слышишь, Глебка? Оно уже голубое, ведь оно рождается в твоих глазах. Оно и есть их продолжение… Вадим бросил сумку в снег и развернулся к дрожавшему от холода младшему. - Беги домой, малыш. Продрог же весь уже… - Ага, - стучал зубами тот и мялся с ноги на ногу, не решаясь прижаться к большому и теплому Вадиму. Тот не выдержал, наконец, сам, сгреб брата в охапку, оторвал от земли его тщедушное подростковое тельце и буквально прорычал ему на ухо: - Жди. Слышишь? Жди меня, Глебсон. Я приеду и заберу тебя отсюда. И у нас все будет по-другому. Не так, как там, - он дернул ногой в сторону сиротливо стоявшей в стороне сумки. – Обещаю. Глеб поднял лицо, выпростав его из шарфа, и потянулся губами к старшему, и сам не зная, чего именно ждет от него в этот момент. А Вадим вдруг сдернул с него шапку, поправил ее на непослушных вихрах, потом легонько ударил по ней ребром ладони и улыбнулся. - В-в-вад-д-дик-к-к, - клацал зубами Глеб. – Вадик? - Да, малыш, - кивнул Вадим. – Да! – ответил он на незаданный толком вопрос. – Но не здесь. Не сейчас. Глеб покорно закивал, закусывая губу, а в глазах его плясали озорные искры. Не здесь, не сейчас, но где-нибудь там и когда-нибудь потом. Ведь впереди еще целая жизнь! И уж теперь-то они проживут ее правильно, как и должны. Вадим прижался ледяными губами к его лбу, а Глеб знал, чувствовал, каким на самом деле должен был быть этот поцелуй на глазах у морозного Асбеста. Потом старший поднял с земли сумку и запрыгнул в автобус. Сел у окна и принялся дышать на стекло, чтобы напоследок еще раз посмотреть в глаза брату. Глеб рассмеялся, сорвал с головы нелепую шапку, подбросил ее вверх, поймал и, нахлобучив назад на голову, помчался домой. А за спиной его ревел автобус, увозивший Вадима в Свердловск. Когда младший уже грелся под одеялом, крепко зажмурившись и вспоминая холодные губы брата у себя на лбу, старший трясся в промерзшем насквозь автобусе, прижимая к губам небольшой конверт, содержимое которого все еще пахло сонным и уютным Глебом с разметавшимися по подушке непослушными светлыми кудрями. Его волосы так быстро растут. Вряд ли мама заметит слегка укоротившуюся прядь у него на затылке.