Сон

*** На улице — шторм, а в номере отеля — хаос. Разбросанные предметы и рваные в клочья подушки, перевернутый диван и сорванные с петель двери. А напротив Лихта — Хайд. «Слишком счастливый для того, кто разнес весь номер за пять минут» — так думал Лихт, настороженно наблюдая, как Беззаконие перебрасывает из руки в руку светящуюся янтарным рапиру. — Ты мне надоел, — внезапно говорит он. — Ангелок, ты был хорошей игрушкой, нет, просто замечательной, но всякая игрушка ломается, — пожимает Хайд плечами и подкидывает оружие в последний раз, потому что вскоре перехватывает его правой рукой. — Настал и твой черед. Ничего личного, правда, — качает головой и вздыхает притворно грустно. Лихт чувствует, как у него сводит челюсть от распирающего гнева. Он, как по накатанной, призывает управление, ожидая скорой атаки. Так и происходит. Хайд делает выпад и рапира летит в его сторону, намереваясь, видно, раскроить череп. Ему это не в новинку, так что предотвратить очередные бзики своего сервампа — дело пары минут. Нужно ему хорошенько вдарить, чтобы тот в себя пришел и возвращаться к репетиции. Остановленная рапира дребезжит, когда вонзается своим кончиком в пол. Где-то за окном свистит ветер, шурша листьями деревьев. Это произошло за пару секунд. Он сумел бы разве что моргнуть, прежде чем его со всей дури припечатали спиной к полу. Впрочем, сам виноват. Ему не стоило полагать, что лишившись своего оружия Хайд утратит свои демонические силы. Позвоночник после удара отозвался неественным хрустом и болью, растекающейся вдоль всего тела. Паркет под ним превратился в месиво: доски на месте удара образовали вмятину, треснули пополам. Некоторая часть досок, особенно острая, в каких-то местах успела впиться в кожу клещом и Лихт оказался обездвижен. Ведь двинься он — был бы риск усилить болевые ощущения или усугубить вероятные переломы. Он чертыхается, проверяя целостность своих костей, но вместе этого чувствует резкую боль, сипит с укором: «Какого черта ты?..» — и давится собственными словами. Хайд нажимом на грудь вдавил его в пол, тем самым прервав гневную тираду, почти что сорвавшуюся с его губ. Тодороки вынужденно наблюдает за тем, как Хайд бережно подбирает воткнутую в пол рапиру, а потом подошва хайдовского ботинка начинает скользить выше, опасно замирая прямо напротив жилки, где непрерывно циркулирует кровь. Лихт слышит как в ушах доносится звук сердцебиения: испуганный, неровный. — Просто хочу кое в чем убедиться. Хайд опасно держит ногу на его шее, тем самым не давая сдвинуться. В какой именно момент, — он сам не знает, — Беззаконие начинает постепенно давить носком ноги. Недостаточно сильно, чтобы ему было нечем дышать, но достаточно, чтобы в горле стало неприятно першить — маячить о грядущей угрозе. Лихт отдаленно чувствует, как дешевая подошва начинает царапать кожу шеи и, похоже, у него пошла кровь — холод обуви начал перекликаться с появившимся теплом и запахом металла. Он заходится сухим кашлем, и будучи не в силах терпеть непривычное жжение в легких, в следующее мгновение бессознательно цепляется рукой за чужую штанину. Пытаясь убрать преграду, Тодороки мельком видит удовлетворенную улыбку на губах Хайда, а потом отвлекается, когда ощущает усилившееся давление на шею. Картинка перед его глазами непреклонно плывет, мерцает помехами на телевизоре, а силуэт Беззакония начинает проглядываться с трудом, то и дело норовя уплыть из поля зрения, чтобы затем слиться с побеленным потолком и бежевыми стенами. Грудь жжет недостатком кислорода, а в глазах неумолимо щиплет, застилая размытую картинку ещё сильнее. Тодороки, кажется, уже сам теряет грань реальности. Он перестает чувствовать свое тело: руки слабеют, отпуская хайдовой его брюки и его сознание окончательно ослабело бы, если не вовремя убранная нога. — Нет-нет, не отключайся! — слышит Лихт суетливый голос и чувствует на своей щеке отрезвительное похлопывание. Сконцентрировав взгляд на нависшим над его лицом Хайде, — кривится, — слишком беззаботным он выглядит. Точно спятил. — П-почему же? — цедит Лихт распаленно, находя в себе силы приподняться на локтях, чтобы заглянуть Хайду в лицо. Открытые раны отзываются простреливающей болью в районе позвоночника, а под ним хрустит надломленная древесина. — Будет очень скучно, если ты, как и все, уже сломаешься, — просто отвечает Хайд, а потом его пальцы пробегаются вдоль рапиры, будто снизывая с лезвия что-то. На лице сервампа мелькает тень улыбки, а секундой позже лезвие рапиры оказывается воткнутой в его ладонь. Тодороки уже в который раз давится воздухом, потому что рапира вонзается с отвратительным хлюпающим звуком, за которым следует жар, обдавший конечность. Он выгибается и дышит прерывисто. Голова начинает кружиться от частоты собственного дыхания. — Что, даже кричать не будешь? — удивляется Беззаконие. — Н-не д-дождешься. — Ах, какой дух! Я в восторге, — ухмыльнулся Жадность, драматично приложив тыльную сторону освободившейся ладони ко лбу. — Как и ожидалось от Ангел-чана. Даже в такой ситуации ты умудряешься сохранять спокойствие, — восторженно щебечет Хайд и хлопает в ладоши. Внезапно, вся беззаботная атмосфера куда-то улетучивается, сменяясь угрожающей серьезностью. — Наверное, именно поэтому ты мне и наскучил. То тебе плевать, то злишься. Даже удивить не можешь, — апатично докладывает он, а затем ногой становится на его запястье, вынимая оружие. Лихту, честно говоря, уже плевать. — А хотя, знаешь, у меня есть к тебе просьба, — и, не дожидаясь ни ответа, ни реакции, Хайд отточенным движением руки вонзает рапиру ему прямо в горло. Тодороки удивлённо распахивает глаза и кашляет-кашляет-кашляет. Он вот-вот будет готов выплюнуть свои легкие. Кровь пригревает место удара и он сипит, силясь высечь из себя хоть что-то. Любое слово, любой звук, хотя бы отдаленно похожий на речь. Однако, тщетно. Вместо этого он начинает захлебываться кровью, все пребывающей и пребывающей. Лихт явственно чувствует, как внезапно похолодало вокруг, а конечности сковал уже знакомый паралич. Глаза, налившиеся свинцом слипались, требуя отдыха. И прежде, чем выполнить просьбу измученного организма и уснуть, он услышал полную радости реплику, заставившую его чертыхнуться от обрушившегося ужаса: — Передавай Офелии привет. *** Лихт распахнул глаза, ощущая как капельки липкого пота скатываются за шиворот. После сна Лихту чудятся фантомны прикосновения к шее, едва ли не обжигающие кожу. Он пытается избавиться от этого навязчивого чувства, но, к своему удивлению, нащупывает во тьме руки Хайда. Лихт морщится: «И как это понимать?». Он сбрасывает чужие руки с себя с бо́льшим усилием, чем рассчитывал. То, как вцепился Хайд в его шею действительно ужасает. Тодороки почти чувствует, как под чужими пальцами остались красные полосы царапин. Сердце стучит часто-часто, а в ушах застыло хайдово: «Передавай Офелии привет». Сознание прокручивает это заклинившей пластинкой, а его сердце всякий раз норовит сделать кульбит, потому что это так страшно. Будь он сейчас в порядке, удивился бы — раньше бояться приходилось только в детстве, когда мама пугала его монстрами под кроватью. Ан нет, он боится и сейчас — только подумать! Лихту посчастливилось повидать самого что ни на есть настоящего монстра и ладно бы, если подкроватного. Но тут уж его везение кануло в лету, предоставив во всех красках такую картину. И прямо сейчас этот монстр спит с ним в одной постели. Даже протягивать руку не надо — вон он, лежит справа. Лихт садится на кровати и включает светильник, надеясь тем самым перевести дух. Он старательно осматривает спальню, пытаясь отвлечь мысли. Лихт перестает мучить себя только через пять минут. Пианист сонно бредет по пустующему номеру, ощущая тепло исходящее от пола — его любимый подогрев, работающий двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Тодороки сейчас был бы не прочь прилечь прямо на этот пол, при этом не забыв нарисовать вокруг себя круг солью и сжечь спальню, но поскольку это не представлялось возможным (если хотелось избежать кары от Кранца), его оставшимся вариантом был стакан прохладной воды и открытое на кухне окно. Как и ожидалось, на кухне было куда прохладнее, чем в прочих комнатах. В спальне вообще по сравнению с кухней стояла невыносимая духота и виной тому был никто иной, как он сам. Как только температура в любом помещении упадет ниже привычной, то он тут же начинает чихать и мерзнуть. Но больше проблем, конечно же, ему доставляло нытье Хайда, звучавшее как по шаблону: «А-а-ангел-чан! Я не смог всю ночь спать из-за того, что ты постоянно чихал. Ты заболел? Давай вызовем врача? Или хотя бы Кранца?». И с одной стороны, на это никудышное проявление заботы хочется сказать, чтобы тот отвалил, а с другой стороны… Впрочем, нет, с другой стороны тоже хочется сказать, чтобы тот отвалил. Лихт ежится, когда липкие потоки ветра вздергивают его рубашку, обнажая ноги и леденя их. Он трёт озябшую правую ногу о левую и переминается, пока глазами ищет на одной из столешниц графин, будто специально спрятавшийся. Графин обнаруживается рядом с электрическим чайником, при взгляде на который всплывают воспоминания, особенно если долго рассматривать смешные наклейки в виде рожиц котиков на нем. Помнится, Хайд пришел с подработки в тот день поздно, когда Лихт уже спал, а наутро обнаружились эти стикеры на чайнике. Снять их Тодороки не решился, больно милые у котиков мордашки. Зевнув, Лихт обогнул рукой чайник и выудил спрятавшийся за ним графин, а из шкафа выше достал длинный прозрачный стакан, куда и налил воду. Журчание воды натолкнуло его на воспоминания о хлюпающей крови, стекавшей за шиворот толстовки, и Лихт едва не роняет из рук посуду, однако выкручивается с минимальными жертвами, лишь немного расплескав воду по столешнице. Приятная прохлада обволакивает раздраженное горло. Кажется, будто только сейчас он может снова полноценно дышать. Но осознание только сильнее обрушивается на него. Его сон, может, и не был настоящим, а происходящее в нем реальным, однако, чем дольше Лихт думал, тем сильнее понимал, что когда-то подобное произойдет. Может, не сегодня и не завтра, но точно случится. Знаете, что такое удача, граничащая с неудачей? А Лихт Вам ответит — это когда объект твоих мыслей внезапно рисуется в комнате. В растянутой мятой футболке, сползающей с одного плеча, торчащими во все стороны волосами (ещё больше похожи на ершик) и осолевелым взглядом, поверхностно прошедшимся по нему самому, как бы оценивая. Тодороки трясет, когда он встречается с вишневыми глазами напротив. Потому что Хайд для него сейчас — зараза, от которой хочется избавиться как можно скорее, или самому убраться куда подальше. Лихту в темноте чудится кровожадная хайдовская улыбка и блестящая за спиной рапира. Беззаконие ему что-то говорит одними губами. Лихт неосознанно пятится, впоследствии упираясь спиной в столешницу. Он без раздумий хватается за выступающие края и всем телом напрягается, желая унять крупную дрожь и потяжелевшие колени, в одно мгновение налившиеся свинцом. Они, словно назло, были готовы вот-вот подогнуться, лишив опоры. Он сглатывает вязкую слюну, вставшую в горле комом и вздыхает, старается привести мысли в порядок. Когда получается, он наконец видит то, что на самом деле происходит сейчас. Хайд растерянно замер у порога, держась за дверной косяк. Его глаза широко раскрыты, а в воздухе висит тяжесть не прозвучавшего вопроса: «Все в порядке?». Лихт хочет ответит «Да, отстань», но будто решает принять обет молчания, без возможности заставить себя вымолвить и слова. Он чувствует, как его легкие сдавило от напряжения. Слышит шорох одежды, несмелое шлепанье босых ног по плитке. Поток совершенно ненужных мыслей обрывается, когда в поле зрения попадают ноги Беззакония, находящиеся очень близко. В следующее мгновение в его взгляд бросается и сам Хайд, внезапно пригнувшийся, чтобы заглянуть ему в лицо. — Что-то случилось? — спрашивает он. — Почему ты не спишь? — но так и не получив ответа, Жадность молча касается его запястья и несильно тянет на себя. Хайд говорит: — Пойдем спать, — непривычно мягко и терпеливо, словно Лихт — капризный ребенок, а потом широко зевает. *** Сказать честно, Хайд проснулся почти сразу, как Лихт ушел. Оставленный включенным свет лампы бил в глаза и Беззаконие нехотя разомкнул их, чтобы затем обнаружить полное отсутствие Лихта рядом. Для достоверности он даже пощупал кровать — непривычно холодную, без того человеческого тепла, что оставлял за собой холодный ив. И он насторожился, потому что, как он узнал потом, Ангел-чан если и уснет, то его даже конец света вряд ли сможет разбудить, а тут середина ночи, а его нет. Всякий забеспокоился бы на его месте. А может это все потому, что он так сильно прикипел к реальности, в которой под боком всегда сопит ив — растянувшись по периметру всей кровати, закинув на него обе ноги и кладя свои ладони чуть ли ему не на лицо. И, честно сказать, после кошмара, для Хайда нет лучше лекарства, чем спящий рядом Лихт. Его успокаивает и тот факт, что он просто рядом. Он живой, у него бьется сердце. И утром его ив снова будет на него попусту злиться. Это грело душу не хуже горячего шоколада в непогожий зимний денек. Конечно, Хайд всё ещё винил себя за то, что позволил Широте и старшему братцу втянуть Лихта в свои разборки, в конце концов, его Лихт-тян — человек, а значит он хрупок, как ваза, и требует постоянной опеки и защиты. И все для того, чтобы на вазе не обнаружилось никаких трещин, и уж тем более, сколов. Но с задачей он не справился — Лихт после затяжной битвы с Хиганом в силу плохого самочувствия, — которое появилось по хайдовой, стоит заметить, вине, — проиграл ему, получив в качестве подарка множество ссадин, синяков и ожогов. И до сих пор Лихт, из-за его беспечности, замазывает на шее шрамы от сигарет и восстанавливается после особенно тяжелых травм. Так что, оказавшись на кухне и застав своего ива в настолько непохожем на самого себя виде, его сонный мозг не отреагировал должным образом, откладывая это зрелище для переваривания на завтрашний день. Тем не менее, в груди кольнуло чувство вины, так и не успевшее в полной мере им осмыслиться. *** Лихт выдергивает свою руку из чужой хватки слишком резко, это он понимает, когда Хайд неловко путается в собственных ногах, силясь удержать равновесие и не упасть. — Исчезни, — рявкает Тодороки рассерженно. Реакция проснувшегося Беззаконие следует незамедлительно — он ежится недовольно, чтобы потом поинтересоваться: — У твоей грубости вообще есть предел, а, Лихт-тян? В этот раз я даже ничего не сделал! И, к их общему удивлению, Лихт не находится, что сказать. Все слова будто по щелчку вылетают из его головы. А от проницательности Беззакония этой ночью становилось дурно, потому что даже его небольшая заминка вызвала беспокойство. — Что случилось? Хайд вновь подбирается ближе, но в этот раз крадучись, будто охотящаяся кошка. Это сравнение Тодороки ничуть не ободряет. — Ничего, отстань, — отмахивается Лихт и пресекает вторую попытку взять его за запястье, хлестко ударив по руке. — Вот ведь ты, — проныл Беззаконие, потирая пострадавшую руку. — Если бы ничего не случилось, то ты бы не вел себя как последняя истеричка! Знаешь, я, конечно, знал, что ты считаешь меня тупым, но не настолько ведь. Я с тобой уже достаточно, чтобы понять, что у твоей агрессии, пускай и пустяковой, обычно есть хоть какая-то причина, — громко протараторил Хайд, а потом, смягчившись, продолжил, — послушай, ты можешь мне рассказать, правда. Лихт слова вставить в его монолог так и не смог, а от его «воодушевляющей» речи только сильнее захотелось притвориться столешницей. Но, кажется, выбора в этой ситуации у него особо не было. — Кошмар приснился, — сухо отозвался Тодороки, продолжая взглядом изучать узорчатую плитку на полу кухни. Говорит он это так, будто делает Беззаконию одолжение и было бы вполне ожидаемо, если Хайд отреагировал на это обидой, однако нет, сегодня он продолжает его удивлять своей реакцией: — А? Ну, Лихт-тян, в этом нет ничего удивительного. Каждому порой снятся кошмары, и… — Без тебя знаю, и я не человек, а ангел, — хмуро оборвав его на полуслове, Тодороки мысленно ставит в своей голове галочку с длинным красноречивым названием: «Хайд упертый баран, не знающий, когда нужно отступиться», а потом очень устало вздыхает. — Иди спать, — подгоняет Лихт и кивает на дверь за его спиной. — Да-да, хорошо, — обреченно вздохнув, Беззаконие опустил плечи вместе с выдохом, отчего его вид сделался печальным. Прежде чем выйти, тот, ненадолго задержавшись у входа, пробормотал смущенное: «Ты, если что, можешь мне рассказать, ладно, Ангел-чан? Не засиживайся допоздна — у тебя завтра концерт. Не подумай, что я о тебе забочусь или ещё что, просто будет обидно, если из-за твоей болезни никто не услышит твоих ангельских серенад», — с этими словами он покинул кухню, а подтверждением его ухода был скрип двери в спальню и ее же негромкий хлопок, прогремевший следом. Оставшись наедине с собой и своими мыслями, Лихт ощутил, как все напряжение в теле разом исчезло. По ощущениям это было так, будто петля, затянувшаяся на шее, внезапно растворилась в воздухе, прекратив сжимать горло. И, черт, это сравнение Лихта не радует. Он, наконец, отрывается от столешницы, ощущая ноющую боль в спине, в частности там, где углы кухонной мебели касались его кожи. Недолго побродив бесцельно по номеру, Лихт думал на отвлеченные темы. Например о том, что домовому, наверное, в их номере не сильно нравится. Они с Хайдом постоянно дерутся и мусорят, а бедному созданию приходится ежедневно разгребать их бардак. Еще он думал о том, чтобы рассказать о сне. В конце концов, Беззаконие предложил выслушать сам, что уже говорило Лихту о двух вещах: первое — вероятно, это сон, второе — Хайд в нем крепко к чему-то приложился. Заглянув в ванную, Тодороки быстро сполоснул лицо теплой водой, мельком взглянув в отражение. У Лихта под глазами круги. Долгие бессонные ночи сочинения концерта сильно сказывались на его здоровье и кошмар, приснившийся этой ночью — тому подтверждение. Он трет затекшую шею и вглядывается в ровный тон своей бледной кожи — никаких полос и синяков, свидетельствующих о реальности событий. Когда Лихт спрашивает себя, успокоило ли это знание его измученный мозг — он хочет всплеснуть руками и ответить в какой раз, что нет, не успокоило. Его вид в целом можно было бы назвать помятым: смоляные волосы торчат во все возможные и невозможные стороны, под глазами будто нарисованные акварелью сине-фиолетовые круги, а во взгляде — усталость. Непонятно, правда, от чего усталость, но Тодороки уже как-то плевать. Особенно сильно плевать стало, когда он увидел циферблат часов. Тот, в свою очередь, словно насмехаясь над ним, мигал белыми цифрами на черном фоне «03:42». «В принципе, можно уже не ложиться» — думает Лихт и впервые хочет посмеяться. И он бы пошел на кухню за чашечкой кофе, обильно залив напиток молоком и засыпав сахаром, просидел бы перед окном до десяти, чтобы потом неспешно собраться на концерт, но вовремя пресек свой порыв. Потому что дальновидностью мама его не просто так наградила, и он ею воспользовался, чтобы потом в своем воображении увидеть картину маслом. Он в ней падает в обморок, роняя свою голову на сложенные на рояли руки, а на следующий день читает заголовки газет в стиле: «Великий пианист Лихт Джекилланд Тодороки серьезно болен», «Упал в обморок: чистая случайность или серьезная болезнь?» и «Отравили перед концертом: «Джекилланду Тодороки подсыпали в стакан нечто странное» — рассказывает очевидец». Оно ему надо? В последнее время с журналистами у него проблем и без этого вагон и маленькая тележка, потому что, видите ли, одной зоркой фанатке посчастливилось застать Хайда входящим в его номер — и все, в интернете всюду начали гулять разные слухи. То Беззаконие его давно потерянный брат, то возлюбленный по гроб жизни. Лихт захлопывает за собой заедающую дверцу холодильника, вслушиваясь в секундное дребезжание бутылок молока за ней. Стакан этого напитка он планировал отнести в спальню, в дальнейшем надеясь к нему не притрагиваться, потому что выбирая себе молоко, он предпочел бы клубничное или банановое, но отнюдь не то, что прямо сейчас находится в холодильнике в виде двух трехлитровых бутылок. Тем не менее, в его руке сейчас точно был стакан молока, который он хочет не хочет, а выпьет. Может, просто не сегодняшней ночью. Вернувшись, наконец, в их спальню, Тодороки недолго потоптался перед дверью, мысленно прикидывая, сможет ли он поспать одну ночь на диване. Однако шанс проснуться с затекшей и ноющей спиной никак ему не прельщал, так что, в конечном счёте, он слабо толкнул дверь и та с протяжным скрипом открылась. Он несмело заглянул внутрь, чтобы разглядеть в свете невыключенной лампы силуэт на середине кровати. Хайд свернулся калачиком и, судя по его размеренному дыханию, уже спал. Лихт знал, что он далеко не единственный, кто видит кошмары. Его сервампа они посещали с незавидной частотой, почти каждую ночь. Он точно не знал, что же снилось его вампиру, но если вслушаться в его отрывочные и далеко не всегда членораздельные речи, то станет вполне очевидно. Сниться ему одна и та же картина. Вернее сказать, девушка. Офелия — златокудрая принцесса с огнем в глазах и бескрайней любовью к миру в ее стране. По крайней мере, так оклеймил ее Лихт. Истинную ее личность ему не дано познать в силу факта, что эта леди давно мертва. Мысли о том, что кто-то делит с ним похожие проблемы успокоили его достаточно, чтобы Тодороки поставил стакан молока и сел на край кровати. Пианист понадеялся, что не ошибся в выводах о том, что его сервамп спит и негромко начал: — Ты говорил, что я могу рассказать, — Лихт нахмурился, понимая, как глупо начал рассказ. Тем не менее, отступать уже было некуда, все, тупик. Он спонтанно сделал глоток молока и, прочистив горло, продолжил: — Мне приснился кошмар. Но какая разница, — он запнулся, — все же меня волнует кое-что. Неужели в твоих глазах я правда такой, — он замолкает, силясь подобрать слово, — черствый? — осознав сказанное и сумбурность монолога, Лихт качает головой: — Я идиот, что ли? Может еще спросить, какого черта меня задушили? Надо просто лечь спать. — Ну, кто знает? Может и идиот, — хриплым ото сна голосом вдруг отвечает Хайд за спиной. Лихт испуганно вздрагивает и почти падает с кровати, но его ловят руки сервампа, скользнувшие под его ночную рубашку и на животе сомкнувшиеся в замок. Тодороки чувствует, как по виску скатывается капля холодного пота, он напрягается и, кажется, напрочь забывает, как дышать. Беззаконие же, в свою очередь, потерянным котенком тыкается ему в поясницу, чем сильно озадачивает оробевшего пианиста, и трется носом, будто требуя от него ласки. — Мне, — пытается начать Беззаконие, однако он прерывается на зевок. — Мне вообще без разницы, каким ты выглядишь. Я-то теперь понимаю, что не все твои эмоции на одном только лице, — раздается глухой голос и Хайд зевает ему в спину. Тодороки нервно ведёт плечами от холодка и старательно дышит через нос, пытаясь не создавать лишнего шума. — Говоришь, я тебя задушить пытался? — после непродолжительного молчания вспоминает Хайд. Лихт находит в себе силы сухо кивнуть. Мысленно он, конечно же, поправил: «Не пытался, а задушил». — М-м, тогда вот что, — воодушевление в голосе Хайда заставило Лихта замереть в ожидании. Руки на его животе исчезли и когда Тодороки боязливо оглянулся, хайдова рука неловко мазнула ему по щеке. Сейчас Лихт сверху вниз глядел на расслабленного, как удав, сервампа, чьи обе руки оплели его шею. Тодороки встрепенулся, чувствуя, как сердце бестолково булькает уже где-то в желудке. Собственное сердцебиение внезапно срывается на бешеный даже для него самого ритм. Настолько сумасшедший, что он может явственно ощущать как пульсируют жилки на висках и закладывает уши. Фантомная боль сна проецируется на реальность так отчетливо, будто сценарий его кошмаров воплотили в реальность. Пианист дышит урывками, как после марафона, и в глазах начинает темнеть точно как в кошмаре. Он слышит неразборчивый гомон. Среди общей неразберихи он выхватывает едва уловимый шепот, больно резанувший по ушам. Лихт, кажется, почти проваливается в беспамятство, но Беззаконие и в реальности умудряется удержать его от падения в обморок. — Лихт-тян? Лихт! Ты меня слышишь? — голос сервампа доносится на него как из ведра. — Дыши, — интонация Хайда скачет, — Только дыши. Давай, все будет хорошо, — с нажимом на последнее слово упрашивает сервамп, но его голос предательски ломается, теряя свою убедительность. Но Тодороки дышит, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Может и не ради Хайда, но ради себя точно. Вдох-выдох, вдох-выдох. Он чувствует, как липкий страх отступает, возвращая к реальности. Когда он уже более-менее осознанными глазами смотрит на Хайда, то видит в глазах цвета вишни только облегчение и его незамедлительно сминают в болезненном объятии. Жадность жалостливо жмется к груди щекой и надломленным голосом шепчет: — Господи, мне так жаль. Я не хотел, Ангел-чан, правда. Я не думал, что ты, — от захлестнувших эмоций сервамп путается в словах, — прости меня. Проходит еще несколько минут, прежде чем Беззаконие берет себя в руки, а сам пианист прекращает держаться за шею. Хайд отстраняется от холодной рубашки своего хозяина, но не отпуская его руки и, криво улыбнувшись, пытается объясниться: — Я не хотел делать ничего такого. Я думал показать тебе, что, даже имея возможность, не причинил бы тебе вреда. Ты — удивительный человек, Ангел-чан. Ты бы никогда не умер, особенно по такой глупой причине. Это то, что я пытался сказать, — под конец речи Хайд угрюмо усмехнулся. Лихт чувствует себя виноватым настолько сильно, что ему кажется, будто сильнее эмоции ему еще не приходилось испытывать. Мало того, что он накрутил себя, так еще и чуть не довел бессмертного до смерти одним своим срывом. Вся проблема, что он тащил за собой всю ночь показалась бессмысленной. Может, когда-то и была причина переживать, но сейчас задаваться вопросом о своей ценности для Хайда — наиглупейшее занятие во всей вселенной. От абсурдности всей ситуации он был стопроцентно убежден, что это просто сон. Нереалистичный, слишком воздушный. Так просто не может быть. Сервамп никогда бы не ляпнул ничего настолько сентиментального, так и Лихт не стал бы так открыто накручивать себя. Эти мысли придали уверенности его ответу: — Мне… мне не нужно, чтобы ты это говорил. Я знаю и так. — Это значит, что мы можем лечь спать? — сощурившись, уточняет Жадность и Лихт, закатывая глаза, расслабленно кивает, бормоча: «Тц, конечно». — Это отлично, потому что сейчас 4 утра, а мне на работу завтра, — улыбается Хайд и за руку утягивает Тодороки в кровать под похолодевшее одеяло. Лихт, в свою очередь, позволяет сервампу сплести их ноги и разместить подбородок у себя на макушке. В конце концов, почему бы и нет? Если это сон, то хоть где-то Лихт может вести себя так, как того хочет.