The sexual revolution

— Как, в пансионат? Папа всплеснул руками и прижал Молли к себе, волком глядя на мужа и пасынка, замерших как застуканные на месте преступления воришки. Первым пришёл в себя Говард Сандерс, отец семейства, и, стараясь не дрожать голосом, а руки пряча за спину, решился возразить. — Я застал Молли с Грегом в одной постели! Ты представляешь себе, какой ужас мог случиться, не прерви я их недопустимые игрища?! Взгляд Мая Сандерса медленно, будто неповоротливое бронебойное орудие, переместился на пасынка. Вспышка, выстрел, смерть. От того, чтобы броситься на Грега, который, в отличие от шестнадцатилетнего кровиночки-омеги, был неродным сыном, а взрослым и совершеннолетним альфой, остановил вцепившийся в папину руку Молли. — Папа, пожалуйста, Грег не виноват, это всё я! Приободрившийся отец семейства закивал как болванчик, но подавился словами под взглядом супруга. — Если Молли в пансионат, то Грега в военную академию, и точка! И только попробуй начать выкручиваться, давно пора этого оболтуса воспитать как альфу! Сегодня он к младшему брату в трусы залез, а завтра тебе на шею сядет и ноги свесит. — Хорошо, дорогой, как скажешь, в академию так в академию, а Молли в пансионат, да? Я справки навёл, в пансионате святого Изольда строгие порядки, там нашего мальчика вернут на путь истинный. — Ты уже и справки успел навести?! — Май двинулся к мужу, но его снова удержал Молли. — Пап, всё хорошо, я съезжу, посмотрю, что там да как, может быть, этикету обучусь, как ты хотел, только не нервничай. Прижав сына к себе, Май погладил его по золотистым кудряшкам и поцеловал в макушку. В свои шестнадцать Молли почти дорос до папы и имел безупречную модельную внешность, чем страшно гордился. А Май радовался последней возможности смотреть на сына сверху вниз, хоть и с крошечной разницей в росте, которой уже очень скоро не станет. Зная о проблемах папы с сердцем, Молли старался оберегать его от суровой правды жизни, которая могла свести гиперэмоционального родителя в могилу. Например, папа не знал, что с рано начавшимися болезненными течками Молли сперва помогали заказанные на сайте для взрослых игрушки, оплаченные старшим братом, а когда те уже не справлялись, и омега стал выть от боли из-за чрезмерной сексуальности, помогал сам Грег, однажды заставший омегу в невменяемом состоянии и не сумевший отказать ему в помощи. Не то чтобы Грег действовал из альтруистических соображений — он своё получал сполна, когда возбуждённый, напрочь лишённый комплексов и, чего греха таить, немного влюблённый Молли тренировался на члене альфы в искусстве минета. И всё у Молли с Грегом было прекрасно, не смущали омегу даже попытки брата прекратить порочную связь, но застукавший их в незапертой спальне отец обломал весь кайф. Сперва Молли психанул и в лучших традициях папы закатил истерику, но, глядя на довольного как слон Грега, решил действовать иначе. Равнодушие брата цепляло, а его отговорки на тему порочности связи с Молли выглядели смешными: все, кроме наивного, как живущий на иве колибри, отца, знали, что первый муж Говарда Сандерса гулял направо и налево, а Грег больше походил на соседа, чем на якобы родного отца. Уверив себя, что Грег ещё пожалеет о том, что не ценил безотказного, красивого и влюблённого Молли, омега истерику прекратил и внезапно для отца согласился на отъезд в пансионат. Проблема с папой, до безумия любящим своего «ангелочка», тоже решилась довольно быстро, и теперь, собирая вещи и укладывая в чемодан коллекцию любимых анальных игрушек, Молли ждал явления брата. Должен же этот гад хотя бы попрощаться. — Ну это, пока, братишка. Попал я из-за тебя, конечно, отец ни в какую не хочет слово обратно забирать, отправляет в академию. Молли вспыхнул, едва сдерживая раздражение, и аккуратно уложил в чемодан кружевной пеньюар нежно-василькового цвета. — Ты попал не из-за меня, а из-за того, что не запер дверь. И не переживай так, братишка, — Молли издевательски выделил голосом слово, — тебя в академии научат быть альфой, а не размазнёй. Теперь уже вспыхнул Грег и, не умея держать гнев в себе, ляпнул: — А тебя в пансионате научат не быть шлюхой. Стало обидно до слёз, ведь Грег прекрасно знал, что, кроме него, у Молли никого не было. Пару раз моргнув, пока в глазах не прекратило щипать, омега повернулся к Грегу, глянув на него из-под ресниц своим лучшим соблазнительным взглядом. — Скорее я найду там себе кого-то старше, умнее и сексуальнее. А ты топай — учи строевой шаг, тебе в академии пригодится. А если хорошо попросишь, могу объяснить, как минет делать, тоже может понадобиться, говорят, там омег нет и дедовщина процветает. Когда Грег вылетел из комнаты, Молли бросился на кровать и дал волю слезам. Не таким он представлял себе прощание с любимым братом. Зато все иллюзии на тему взаимной влюблённости как рукой сняло. Жестокая, но действенная примочка от любви. И хорошо, что он уезжает, хоть что-то полезное отец для него сделал. И плевать, что закрытый пансионат. Ещё ни один альфа или омега не смел запрещать заниматься сексом в течку. И если руководство пансионата не станет решать проблемы Молли, он найдёт выход самостоятельно.

***

На вокзале Молли никто не встретил. Сойдя с поезда в несусветной, запредельной глуши и едва не наступив в грязь на первых же нескольких шагах, Молли растерянно поозирался, походил вдоль перрона, но так и не нашёл пастора Клейна, который, судя по бумагам, должен был сопроводить его в пансионат. В детстве Молли с папой ходил в походы, пока отец с братом валялись на диване и играли в карты, потому, решив, что не пропадёт даже в подобных нелёгких обстоятельствах, Молли убрал кашемировое пальто в чемодан и направился к будке смотрителя станции. На то, чтобы дозваться спящего очевидно похмельным сном альфу, ушло добрых пятнадцать минут. Зато, вывалившись из будки, осознав, что от него хочет юный омежка, и приосанившись, альфа взялся лично отвезти Молли в пансионат. — Ты на пастора Клейна не серчай, уехал он вчера, горе в семье, отец помер. А вот почему тебя другие не встретили, он с них спросит. Тебя как звать-то? — Молли, сэр. Хорошо, что вы согласились оказать мне помощь, а то не знаю, как бы сам добирался, далеко здесь. — Конечно, далеко, пансионат на холме стоит, пешком бы ты только к утру дошёл, да ещё с таким чемоданом. А чего тебя сюда упекли-то? В «святого Изольда» обычно неблагополучных отправляют или шибко религиозных, а ты не похож ни на тех, ни на других. — А я этикету учиться еду, как папа мечтал. Вот выучусь, и обратно. Молли очаровательно улыбнулся и с удовольствием заметил, как смотритель, даром что четвёртый, а то и пятый десяток разменял, аж вспотел от возбуждения. — Ну, учись, Молли, сразу видно, что ты способный да хваткий, а если нужно чего — всегда обращайся, я омегам с любой бедой готов помочь. Прикинув, что обратится Молли в течку к взрослому, грузному альфе только при крайней нужде, он тем не менее снова улыбнулся и очаровательно покраснел, как учил папа, приговаривая про себя, что милому омеге всё простится и любой каприз исполнится. Вот и смотритель тут же засуетился, плед предложил да смотрел так, словно съесть хотел, отчего Молли и неловко было, и малость приятно. Во дворе пансионата к повозке тут же подбежали несколько омег в тёмных, застёгнутых на все пуговицы одеяниях, которые Молли с трудом идентифицировал как нечто среднее между рясами и коттами. Взрослый омега лет сорока рассыпался перед смотрителем в благодарностях, а второй, едва ли старше Грега, подхватил чемодан Молли и пригласил следовать за ним. — Ты прости, что мы тебя встретить забыли, пастор дату перепутал впопыхах, ой, только ему не рассказывай, что я так сказал! Я младший помощник пастора Сорен Тарт, а ты Молли Сандерс, я уже знаю. Омега оказался живым, говорливым и совсем не строгим, как сперва решил Молли по его внешнему виду. Но стоило его товарищу появиться на горизонте, как Сорен затих и принял вид покорный и молчаливый. Когда старший омега заговорил, Молли понял, почему замолчал Сорен. Он бы тоже не связывался с тем, кто внушает ужас одним своим тоном, по градусам сравнимым с вечной мерзлотой. — Мистер Сандерс, я Квентин Дорн, заведующий по воспитательной части. После того как Сорен покажет вам комнату, я жду вас у себя для ознакомления с правилами пансионата. Полагаю, если ваш отец высказал особое пожелание на тему сексуального воспитания, а также недопущения разврата и распущенности, мы вправе изъять во временное хранение вещи, ношение и использование которых сочтём неприемлемыми в стенах пансионата. — Вы не имеете права… Молли показалось, что его голос прозвучал жалко на фоне властного и глубокого голоса Квентина Дорна. Тем не менее омега его услышал. — Вы ошибаетесь, мистер Сандерс, ваш отец подписал все бумаги, в том числе позволяющие распоряжаться вашим личным имуществом во время нахождения в стенах пансионата. Так что советую не начинать обучение здесь с нарушения правил. — Вы не можете обращаться со мной так, будто я преступник! Я приехал сюда учиться, а не перевоспитываться! — Так думаете вы, мистер Сандерс, а ваш отец считает иначе. — Да кто вы вообще такой, чтобы это решать? Я пожалуюсь папе, и он заберёт меня отсюда немедленно. — Это ваше право, мистер Сандерс. Раз в полугодие у нас родительский день, и вы сможете высказать папе все претензии. Побледнев, Молли схватился за стену. — Мне нужно позвонить. Сейчас же! — Простите, мистер Сандерс, телефонная связь в пансионате предусмотрена только на экстренный случай, а контакты находящихся на перевоспитании молодых людей с внешним миром строго ограничены. Вы, полагаю, устали с дороги, и вам следует отдохнуть. Жду вас у себя в кабинете через час. Не дожидаясь ответа, Квентин Дорн удалился, напоследок едва заметно кивнув, и стоило старшему омеге скрыться из вида, Сорен ожил. — Ты не бери в голову, не так страшен Дорн, как себя малюет. Сейчас вещи твои разберём, разместишься и постепенно втянешься. Кормят здесь хорошо, учителя тоже что надо, никто не обижает, если правила не нарушать. — А если нарушать? — Если нарушать, конечно, наказывают, но это везде так. — А позвонить-то почему нельзя? — Порядки такие, твоего отца точно предупреждали, что в программу обучения входит обязательная изоляция от внешнего мира. Он тебе разве не сказал? — Нет, не сказал… Теперь Молли стало ясно, почему отец лично вызвался оформить все бумаги. И почему папе путёвку на море купил, тоже. Стало обидно и гадко. Молли всегда знал, что отец не очень-то его любит, но за что Говард Сандерс решил обойтись с ним так жестоко, всё-таки не понимал. Оставалось надеяться, что папа, вернувшись с моря, поднимет бучу, когда не сможет связаться с Молли. А до того придётся только терпеть и верить, что у Молли не начнётся течка в этих застенках. Справляться с физиологией самостоятельно Молли не умел и в шестнадцать умереть от боли из-за того, что кто-то решил поиграть в богов, не планировал. Теперь необходимость найти здесь потенциального партнёра уже не была спортивным интересом, это стало вопросом выживания.

***

Игрушки, конечно же, у него отобрали. Как и все прозрачные пеньюары, кружевные кофточки и обтягивающие брючки. Когда Сорен попробовал забрать кружевное бельё, Молли закатил такую истерику, что прибежал сам мистер Дорн. Узнав, в чём дело, омега с барского плеча позволил оставить бельё и пару тёмных брюк, а вместо кофточек выдал бесформенные майки, свитера и блузы. Сорен, кажется, на Молли обиделся и теперь разговаривал с ним сквозь зубы, только вот сейчас Молли на это было плевать. Сидя в кабинете у мистера Дорна, он с мрачным видом заслушивал правила, но на пункте, запрещающем половые связи с другими воспитанниками и педагогическим составом, всё-таки не сдержался. — Как вы помогаете воспитанникам-омегам с течками и воспитанникам-альфам с гоном? Это сложный физиологический процесс, для многих болезненный, и вы не имеете права ограничивать молодых людей в этот период! Судя по тому, как позеленел мистер Дорн, разговаривать о сексе в пансионате было не принято. Отдышавшись, омега всё-таки ответил, хоть и показывал всем своим видом крайнее возмущение. — На случай сильных болей у нас есть медицинский кабинет и таблетки, в основном же наши воспитанники в состоянии справиться со своими греховными желаниями без посторонней помощи. Молли от возмущения даже покраснел и решил идти до конца, хоть здравый смысл и подсказывал ему, что злить мистера Дорна неразумно. — Что греховного в естественных желаниях, предназначенных нам природой? А таблетки пить вредно, у альф, я слышал, могут начаться проблемы с потенцией, а омегам после приёма лекарств трудно родить. Вы здесь из воспитанников инвалидов делаете? Лучше б дали им решать вопросы течки и гона естественным способом, в мире давно придумали эффективные и безвредные средства контрацепции. Мистер Дорн начал багроветь ещё где-то на словах о природе, а к концу речи Молли и вовсе поднялся из кресла. — Развратник! Хочешь превратить наш дом в вертеп? Не выйдет, я тебя насквозь вижу! Делаешь вид, что заботишься о воспитанниках, а сам разбрасываешь дьявольское семя. Наверное, Молли бы расхохотался, только вот мистер Дорн нёс весь этот бред на полном серьёзе и наступал при этом так, словно хотел ударить. Подскочив из кресла и решив, что с таким зашоренным и отсталым человеком говорить не о чем, Молли бегом бросился к себе в комнату. Вряд ли мистер Дорн станет его задерживать или продолжит лекцию о правилах пансионата. На сегодня ему явно хватило. Очевидно Сорен был любопытен до ужаса или просто не умел долго обижаться, Молли не знал точно, но тот факт, что уже через полчаса Тарт был у него в комнате и расспрашивал о происшествии, о многом говорил. — Я его таким давно не видел, с тех пор как один альфа подорвал туалет на учительском этаже! Что ты ему всё-таки сказал? Он только кричит, что ты исчадие ада и развратник. — Для того, кто видел член только в кошмарных снах, может быть. Я всего-то предложил дать воспитанникам возможность проводить течки и гон с теми, с кем они захотят. Это даже не вопрос удовольствия, а вопрос здоровья. Я один раз чуть не умер, когда мне некому было помочь, ты ведь знаешь, что это такое: температура зашкаливает, внутри зуд, сердце из груди выпрыгивает, всё тело ломит. Молли хотел продолжить, но, заметив, что Сорен прячет глаза, замолчал. — Эй, ты чего? Только не говори, что такой же ханжа, как мистер Дорн. — Не такой же, наверное, но что такое течка, я не знаю, у меня ещё не было. — А тебе сколько лет? Вопрос вырвался сам собой, и пусть был бестактным, Молли не смог сдержаться. — Двадцать. И давай не будем об этом, ладно? Я не хочу обсуждать свои проблемы. Молли кивнул, но запомнил разговор и сделал себе мысленную пометку расспросить как-нибудь Сорена о его проблемах подробнее. Желательно за бокалом вина, если его, конечно, удастся достать в этой богадельне.