Take me under

      Сианна уже не помнила, когда ночные кошмары перестали быть для нее таковыми.       Хотя и неприятные сны не прекратили время от времени сниться, но они уже не могли ее мучать. Конечно, они по-прежнему приносили дискомфорт: Сианна часто не высыпалась из-за слишком насыщенных довольно яркими событиями сновидений. Но, чего греха от самой себя таить, ее кошмары давно перестали быть следствием проклятия Черного Солнца. Даже у самого чистого человека в мире есть свои дьяволы, грызущие его изнутри по ночам или в моменты особо острого одиночества. Что говорить о Сианне?       Даже когда ей приснилось, как Детлафф с реалистично мерзким звуком всадил в нее свои когти насквозь, что они вывернули из еще живого тела все внутренности наружу, она всего лишь безмолвно проснулась.       Но сегодня она встрепенулась среди темной ночи в холодном поту от увиденного, так что в ушах зазвенело и закружилась голова. Сианна выпрямилась, нервно оглядела комнату, кашлянула и поняла, что горло охрипло — значит, она даже кричала. Вот же зараза. Оставалось надеяться, что стены в эльфском дворце достаточно толстые, чтобы не пропустить лишних звуков и не привлечь лишнего внимания.       В последнее время в ее жизни столько всего произошло — неудивительно, что все, копившееся в мыслях годами, под конец переполнило чашу терпения и заиграло на и так расшатанных нервах.       Она громко и измученно вздохнула, потирая лоб и зажмуриваясь до боли, до расплывающихся перед глазами спазматических кругов. Пытаясь восстановить сбившееся дыхание и привести мысли в порядок, Сианна глубоко вздохнула, и непривычно холодный воздух приятной болью обжег легкие. Это все было лишь глупым сном, воспоминанием, что было раньше.       «Ничего особенного. Всего-то очередной кошмар.»       На расписном потолке тени плясали вперемешку с редкими бликами по-осеннему бледной луны. Было почти совсем темно, в углах залегла глубокая и плотная тьма. Сианна даже хотела было дотянуться до оставленной на прикроватном столике свечи, но передумала, тряхнула головой, отгоняя навязчивые и, как она думала, только лишающие сил мысли. Вместо этого она сделала пару глотков ледяной воды из инкрустированного железного стакана, а остатки вылила на ладонь и вытерла лицо, чтобы окончательно согнать наваждение неприятного происшествия. Лучше бы это, конечно, было вино.       Пару минут она сидела не шевелясь и почти не дыша, прислушиваясь к собственному постепенно успокаивающемуся сердцебиению. Замерев, Сианна даже ни о чем не думала, кроме как о том, что уже прошло несколько минут, с тех пор как она в ужасе для себя проснулась из-за какой-то мелочи.       Но потом она услышала, как чуть скрипнула дверь. Ну конечно. К сожалению для нее, не проходило и дня, когда Анариетта не предпринимала каких-либо глупых и смешных попыток наладить с ней отношения. Которые на деле своей неуемной настойчивостью только сильнее раздражали Сианну, а не располагали ее к сестре.       Но княгиня, конечно, знала лучше, что ей стоит делать.       Пусть младшая сестрица все-таки и переросла ее на пару сантиметров, (хотя, кто знает, наверняка она просто носит обувь с каблуком, под обилием этих шуршащих юбок все равно не разглядеть), от этого она не стала умнее. И каждый божий день каждым действием, словом, взглядом, жестом, одним своим сраным существованием она доказывала это. Потому что только Ее Сиятельство, пропади она со своим альтруизмом пропадом, пожалуй, одна на всем свете считала своим священным долгом решить каждую проблему, возникающую у нее и не у нее на пути. Даже, дай ей возможность, какую-нибудь мелкую бытовую стычку крестьянской семьи. Все во благо, гори он ярким пламенем, Туссента.       — Я… — Сианне не хотелось, чтобы кто-то, тем более Анариетта, видел ее мимолетную и унижающую слабость. И она, как всегда, перешла из обороны в нападение, — Что тебе надо?       Княгиня поджала губы, чуть улыбаясь. Сейчас она опять заведет свою песню о значении Сианны в ее жизни и о своем превеликом желании помочь ей в чем-то всеми своими никчемными силами. Настолько приторная прелесть, что ту мутило от одной только мысли о сестре.       — У тебя все хорошо? — аккуратно спросила она, осторожно и от того медленно подбирая слова. Хотя и сестра пробыла с ней уже достаточно долгое время, она все еще боялась неправильно выразиться.       Тем не менее, ее осторожность не увенчалась успехом. Сианна так сильно сжала челюсти, что даже в полумраке было ясно видно, как изменились ее черты лица, будто бы стали более грубыми и напряженными.       — Ты все-таки услышала? — сквозь плотно сжатые зубы процедила она, стараясь звучать как можно более равнодушной. Не желала показывать собственной уязвленности.       — Конечно, — откровенно ответила Анариетта, еще не понимая, какое значение для сестры имели необдуманные слова, — Это, разве что, в Ковире не было слышно.       Она слишком поздно заметила, как Сианна беззвучно выругалась, сжимая рукой ткань одеяла до треска, и раздраженно усмехнулась, пряча за неуместными эмоциями настоящие.       Только этого не хватало. Не хватало, чтобы равнодушие сестры, изредка нарушаемое проблесками чувств более теплых, вновь сменилось на ненависть. Княгине нужно было срочно исправить ситуацию, но как, когда от одного неверного слова все висит на волоске?       — Тебе приснился кошмар? — все равно уточнила Анариетта, делая еще пару медленных шагов, настолько неторопливых, что со стороны могло показаться, будто она плывет.       — Будто ты не знаешь, — проворчала Сианна, отворачиваясь к окну.       Погода в княжестве в последнее время значительно ухудшилась. Туссент переживал пренеприятнейшее время в году — поздняя осень была в самом разгаре. Становилось все холоднее, а дров было все меньше. Протопить огромный дворец на юге, в котором на всю площадь лишь дюжина каминов, было делом невероятно затруднительным. В этом году мерзли все: начиная от самых незначительных слуг до самой княгини. А Сианна всегда любила холод, будто бы только в такую погоду состояние природы не слишком сильно отличалась от ее внутреннего.       Анариетта чуть кашлянула, привлекая к себе ее внимание:       — Я могу тебе как-то помочь?       — Не нужна мне ничья помощь, — продолжая смотреть в окно, за которым ничего не происходило, холодно отчеканила Сианна, — Всю жизнь без нее спокойно обходилась.       Правда что ли? За четверть века она могла забыть правила этикета, но никак не многочисленные бессонные ночи, когда просыпалась с криком от кошмаров, и только младшая сестра могла ее хоть как-то успокоить.       — Раньше же ты не могла обойтись без меня в такие моменты, — княгиня улыбнулась, наблюдая, как в ответ нахмурилась Сианна.       В этот раз правда была на ее стороне, она помогала ей, пожалуй, впервые занять в разговоре превалирующую позицию. И, все святые и несвятые тому свидетели, видеть на мгновение смутившуюся Сианну — самая главная ее победа.       — Это было раньше, — спустя несколько тяжелых секунд произнесла она и снова склонила чашу весов истины на свою сторону.       Анариетта снова попыталась улыбнуться, но в этот раз улыбка ее вышла кислой и усталой, и между ними вновь повисла пустая бесформенная тишина, как если бы они находились под водой.       Княгиня посмотрела в глаза сестры, которые теперь стали более серьезными, а еще — какими-то тоскующими, несмотря на уверенную посадку гордой головы, и снова опустила взгляд, будучи не в состоянии их постичь.       «Она все еще не простила», — подумала Анариетта с внезапной острой болью утраты, — «И вряд ли сможет».       Что бы она ни делала, как бы ни пыталась расположить Сианну к себе — все без толку. Временами княгине буквально хотелось кричать от такого чувства бессилия, потому что она впервые в жизни не могла воспользоваться княжескими привилегиями. Как все было бы просто, сумей она приказать сестре перестать строить из себя обиженную обделенную родственницу. Но ведь та не строила.       — Я правда очень хочу, чтобы между нами все было…       Не как раньше. Не может уже ничего быть как раньше. Анариетта хотела бы надеяться на это, мечтать только об этом, но разве она могла? Она же понимала, что все-таки, а жизни есть невозможные вещи. Но если раньше одна мысль о встрече с пропавшей сестрой казалось такой же невозможной, как полет на Луну, то теперь она здесь: сидит рядом с ней, говорит, пусть и по большей мере сквозь зубы.       — …Хорошо.       Но при любых обстоятельствах, она не могла сделать Сианну счастливой настолько, насколько та делала счастливой ее — в тысячный раз подумала она. Сестра была счастлива редкими урывками, в те или иные мгновения. Для княгини истинным счастьем было спустя столько лет просто ощущать присутствие сестры, иметь возможность раз или два в сутки встречаться с ней, видеть ее, слышать ее голос, чувствовать запах, иногда ощущать холод ее кожи. А что для Сианны счастье? Сейчас Анариетта смотрела на сестру, пытаясь отыскать ответ на свой вопрос, и хотя та тоже смотрела на нее, но смотрела сквозь завесу обид, которую княгиня видела в ее глазах так часто, и которая разделяла их, как пропасть.       — У меня все хорошо, — она старалась звучать как можно более убедительно, но голос то и дело подрагивал, пока Сианна медленно, словно против воли, вытягивала из себя слова по буквам.       Она отвела руку от лица и со вздохом откинулась на подушки, и сейчас, несмотря на глубокую усталость от такой сложной жизни, она выглядела так, как Анариетта всегда себе ее представляла — глаза, что одновременно могли быть нежными и жесткими, словно испытывали ее, красиво очерченные губы, сильные и мягкие, хотя и сейчас ее верхняя губа чуть заметно подрагивала.       — Можно мне остаться с тобой? — вдруг спросила княгиня, — Пожалуйста.       Своей настойчивостью она могла достать мертвого из могилы, но никак не убедить сестру. Ей бы следовало применять эти навыки раньше, когда она делала вид, что искала ее.       Сейчас (вернее сказать, всегда) Сианна совсем не хотела втягивать сестру в водоворот своих неразделенных переживаний. Это — ее проблема, которой она не собиралась делиться ни с кем, с которой должна научиться справиться сама. Хотя… если за всю жизнь не научилась, вряд ли смогла бы сейчас.       Она в очередной раз страдальчески вздохнула, закатила глаза, но нехотя и устало кивнула. Анариетта же неудачно пыталась скрыть свое ликование.       — Так тебе не интересно, что мне снилось? — безучастно спросила Сианна некоторое время спустя.       Княгине было интересно все, что хоть как-то касалось сестры. Но Анариетта переборола внезапный порыв с жаром признаться в своих чувствах.       — Интересно, — нарочито небрежно оброненное из ее уст одно лишь слово звучало так нелепо, так противоестественно, что Сианна откровенно усмехнулась, сладко прикрывая глаза. Все поняла. Анариетта хоть и имела немалый опыт в мастерстве подавления эмоций и замене их другими, сейчас звучала хуже неумелых актрис из Новиградских подворотен.       — Почему не спрашиваешь? — спокойно продолжила сестра. Благо, она не была в настроении поиздеваться над глупой промашкой.       — Ты все равно не расскажешь, — Анариетта пожала плечами и немного грустно улыбнулась, глядя, как уголок губ сестры тоже дрогнул в намеке на улыбку.       — Если ты попросишь — расскажу.       Снова эта ее небрежность. Напускное равнодушие. Ей же не все равно, не может быть до такой степени все равно. Княгиню больше всего раздражало, что Сианна лгала о своих чувствах куда виртуознее, чем она сама. Или все-таки не лгала? Анариетта уверилась, что сестра лишь дразнила ее, и она возмутилась, почувствовав горькую обиду от предательства. И эта обида вылилась в решение никогда больше не потакать ее желаниям. Сианна явно хотела услышать положительный ответ, но что она будет делать, услышав отказ? Княниня взглянула на сестру, которая ждала ответа с таким пренебрежением, которое хоть и частично было замаскировано под налет равнодушия, и это неприятное выражение вовсе не изменится, если она даст положительный или отрицательный ответ.       Анариетте очень хотелось хоть раз разрушить все планы самоуверенной до невозможности сестры. Но она не смогла. Опять. Не могла ей противиться. Было что-то в действиях, словах, настроении сестры манящее, завораживающее, влекущее. Пленяющее. И княгиня с каждым днем все яснее ощущала это, но с каждым днем ненормальная привязанность казалась все менее страшной и губительной — ничего же страшного не произойдет, правда ведь?       — Тогда я прошу.       Сианна опять самодовольно ухмыльнулась, радуясь очередной победе над бесхарактерной сестрой. Она медленно, специально растягивая время, повернулась к ней и еще несколько секунд внимательно смотрела Анариетте в глаза.       — Ни-че-го, — наконец, ответила Сианна, продолжая с явным удовлетворением наблюдать за недоумением княгини, — Тьма. Пустота. Бездна. Пропасть. Называй, как хочешь.       — И что?.. — Анариетта не хотела прерывать ее или наоборот торопить, но Сианна, как всегда, говорила только ей понятными двусмысленными метафорами.       Она прошлась взглядом по лицу сестры, но потом снова резко отвернулась. Будто бы не желала показывать ей своих чувств, не могла открыться до конца. Была ли это проблема доверия или чего-то другого, княгиня не могла точно судить.       — Все это было, как… — Сианна звучала непривычно неуверенно и неловко, она даже запнулась в речи и устало вздохнула, снова сжимая челюсти, — Как… А, к черту! Как моя жизнь: черная, бессмысленная и пустая.       Сейчас она была похожа на дикого зверя, загнанного в ловушку, единственным выходом из которой было смирение с участью. Это, наверное, самый жалкий, самый бессмысленный поступок в ее жизни. Сианна тонула в гуще своих грехов, и поняла это только в самый последний момент, когда в легких почти не осталось воздуха и не было ни единой надежды на спасение.       — Да — она так странно и двусмысленно усмехнулась, опережая порыв сестры возразить, и неясно, была ли усмешка горькой или задумчивой, — По крайней мере, была раньше.       Анариетта подняла на нее глаза и почувствовала нарастание странного напряжения внутри. Сианна хоть и продолжала сравнивать минувшее и настоящее, она больше не говорила о явных преимуществах первого. Она менялась на глазах. Но понять причины этих изменений княгиня так и не могла.       Она была как хамелеон. Анариетта могла пытаться днями напролет пытаться понять сестру, но только, как ей казалось, она делала успехи, Сианна делала что-то такое, что ставило все ее наблюдения в тупик. То она относилась к ней с теплом и пониманием, то тут же могла обругать всеми нецензурными словами и уйти, хлопнув дверью на весь дворец. Она была загадкой, которую нетрудно разгадать, но смысл этой загадки неподвластен никому.       — Я искала во мраке выход, хоть какой-то намек на свет, как и в жизни — дорогу к… лучшей жизни? А как только я привыкла к тьме, научилась разглядывать в ней какие-то формы и различать цвета, все пропало. Ничего пропало, понимаешь, да? Тебе, наверное, интересно, как могло исчезнуть ничего и что появилось вместо него.       Голос Сианны стал очень спокойным, как если бы она говорила с ней четверть века назад, подумала Анариетта. Она никогда раньше за раз не рассказывала ей о себе, о своих мыслях, таящихся в глубине израненной предательскими ударами кинжала души, так много.       — Потом появилась ты, со своей «рукой помощи». Мелкая зараза, ты от меня даже во сне не отстаешь.       Княгиня хихикнула со скрытой насмешкой, которая совсем не воспринималась, как обидная, а наоборот — добрая, глядя как все еще неуемно подрагивает в нерешительности уголок губ Сианны.       — Я вызываю у тебя такой ужас?       — Ты? — в ответ Сианна так же насмешливо повела бровью и даже повернулась к ней, — Еще чего. В жизни ты намного страшнее, чем во сне.       Анариетта все равно улыбнулась — все-таки с каждым днем, с каждым разговором Сианна все больше становилась похожа на прежнюю себя: еще не испорченную грязью распущенного мира.       — Вся в тебя.       Она ожидала, что сестра опять взбеситься от необдуманного ехидного замечания, которое было совсем не в характере ее младшей сестры. Не в характере рассудительной княгини. Оно могло прозвучать только из уст прежней Анариетты, такой же непорочной и не забившей голову серьезными мыслями.       И, к ее удивлению, Сианна снова ухмыльнулась, а потом, покачав головой, рассмеялась. Она так редко теперь слышала ее смех. Не тот, что был наигранным и выжатым через силу, а настоящий — немного пугающий и низкий.       — Это твоя лучшая сторона, — Сианна иронично усмехнулась и даже подмигнула ей.       Анариетта хотела шутливо стукнуть ее, но Сианна, наученная годами практики, вовремя перехватила ее застывшую в воздухе руку. Княгиня уже была готова проклясть себя до сотого колена, несмотря на то, что у нее до сих пор не было наследников.       Она почти открыла рот, чтобы произнести слова извинений и мольбы о прощении, но Сианна внезапно крепко сжала ее в объятиях, будто кошмар приснился не ей, а младшей сестре. Анариетта ощутила, как их тела соприкоснулись, идеально сливаясь друг с другом, как будто так и всегда должно было быть. Она вздрогнула, и от такой немыслимой когда-то близости на глазах у нее выступили слезы.       — Надеюсь, ты взяла мою «руку помощи»…       Сианна скользнула рукой по ее плечу на затылок, пальцы напряглись в волосах. Она так сильно сжала их, что княгине показалось, будто ничего в жизни не может быть болезненнее. Но желание того, чтобы эта боль никогда не кончалась, было сильнее, и Анариетта только чуть сдавленно прошипела, на что сестра по-садистски удовлетворенно рассмеялась.       Подозрительно прищурившись, Сианна заглянула в ее широко распахнутые глаза, словно пыталась в них что-то разглядеть или взять немое обещание. А в ее же потухших глазах плескались боль, тоска, решимость, сожаление и нечто такое, отчего сердце сжималось.       В следующее мгновение сестра поцеловала ее в губы, как если бы они целовались уже миллионы раз, и странная волна удовольствия захлестнула Анариетту. Ей ужасно захотелось что-то сказать, но все слова были стерты пугающим удовольствием, накатившим в перемешку с трепетом от прикосновений губ Сианны, что скользили по ее лицу и шее. Княгиня задохнулась от новых эмоций, когда почувствовала запретное возбуждение, ощутив ее губы на своих. Было неимоверно трудно отыскать какие-либо слова, находясь в такой близости.       Анариетта пришла в ужас только от осознания того, что поцелуй вызвал в ней забавное оживление и чувства, которых княгиня никогда и ни с кем раньше не испытывала, о которых никогда не думала мечтать, революционные во всех смыслах чувства. Она не помнила, испытывала ли она что-то подобное, что-то хоть бы отдаленно похожее, с мужем или любовниками.       Затем Анариетта осознала, как она неловко и крепко цеплялась за Сианну. Она увидела темные волосы, ниспадавшие ей на глаза, лицо, так близко склонившееся к ней, со светящимися успокоившимися голубыми глазами. Будто одним лишь взглядом оберегала ее от всех бед и проблем, терзающих мир за пределами мягкого ложа под балдахином и уютных покоев. Анариетте чертовски нравился этот взгляд, эти глаза. Лицо, которое видела много раз прежде, но так и не узнала до конца. Она должна запомнить каждую его деталь навсегда.       И ей не нужно было спрашивать, было ли это правильным, все было понятно без объяснений, потому что это не могло быть более правильным или совершенным. Разве может быть чем-то неправильным что-то настолько приятное?       Разве она могла подумать, что отношения между двумя женщинами могут быть настолько всепоглощающими и совершенными? Между двумя сестрами? Ведь только они знали друг друга лучше всех остальных, несмотря на все недоговоренности и преграды. Картинки тысяч совместных воспоминаний и моментов, слов и разговоров сменяли друг друга в памяти, тысячи воспоминаний о лице Сианны, ее привычках, ее голосе, запахе, моментах гнева и редких улыбок яркими вспышками промелькнули в ее голове, словно хвост кометы.       Анариетта знала много несчастливых историй об инцесте и его последствиях, в том числе печально знаменитую историю короля Фольтеста и Адды… Но Сианна ведь ее сестра — что может случиться плохого? К счастью, их не может постичь такая же ужасная участь. Если не постигнет более ужасная. Но никто никогда ни о чем не узнает: все останется за закрытыми дверьми. Да и, зная переменчивый характер Сианны, она не могла предположить, как после сегодняшней ночи они будут завтра смотреть друг другу в глаза. Можно ли было думать в этот момент о возможных последствиях?       И все равно, плевать на то, что будет потом. Сейчас в этом мире существовали только они две, и присутствие сестры рядом с собой ощущалось так остро, словно Сианна была главной и единственной героиней ее сладкого сна. Княгиня хотела только одного — чтобы эта ночь никогда не кончалась и она могла целовать сестру, чувствовать, как соприкасаются их тела.       Анариетта позволит ей делать с собой все, что только душа изволит, изводиться так, как Сианна пожелает. Все, что ей оставалось сейчас — закрыть глаза и, наслаждаясь редким моментом, получать удовольствие, которое сестра ей давала.       — Конечно, — Анариетта уже успела забыть, на какой вопрос это было ответом, но такая спокойная и доброжелательная интонация тихого голоса сестры убедила ее, что на что-то хорошее, и она только улыбнулась в ответ и крепче обняла Сианну, чтобы снова почувствовать ее улыбающиеся губы на своих. Каким же счастьем было ощущать ее улыбку, когда она почти никогда и никого не одаривала ей!       Сианна накрыла их одеялом, все так же совсем не по-сестрински обнимающихся, поглаживая ее руки и целуя лицо. У княгини даже промелькнула мысль, что в объятиях друг друга они снова были будто детьми, в отношениях которых царили самые положительные чувства.       За окном послышался гул завывающего ветра и редкий стук капель дождя по балюстраде балкона. Анариетта больше не чувствовала неприятного пронизывающего холода, хотя казалось, что от их разгоряченных страстью тел должен идти пар. Она почувствовала накатившую волну приятного и спокойного оцепенения, вгонявшую в сон.       — Сианна, — тихо и неуверенно пробормотала Анариетта, пока еше окончательно не провалилась в сон, — Я…       — Тише, маленькая, — словно предугадав, о чем пойдет речь, сестра поспешно прервала ее, прижавшись к ее голове подбородком, — Не говори того, о чем потом пожалеешь. Пожалуйста, Анариетта, не делай этого.       Повисло молчание, а Анариетта улыбалась: разве могло быть иначе?       — Я не пожалею, — очень медленно и вяло, но со свойственной ей упрямостью пробормотала княгиня.       — Прошу тебя, — сестра больно сжала пальцы на ее плече, — Ты не можешь этого знать. Никто не может.       Сианна впервые ее о чем-то просила. Что же должно такого случиться, что она пошла на такой странный для себя шаг? Странное, любопытное чувство поднялось в душе у Анариетты — то, как сестра резко ответила ей не могло не смущать и не интересовать.       — Почему ты так уверена?       Сианна не ответила, только вдруг ослабила хватку сильных пальцев на плече, но объятий не разомкнула, и княгиня внезапно поняла, почему сестра так резко остановила ее.       Потому что не могла ответить взаимностью. Анариетта знала это, и вообще всегда ощущала, потому что не могли все сказанные в ее адрес колкости и брошенные красноречивые взгляды происходить от большой любви. До сих пор она не хотела в это верить, ибо в ее душе еще теплилась надежда, что она ошибалась в своих предположениях, что Сианна просто продолжала играть свою роль. Она хотела запротестовать, но могла ли, когда все факты были налицо? Но почему-то от этого она не разочаровалась в сестре, а наоборот — почувствовала странную гордость за ее честность и откровение.       Она всегда любила старшую сестру больше, чем та — ее. В каких бы то ни было смыслах. Это не значило, что их отношения будут хуже. Это значило, что их отношения постепенно станут такими же, как раньше, значит, плохими они быть уже не смогут. Анариетта удовлетворенно улыбнулась, прийдя к такой мысли. Наконец-то все в их жизнях налаживается, скоро они с сестрой вместе станут самыми счастливыми во всех мирах.       Казалось, за всю свою жизнь княгиня так никогда и не чувствовала счастья в полной мере, все время отдаваясь заботе о Туссенте, борясь за счастье и благополучие маленькой имперской провинции, всегда пренебрегая собственным, личным счастьем. Но сейчас это было именно оно.       Вымученное, выболенное, выстраданное годами тупой боли и неразрешимой печали. Как этот мир жесток, если, чтобы быть в нем хоть немного счастливым, нужно столько пережить! Сколько необходимо вытерпеть мук, чтобы иметь возможность и желание улыбаться! Как нужно убиваться, чтобы ощутить вкус жизни и понять ее цену! Но, если бы жизнь Анариетты стерли и предложили начать с чистого листа, она бы, несомненно, согласилась прожить ее именно так же, чтобы снова почувствовать тепло от долгожданной встречи с Сианной и ощутить себя по-настоящему счастливой рядом с ней.       В этом и заключался секрет ее больного счастья.       Уже сквозь сон она почувствовала, как сестра еще пару раз ее поцеловала. Княгиня должно обязательно запомнить все детали сегодняшней ночи, потому что, кто знает, будет ли она еще когда-либо хоть приблизительно настолько же удовлетворена жизнью.       И пусть Анариетта никогда не узнает, что все в словах Сианны было полной противоположностью действительности, это не сделает ее менее счастливой.