Take me under

      Анариетта проснулась от яркого солнца, светящего прямо в лицо. Но она не спешила открывать глаза, вспоминая события прошлой ночи. Она помнила, что вчера вечером пребывала в отвратительном настроении из-за непроходимой тупости своих министров. На удивление, не из-за Сианны, которая до сих пор оставалась главным источником ее нескончаемых головных болей. За ужином княгиня опять выпила больше вина, чем следовало бы, но даже это, увы, не помогло ей немного успокоиться и отвлечься от ставших будничными проблем. Она все лежала и думала до мигрени, глядя то в потолок, то за окно, то на с каждым днем увеличивающуюся стопку неразобранных бумаг, пока не услышала глухой из-за толстых (но не достаточно) стен крик сестры, опять не смогла перебороть вечного желания оказаться рядом с ней и…       Губы невольно растянулись в улыбке от одной мысли о Сианне. Каждая секунда, проведенная с ней, стоила мучительного долгого ожидания. И сейчас хотелось только продлить это чувство безмятежности всеми способами.       Анариетта потянулась, но нащупала лишь пустую, уже холодную постель. Нахмурившись, она наконец открыла глаза. Солнце светило вовсю, должно быть, уже достаточно поздно. Она так редко в последнее время высыпалась, что уже и не помнила, когда в последний раз вставала под теплыми лучами солнца.       Неудивительно, что сестры рядом уже не было— в покоях царила полная тишина — ни звука скребущих за стеной мышей, ни скрипа мебели. В голову уже полезли не самые приятные мысли, но Анариетта старательно отмахнулась от них. И правда, стоило ей только выпрямиться, она сразу же увидела Сианну. Та опять сидела в кресле с книгой в руке — удивительно, что именно чтение стало ее новым любимым занятием, раньше она разве что била сестру толстыми учебниками.       Какая же до абсурда неловкая, нелепая ситуация. Ну и что ей делать теперь делать? Сказать что-то, нарушив вязкую тишину неуместной фразой? Поздороваться, молча уйти или терпеливо ждать чего-то? Самая ординарная фраза, которую можно бы было сказать в этой ситуации, звучала до неприятия неправильно и неуместно. Любые слова казались сейчас такими неестественными и ненужными, ибо все уже было давно сказано порывом немых чувств и прикосновений. Как же невыносимо это ощущение беспомощности.       Анариетта успела вчера смутно предположить, что пожалеет наутро о содеянном, но, на удивление, отвращения к себе не было, только лишь чувство неизвестности.       — Доброе утро? — княгиня неловко улыбнулась, надеясь, что Сианна поможет ей выйти из положения, поддержав разговор.       Но, не смотря на все мысленные мольбы сестры, она не ответила ей взаимностью: равнодушно проигнорировала приветствие, даже не повернув головы в сторону княгини и вообще никак не пошевелившись. Она только кратко и лаконично произнесла, переворачивая страницу книги:       — Сделай милость, исчезни уже.       Должно быть, это ее очередная несмешная шутка. Хотя Сианна совсем не изменилась в лице, и ее взгляд не выражал ожидания того самого момента, когда глуповатая Анариетта поймет глубокий смысл и рассмеется. Либо же в отвращении скривится.       Но она издала нервный смешок, не зная, как еще можно было отреагировать на подобную просьбу. Сестра тоже никак не ответила ей, не качнула головой, не повела бровью, не усмехнулась, не постучала пальцами по подлокотнику кресла — ни одним малейшим незначительным жестом не выразила ничего.       И они опять продолжили вместе молчать: Сианна — от нежелания разговаривать, наверное, Анариетта — от непонимания, что делать. И хотя она туманно остатком рассудка понимала, к чему приведет этот их разговор (ни к чему хорошему, наверняка), все равно надеялась, что этого не произойдет.       — И это все? — все же решилась прервать это драматичное молчание княгиня, чувствуя приближение чего-то не очень хорошего, — Ничего больше не скажешь?       Сианна впервые оторвалась страниц, чтобы театрально поднять взгляд к потолку, как-то недобро выдохнула, устало и обреченно, покачала головой с все той же нехорошей усмешкой и снова уткнулась в книгу.       Отлично, значит, она собралась ее игнорировать. Странный ход, непривычная позиция. Княгиня ни за что бы не поверила, что сестра, при ее-то характере, может испытывать какие-то угрызения совести, которые и побудили ее замолкнуть, не находя себе оправданий.       — Сианна?! — Анариетта почти что отчаянно позвала ее, надеясь вызвать хоть какие-то эмоции. Только бы та ответила, только бы не оставляла ее в вакууме гнетущего неведения, — Почему ты молчишь?       — Ну и что ты хочешь услышать?       Да что угодно, только бы не это двусмысленное угнетающее молчание. Пусть она снова нападает, обвиняет ее во всех бедах, оскорбляет и плюется ядом. Что угодно сейчас, казалось, стойко была способна вынести княгиня, любые волнения, только не молчание, наполненное одновременно такими разными и диаметрально противоположными смыслами, что невозможно было и предположить, что же оно на самом деле значит.       — Я не хотела тебя огорчать, — она наконец криво ухмыльнулась, переворачивая шуршащую страницу, — Мне же, все-таки, не совершенно наплевать на тебя, — тем не менее равнодушно и безэмоционально прибавила Сианна спустя несколько долгих секунд напряженной тишины.       Да лучше бы она действительно молчала, чем говорила опять своими загадками. Ну и зачем Анариетта решилась докопаться до истины, которую ей определенно не стоит слышать? Сестра же намеренно всячески игнорировала ее, ограждала молчанием, как стеной, от неугодной правды. Ей что, правда не все равно? На мгновение княгиня почувствовала, как от этой мысли, пронзившей темные думы, словно луч надежды, по телу разливается тепло. Но она тут же одернула себя — не время предаваться несбыточным надеждам, раз она решила идти до конца — она пойдет.       — То есть?       Сестра поджала губы, приподняла брови, будто бы говоря «я этого не хотела, но ты меня вынудила». Анариетта, увидев ее выражение лица, в который раз пожалела об опрометчивом решении. Во всем виновато пагубное влияние Сианны.       — Не строй из себя дуру. Идиотизм, конечно, красит некоторых женщин, но тебе вполне хватает природного. Я заперта, как чародейка у Радовида, от меня все шарахаются, как от огня. Все, кроме тебя — единственного источника хоть какого-то глупого, но развлечения. Мне было просто интересно, что ты будешь делать.       Анариетта почувствовала себя тряпкой, о которую вытерли грязные сапоги. Она буквально была всего лишь игрушкой для сестры. Почти что таким же орудием достижения цели, как несчастный Детлафф, которого княгиня, к своему ужасу, начинала с каждым днем все больше понимать и жалеть. Видимо, каждого, кто так или иначе связывался с Сианной, ждала такая незавидная участь.       — Ну и что ты замолкла? — с насмешливым спокойствием спросила сестра, снова перелистывая страницы, — Сказать нечего?       О, нет, ей было много чего сказать. Но не сейчас, нет, еще не время, еще есть небольшой шанс, что все наладится. Так Анариетта думала. Если она сейчас выскажет свое недовольство — конец света, их отношения больше никак и ничем не спасти. Она должна стерпеть болезненное унижение, для их же блага, должна с терпением выдержать этот удар по открытой кровоточащей ране во что бы то ни стало. Она в очередной раз проглотит ком обиды, сделает, в худшем случае, равнодушное лицо и, как подобает политику, с достоинством покинет поли битвы проигравшей и затаится до лучших времен.       Но почему Сианна так жестока к Анне-Генриетте? Зачем ей надо было давать ей какую-то глупую призрачную надежду на… на что? Могла бы спросить прямо, если заинтересовалась в ее отношении к себе. Но это же слишком просто, слишком скучно, слишком не похоже на Сианну. Она не хотела ни узнать ее чувств, ни попытаться понять — ей просто было скучно, и она решила, что соблазнить сестру — очень смешная задумка. За какие грехи она так виртуозно причиняет ей нестерпимую боль каждым своим словом, действием, невысказанной мыслью?       — И как? — собственный голос зазвучал совсем незнакомо от больно сжатых на горле тисков. Анариетте даже показалось, будто воздуха резко перестало хватать и она вот-вот задохнется, легкие в груди зажгло сильнее, чем праведным Вечным Огнем, картинка перед глазами поплыла, тишина протяжно зазвенела в ушах, — Удовлетворила свое любопытство?       — Более чем, — Сианна пожала плечами, даже не повернувшись к ней.       Княгиня уставилась на нее то ли в отчаянии, то ли в шоке, то ли в гневе, которые внезапно спутали все мысли.       — Ну и?       — Я удивлена, — все так же лаконично ответила она.       — Приятно или…?       — Удивлена, — повторила сестра более жестко и, положив закладку между страниц, с глухим хлопком закрыла книгу, так что от нее взмылись в воздух вековые пылинки, — Я, несомненно, ожидала от тебя мно-о-ого сюрпризов, моя непредсказуемая сестренка, но то, что ты вытворила вчера… — Сианна облизнула губы и впервые за утро повернула к ней голову. Анариетта снова увидела наглую, но впервые настолько похабную улыбку на ее губах и не предвещающий ничего хорошего изучающий блеск в глазах. Княгиня сразу почувствовала себя неуютно под этим неприятным давлением, исходящим от сестры.       Ей было нечего сказать в свое оправдание. Да и какое оправдание она могла найти? То, что сестра первой поцеловала ее? Глупости, а она сама же с пугающим сейчас энтузиазмом ответила ей. А если бы не поцеловала — Анариетта сделала бы то же самое минутой спустя.       Княгиня первой отвела взгляд, виновато опустив голову. Она сама грешна в случившемся — проигнорируй она все двусмысленные намеки сестры за это время — ничего бы не случилось. А были ли вообще намеки? Могла ли она принять элементарную вежливость или благодарность за нечто большее? Не могла. Сианна и признательность — две параллельные прямые.       — Ты хоть довольна тем, что ты сделала?       Сестра жутко рассмеялась, расслабленно откидываясь на спинку кресла.       — О-о-о, поверь, я еще ничего не сделала.       Ничего? Еще? Это уже настораживало. Страшно представить, что она может сделать. И еще страшнее становилось от того, что с каждым днем Анариетта все сильнее и сильнее запутывалась в попытках понять мысли сестры. Она была головоломкой, решая которую, только сильнее уходишь от ответа. И если в начале их отношений после почти четвертьвековой разлуки княгиня точно знала, что нужно делать, сейчас она ничего не знала.       — Ладно, хватит болтать, пойду прогуляюсь, — Сианна вдруг резко встала со своего места и, прихватив со спинки кресла накидку, небрежно прибавила, — Если захочешь ко мне присоединиться…       — Не захочу! — оборвала ее Анариетта, но совсем не с той уверенной интонацией, с какой хотела. Она прозвучала как обиженный ребенок, поклявшийся после глупой ссоры назло родителям утонуть в болоте.       — Как знаешь, — сестра равнодушно пожала плечами и почти прошла мимо нее, но в последний момент притормозила и наклонилась, чтобы, очевидно, поцеловать.       Стерва. Как она только смеет после всего, что натворила, без совести, без чести вот так вот пытать ее? Да что удивляться, будто бы сестра когда-то была другой. Наглости и даже бесцеремонности Сианне всегда было не занимать, сколько княгиня себя помнила.       Анариетта резко, как от удара плети, отвернулась, когда лицо сестры приблизилось к ней, а рука специально сильно сжала место, где плечо переходит в шею. Боль от ее прикосновения больше не казалась приятной и желанной. В ответ на ее выходку Сианна лишь подозрительно удовлетворенно ухмыльнулась и даже тихо рассмеялась, щекоча кожу горячим дыханием.       Ну что она опять задумала? Анариетта уже так устала от ее номеров, устала каждый день ждать очередной ловушки, в которую она, по собственной доброте и наивности, конечно же, угодила бы. Это было тяжелее любой пытки. Только Сианна с такой искусной изощренностью могла вводить ее замешательство одним лишь словом или жестом. Невозможно, просто невозможно это больше терпеть! Это так невыносимо, Сианна сама невыносима до боли, до тошноты, до головокружения и тремора.       Нет, она неисправима. Она за все это время ни разу не пыталась идти сестре навстречу, казалось, наоборот, чем дальше заходили попытки Анариетты сблизиться с ней, тем быстрее Сианна убегала от нее. Черта с два она когда-нибудь примет ее «руку помощи», скорее откусит, защищаясь неведомо от чего.       Потом Анна-Генриетта решила погрузиться в работу, чтобы отвлечься от грызущих мыслей. Будто бы это могло помочь. Она смогла только прочитать пару страниц какого-то документа, она даже не поняла, какого. И, в конце концов, плюнув на преимущественную важность государственных дел перед ее личными, княгиня ушла к себе, чтобы провести остаток дня в мрачном одиночестве, изводя себя едкими предположениями и размышлениями и рыдая в подушку.       Она никогда еще не чувствовала себя такой разбитой и подавленной. Смешно даже, что она, княгиня, правительница, не понаслышке знающая, что такое предательство, не могла найти в себе сил справиться с такой мелкой, ничтожной проблемой. На первый взгляд. И на второй тоже для всех остальных, но не для нее. Никто другой не был в состоянии понять ее чувства и оценить их, ведь никто, кроме нее, не имел в сестрах Сианну. И эта кровная связь убивала ее.       В отличие от сестры, Сианна же, по словам придворных фрейлин, пребывала в удивительно прекрасном расположении духа: с утра она неожиданно отпустила служанке комплимент по поводу удачного выбора платья и его сочетания с прической и даже будто бы флиртовала с одним гвардейцем. Нет, это уже переходило все границы. Как ее не мучала совесть и была ли она вообще у нее?

***

      К счастью или несчастью, Анариетта уже несколько дней не видела сестру: то ли им элементарно повезло не повстречаться, пока не утихнет бушующий пожар негативных чувств, то ли они обе старательно избегали любых возможных контактов. Смешно даже — Сианна бегала от нее. Скорее глупо — бегала-то все равно одна только княгиня.       Княгиня уже слышала сплетни от своей осведомительницы во дворце, что, будто бы, поселившаяся во дворце опальная княжна во всех смыслах плохо влияла на нее. От чего еще всегда заботливая о своем народе и княжестве правительница могла в одночасье забыть о своих обязанностях? Но, что правда, то правда — Анариетта всегда легко поддавалась чужому влиянию, особенно дорогой сестры.       Попробовал бы кто на протяжении нескольких лет работать днями и ночами без отдыха. Она просто устала, и дело вовсе не в Сианне, которая, однако, именно своими выходками переполнила чашу весов терпения. Ей был нужен отдых вдали от всех: Туссента, иностранных послов и, особенно, сестры. Так княгиня думала каждый вечер, с надеждой ложась в кровать, и каждый день, разочарованно растрачивая время впустую       Сезон ливней был редок для зим в Туссенте. Дождь разразился внезапно, когда желтовато-серое ночное небо внезапно рассекла молния и грянул гром. Ледяной ветер задувал через щели между створками окон, сквозняк гулял по комнате, хлопал занавесками. Луны этой ночью совсем не было видно — в покоях княгини было мрачно (и не только из-за отсутствия освещения).       Почувствовав нежданное прикосновение чужой руки к спине, Анариетта подпрыгнула от неожиданности, мысленно прощаясь с жизнью и начиная молиться пророку Лебеде.       — Не кричи, — раздался позади нее смешок, и княгиня относительно облегченно выдохнула, узнав голос сестры. Правда, если подумать, сложно сказать, кого бы она сейчас предпочла встретить.       — Как ты…? — повернувшись к Сианне, она с трудом заставила себя принять выражение лица как можно более спокойное и серьезное, — Кто тебя впустил?       — Никто, — сестра пожала плечами, поджимая губы, и скорее нагло оскалилась, чем улыбнулась, — Я залезла через окно.       Так, значит, шторы хлопали совсем не от сквозняка. Ну конечно. Княгиня устало вздохнула и покачала головой: она все такая же непослушная бунтарка, для которой закрытые двери — совсем не преграда для достижения желаемого.       — Ты ни разу не навестила меня за столько дней, — Сианна звучала равнодушно, но в ее голосе все равно проскользнули гневные нотки упрека и обиды, — Оставила одну в месте, где каждый мечтает воткнуть мне нож в спину. Опять бросила на произвол судьбы…       Какой драматизм. С каждым днем Анариетта все яснее понимала, как сестре удалось убедить вампира перерезать половину рыцарей Боклера.       — …Я даже подумала было, ты наконец завела себе любовника, — снова ее лицо исказила неприятная кривая усмешка, способная пристыдить за что угодно — даже за что-то, чего не было.       — Да как ты…? — в глазах княгини на секунду загорелся гневный огонь, который, несомненно, разгорелся бы в сметающий все на своем пути, будь на месте сестры кто-то другой, пожар. Но перед ней, невинно улыбаясь во все тридцать два зуба, сидела Сианна, ее любимая старшая сестра, на которую по многим причинам было просто невозможно злиться, даже после всех тех гадостей, что она натворила.       — Этот твой капитан с раскоряченной мордой, должно быть, неплох, — нисколько не смущаясь, продолжила она, с удовольствием наблюдая за сменой противоречивых эмоций на лице сестры, — И он, несомненно, очень тобой увлечен…       — Прекрати! — как-то по-детски вскрикнула Анариетта, виновато опуская взгляд. Она прекрасно понимала истинную причину безрассудной преданности Де ла Тура, но не могла ничего с этим сделать. Но она же ни в чем не виновата — она не давала никому не единого повода усомниться в своей порядочности. Что же ей так стыдно перед Сианной, так гадко на душе?       — Эх, сестренка, — с издевательским смешком протянула та, — Вот уж не думала, что моя маленькая романтичная Анариетта, которая влюблялась в детстве в каждого второго прохожего, станет настолько консервативной. Не говори, что собираешься хранить верность покойному муженьку до конца своих дней.       Она и не собиралась. Чего стоил роман с известным бардом Лютиком, который она крутила еще при жизни Раймунда. Просто после как-то все не выходило…       — …Вокруг тебя вьются мужики на любой вкус: министры, послы, аристократы, стражники, виноделы, пажи, крестьяне, если изволите, и даже ведьмаки, — Сианна на секунду задумалась, странно улыбнулась, словно что-то вспоминая, даже прикрыла глаза от… удовольствия? — Ты упустила и этот редкий экземпляр?       Она произнесла это так спокойно, так равнодушно, небрежно, что княгиня сразу поняла — она-то его не упустила и радовалась этому, будто повесила очередной трофей на стену. Ужас какой, когда хоть успела? Анариетта мысленно поблагодарила всех святых за то, что ей вряд ли придется еще много раз в будущем видеть Геральта. Удивительно, но от одной только мысли о связи ведьмака и сестры ей отчего-то стало так неловко и неприятно, как будто от вероломного предательства. Не хватало ей еще ревновать Сианну.       — Когда это ты стала такой разборчивой в людях? — смущенная Анариетта издала нервный смешок, ни сколько не сомневаясь, что за годы скитаний сестра встречала немало интересных личностей всех полов, возрастов и видов — будь то ведьмак или высший вампир.       — У меня было много времени, — она подмигнула и, как в прошлый раз, развратно улыбнулась, на что княгиня так же судорожно отвела взгляд, — Должна же я хоть чему-то научить свою младшую сестренку: нет никакой нужды «разбираться» — достаточно лишь уметь правильно использовать мужчин.       Мужчин…       Анариетта специально избежала этого слова, на что сестра будто бы специально сделала на нем акцент. Ну и правильно — давно пора поставить забывшуюся в каких-то глупых невозможных фантазиях младшую сестрицу на место. Если она сама никак не могла заставить себя закрыть все чувства на замок, это должен был сделать кто-то другой.       — К слову, — Сианна потерла переносицу, будто что-то вспоминая, — Раз уж речь зашла про твоего непутевого муженька. Когда я узнала, что тебя собираются выдавать за этого престарелого развратника… — она замолкла, подбирая слова, — Короче говоря, я… мне было очень тебя жалко.       Ну и зачем сейчас она об этом заговорила? Нашла же время вспомнить самый неприятный период ее жизни. Анариетте, как и многим, если не всем, молодым девушкам всю жизнь твердили, что главная ее (всего лишь младшей дочери князя, даже не наследницы) роль — удачно выйти замуж и сделать мужа счастливым. В этом должно быть ее счастье. Но в реальности замужество и только лишь мысль о материнстве обернулись для будущей княгини самым страшным кошмаром. И только после смерти мужа она смогла наконец вздохнуть спокойно.       — …Но потом я поняла, что могла оказаться на твоем месте, и обрадовалась, — сестра усмехнулась, но уже не насмешливо и не равнодушно. Княгиня же в ответ кисло улыбнулась, поджав губы. Сианна избежала малоприятной участи подле мужа, но также заплатила за это цену не из дешевых.       Они обе достаточно настрадались по-своему. Почему же и сейчас, когда все осталось позади в страшных воспоминаниях, они должны продолжать нести груз нескончаемых страданий на своих плечах?       — Послушай, — Анариетта поспешила сменить неприятную и болезненную тему, вернувшись к нападкам, — Ты все равно не можешь вот так брать и врыв…       — Сестренка, — Сианна беспардонно прервала псевдо гневную речь младшей сестры, — Что ты так распереживалась? Все еще думаешь, что я хочу «вырвать кусок льда из твоей груди»?       Как забавно, она еще помнила текст того злополучного письма с именем пятой жертвы. В таком случае, сперва она должна «свернуть ей шею, быстро и умело». Анариетта тоже помнила содержание наизусть. Слово в слово.       Боялась ли она? Это все равно, что спросить человека с арахнофобией, хорошо ли он себя чувствует в гнезде Арахноморфов или что-то причиняет ему легкий дискомфорт. Когда-то Сианна была преисполнена решимости отомстить сестре самым жестоким и предательским способом, и, честно говоря, Анариетта до сих пор не была до конца уверена, что та оставила свои коварные намерения.       — Нет, — голос подвел ее: задрожал и сорвался, и княгиня поняла, что сестра ей нисколько не поверила.       — Не бойся, — вкрадчиво произнесла Сианна, понизив голос и наклонив голову к плечу, — Есть более страшные вещи, которые я хочу с тобой сделать, чем просто смерть.       Просто смерть! Если бы Анариетта не сидела на кровати, она бы точно свалилась навзничь. Другой вопрос — от чего? От небрежности, с которой говорила сестра? Или, быть может, от неизвестности? «Более страшные, чем смерть, вещи» — было довольно обширным понятием, и она не знала, что именно имела в виду та.       Не знала, но имела десятки противоречивых догадок.       Сианна говорила так странно и незнакомо, будто бы пыталась… Нет, невозможно! Она же жестокая манипуляторша и искусная шантажистка, безусловно, пыталась чего-то добиться, но не таким же способом! Она же наверняка просто хотела втереться ей в доверие, но зачем идти такими путями, если ей достаточно просто быть рядом с сестрой. Хотя… Княгиня вспомнила их прошлую ночь и поняла, что ничего не поняла.       А Сианна… Сианна расплылась в довольной, какой-то садистской улыбке, глядя на терзающуюся сомнениями и противоречивыми догадками младшую сестру, а затем разразилась бархатистым смехом, запрокидывая голову. Ее, очевидно, забавляли все эти жалкие потуги сестры разгадать ее стратегию.       — Ты же понимаешь, что дворец полон стражников и мне стоит только… — она не успела договорить своего гневного предупреждения, в мгновение оказавшись прижатой сестрой к постели.       — Что тебе стоит только? — с издевкой переспросила Сианна, прижимая руку к ее рту и насмешливо улыбаясь испугу в глазах, — Уверена, что успеешь хоть рот раскрыть? Ах, Анариетта, моя милая, глупая, маленькая сестричка, ну что за бессмысленные детские игры? Ты все еще думаешь, что можешь тягаться со мной?       Княгиня недовольно промычала и безуспешно попыталась столкнуть с себя сестру. Сианна только ухмыльнулась ее беспомощности, а ведь она даже толком не применила силы.       Вблизи Анариетта почувствовала, как от нее приятно пахнуло терпкой смесью дорогого выдержанного вина и выветрившихся за день духов. Ароматный и манящий запах Сангреаля тут же вогнал ее в нетрезвое состояние. Так она себя успокаивала. Но, вероятнее всего, причина крылась в другом — присутствии Сианны рядом.       — Если бы я хотела тебя прикончить, чего ты безоговорочно заслуживаешь, то точно не стала бы ждать так долго, — она наклонилась к сестре так близко, насколько это было возможно, и Анариетта почувствовала дежавю, как когда волосы Сианны случайно коснулись лица той ночью. Сестра хрипло зашептала ей в ухо, чуть касаясь его сухими губами, — Однако сраный ведьмак убедил меня дать тебе второй шанс, — княгиня удивилась, как Сианна могла прислушаться к мнению простого убийцы чудовищ, — Сказал, ты была ребенком, беспомощным ребенком, такой же жертвой обстоятельств, как я, и будто бы очень страдала из-за моего отсутствия. Да и ты сама на суде разыграла такой спектакль, что, чувствую, не будь я мутанткой, проклятым выродком… — она на мгновение запнулась, громко скрипнула зубами, и княгиня почувствовала, как участилось ее дыхание и сердцебиение, — …наверняка пустила бы скупую слезу.       Анариетта нахмурилась, сведя тонкие брови к переносице. Кто бы что ни говорил, что бы ни говорила сама Сианна, что бы она ни вытворяла — она все равно не была чудовищем. Не для нее. Даже сейчас в ее холодных глазах горела не ненависть, а лишь невыполненное в полной мере в свое время детское желание старшей сестры как следует припугнуть младшую. Просто так, ведь это игра. Как и у всех других детей.       Но все эти убийства, которые были для нее лишь такой же игрой, способом удовлетворить больную жажду мести и «справедливости», говорили сами за себя. Она, как сказал бы ведьмак, опаснее любого чудовища, вынужденно убивающего ради существования, она делала это ради забавы, тешила таким образом собственное самолюбие, закрепляла за собой роль карающей руки правосудия и статус бестии, еще более страшной, чем ослепленный любовью вампир Детлафф, убивающей во имя собственного удовольствия, питала свое чувство значимости.       Но ведь родись Сианна днем раньше или позже — все было бы иначе. Ей бы не пришлось терпеть всю жизнь унижения и мерзкий шепот за спиной. Она бы никогда не ощутила, каково быть не таким, как все. Тогда им бы не пришлось расставаться. Если бы только все можно было исправить…       — Так что не разочаруй меня. Знаешь ли, в Туссенте не сложно найти еще одного высшего вампира, — с наглой ухмылкой заявила она сестре, — Ну так что, не натворишь глупостей?       Анариетта мотнула головой с таким уседием, что не оставила Сианне ни единого повода для сомнений.       — Хорошая девочка, — протянула она, недобро щурясь, и медленно выпустила сестру из цепких рук, — Послушная. Люблю таких. Вот видишь: совсем я не страшная, если меня не злить. Почему ты молчишь? Все-таки испугалась?       Опять дразнилась, зараза. Анариетта знала: все сестры в мире так делают. Правда, она не была уверена, что хотя бы у части из них невинные на первый взгляд дурачества почти доходят до летальных исходов. Княгине донельзя хотелось ответить ей как-нибудь поострее, умело парировать все саркастичные нападки. А еще хотелось стереть эту до тошноты самодовольную и издевательскую ухмылку с лица сестры, показать ей свою власть и силу во всей красе, но она не могла, потому что…       Потому что Сианна была ее сестрой, и Анариетта любила эту негодяйку, какой бы плохой она ни была. Ни стала.       Возможно, спустя столько лет в ней до сих пор играла детская привязанность, из-за которой княгиня не видела и не осознавала опасность всех демонов, живших в душе сестры. Что с того, у каждого человека есть свои паразиты, и она не исключение из правил, а самое настоящее подтверждение ему. Но демонами Сианны можно было доверху наполнить Ад, и даже еще немного останется.       Ну почему это чертово проклятие коснулось именно их семьи? Почему бы Черному Солнцу не поражать беременных крестьянок, чьи дети вряд ли окажут существенное влияние на ход мировой истории? Анариетта ужаснулась эгоизму собственных мыслей — до того они не вязались с образом заботливой княгини. Но она была всего лишь человеком, такой же беспомощный перед силой предназначения, как и любой другой житель Континента. И именно это выводило ее из себя — вся ее безграничная власть и влияние были бессильны перед ликом судьбы, которая заранее уготовила им их роли.       Анариетта смотрела на сестру и не могла понять, что же она чувствовала к ней: привязанность к давно несуществующему человеку, жалость к жертве страшного проклятия или что-то иное, не поддающееся логическому объяснению? Даже ее бывший любовник, бард Лютик, в знаменитом «Полвеке поэзии» писал, что человечество знает о любви ничтожно мало, сравнивая это чувство со сладкой и неподдающейся описанию грушей. Безусловно, княгиня любила сестру, любила настолько сильно и отчаянно, что простила Сианне все многочисленные прегрешения и нескончаемые издевки — лишь бы после стольких лет разлуки она была здесь, в Боклере, рядом с ней.       И вот, вечно недосягаемая Сианна наконец была так близка, что не надо и руки протягивать — можно легонько качнуться вперед и вот они уже сливаются в объятиях. Если бы. Княгиня неловко выпуталась из одеяла, чтобы подползти ближе к сестре, и никогда больше не отпускать, не бросать. Холодные пальцы Сианны сжали ее локоть, норовя освободиться от жарких касаний. Как бы не так, в этот раз Анариетта получит свое.       Княгиня не желала примиряться с холодностью сестры, рядом с ней кружилась голова, и она подалась вперед, на что получила стремительный отказ — Сианна ловко отстранилась в последний момент, так что горячее дыхание младшей лишь скользнуло по ее лицу, обхватила подбородок сестры сильными пальцами и специально сжала как можно больнее. Не получилось.       — Негодница, — снова оскалилась Сианна, с откровенной издевкой глядя в ее растерянные глаза, на приоткрытые губы, так, что у нее между бровями залегла глубокая морщинка, — Ты что удумала?       — Я… — княгиня не знала, что сказать в свое оправдание, она правда не знала, что с ней творилось, не могла найти этому ни единого разумного и неразумного объяснения.       — Когда-нибудь я тебя придушу.       — Надеюсь, не раньше, чем через полвека, — княгиня сама удивилась собственной смелости, которая иногда охватывала ее в присутствии сестры. Может только так рядом с ней она чувствовала себя не такой ничтожной.       Сианна снова ухмыльнулась, но уже не так, как прежде, а более спокойно и снисходительно. Даже заинтересованно. Теперь она что-то задумала — жди часа расплаты.       Она наклонилась к сестре, чьи глаза блестели в сумраке холодной ночи, нарочито небрежно, будто случайно, скользнула жесткими, обветрившимися губами по ее лицу и поцеловала Анариетту в висок.       — Почему мы всегда говорим так откровенно только по ночам?       Сианна снова тихо засмеялась, опаляя ее лицо странным смехом.       — Наверное, ночью мы устаем быть теми, чьи роли вынуждены играть с утра до вечера. И наконец-то становимся самими собою.       Был ли это намек на то, что утром сестра повела себя с ней не так, как хотела, или нет, Анариетта не знала. И не решилась спросить.       — Не обижай меня, пожалуйста, — просьба прозвучала, как отчаянная мольба, крик о помощи в пустоту, — Я этого больше не вынесу.       — Не буду, — успокаивающе тихо ответила Сианна, на мгновение скользя рукой по ее спине в почти что нежном и заботливом жесте.       — Я не могу ни пить, ни есть, ни отдыхать, ни работать, все мои мысли всегда только о тебе. Ты — везде: в голове и наяву, в вещах и воздухе, в жизни и смерти, в реальности и бреду, в близи и недостигаемой дали. Я ничего не могу без…       Сестра мягко, но уверенно отстранилась, поднимая ее лицо за подбородок, и снова посмотрела этим своим насмешливо-снисходительным взглядом, каким смотрят старшие сестры на младших.       — Без меня? — губы на мгновение дрогнули в триумфальной ухмылке победителя, — Повтори.       — Без тебя. Я ничего не могу без тебя, — с жаром призналась княгиня, — И поэтому я прошу тебя, умоляю, заклинаю, не оставляй меня больше. Если ты теперь отвернешься от меня, я сойду с ума…       Анариетта все говорила и говорила, и с каждой секундой удовлетворенное удивление на лице Сианны выражалось все отчетливее, но она не замечала этого, с головой погруженная в страстный монолог, граничащий с агонией безумца. Она то быстро-быстро шептала, то срывалась на крик, то улыбалась и смеялась, то сжимала кулаки и рыдала.       — …Я же все, что угодно, для тебя сделаю, — всхлипнув от накопившейся усталости в конце своей пламенной речи, она обессиленно обмякла в объятиях Сианны, чьи руки прижимали ее к себе так крепко, что, казалось, только с ней княгиня была непробиваемой стеной отгорожена от всяких напастей.       — Я знаю, — тихо ответила сестра, приятно зарываясь пальцами в ее растрепавшиеся волосы, — Я все понимаю.       — Я так виновата перед тобой…       — Ты не виновата.       Виновата. Еще как виновата. С одной стороны Анариетта понимала, что ее вины в случившемся не было, но с другой — ее вина была больше всех. Ведь она правда забыла сестру, вычеркнула ее из жизни, боясь чего-то, каких-то глупых разочарований, которые все равно наступили, отвернулась в момент, когда должна была побежать ей навстречу с распростертыми объятиями, поступила точно так же, как и их родители. Если не хуже.       — Не повторяй моих ошибок, не совершай моих грехов, делай, что тебе угодно и как угодно, издевайся и глумись, вскрывай старые плохо зажившие раны и сыпь в них соль, я все ради твоего удовлетворения вынесу, только не отворачивайся…       — Не отвернусь, — с незнакомой интонацией охрипшим голосом шепнула Сианна, гладя Анариетту по волосам, — Спокойной ночи, любимая сестричка.       Княгиня машинально кивнула, постепенно успокаиваясь в теплых и уютных объятиях. Она чувствовала, как сестра еще долго-долго не отпускала ее, пока та окончательно не провалилась в сон, как гладила по волосам, уставшей от тяжких дум голове, как целовала лицо, иногда опять совсем не так, как позволяли неписанные правила приличия, как аккуратно, словно фарфоровую куклу, уложила ее в кровать, слишком заботливо укрывая одеялом и поправляя подушку.       Анариетте казалось, что сегодня ночью она точно разберется в своих чувствах. Так сильно ей еще не приходилось ошибаться.