when i'm with you

– Принц, Вы уснули? – Феликс прикрывает глаза, заслышав родной голос со стороны массивных дубовых дверей. После сегодняшнего случая в лесу его и без того слабые нервишки не на шутку расшатались, поэтому видеть воина сейчас нет совершенно никакого желания. Юноша крепче жмурится, боясь сделать лишнее движение и даже затаив дыхание, ведь иначе он может себя выдать. Хёнджин больше не зовёт, а Феликс облегченно выдыхает, радуясь тому, что воин в кои-то веки решил оставить его в покое. И это становится фатальной ошибкой. Потому что уже в следующую секунду кое-кто очень крепкий (вообще-то один конкретный нахал) валится на него сверху всем своим немалым весом, выбивая из груди беспомощный писк, а сильные руки бессовестно шарят по стройному телу. – Вас обмануть легче, чем я предполагал. Вы слишком наивны, мой принц, – Хёнджин глупо хихикает, но голос его звучит хрипло: голова Феликса кружится от такого контраста. – Ты тяжёлый... Прочь отсюда... – на самом деле, не очень. Да, Хёнджин тяжёлый, но Феликс привык, и тяжесть эта приятна настолько, что кровь к щекам приливает от недопустимости собственных мыслей. Под "прочь отсюда" Феликс подразумевает живо убраться из его покоев и не беспокоить хотя бы до наступления рассвета. Хёнджин обычно слушается, но сейчас толкует сказанное по-своему: хватает юношу покрепче и ловко переворачивается, меняя их местами. – Я сказал тебе убраться, идиот. Ты грязный и дурно пахнешь!.. – Феликс злобно хмурится, упираясь руками в мощную грудь в тщетных попытках вырваться. Хёнджин отзеркаливает его выражение лица, но на губах блуждает лукавая улыбка. И рук на тонкой талии не разжимает. Чёрт. – Странно. Я помылся и переоделся в свежую одежду, – воин наигранно выпячивает нижнюю губу, а Феликс морщится, думая о том, что актёр из него абсолютно никакущий. А потом скользит взглядом по груди, виднеющейся из-под глубокого выреза ночной рубашки, и сглатывает вязкую слюну. – До сих пор пахну? Проверьте ещё раз, мой принц... – крепкая рука неожиданно перемещается с талии на затылок и с силой тянет вниз, отчего Феликс, не удержавшись на ослабевших руках, падает прямо на воина. Да, Хёнджин пахнет... изумительно хорошо. Феликс усердно думает о том, что ему следует предпринять в данном случае, долгих пять секунд – и просто-напросто пускает ситуацию на самотёк. С жадностью ведёт аккуратным носом по смуглой коже на шее, стараясь как можно глубже втянуть тонкий цветочный аромат, перемешавшийся с личным неповторимым запахом воина. Хёнджин чуть поворачивает голову набок, чем Феликс пользуется без замедления: касается чувствительного места за ухом, румяной щеки и в итоге зарывается в ямку между чёткими ключицами. Он абсолютно уверен, что непротив был бы провести так остаток всей своей жизни. – Вы так долго проверяете, принц... – голос Хёнджина не звучит удивленным, в нём отчётливо уловимы насмешливые нотки. – Или мой дурной запах пришелся Вам по душе, м? – Закрой свой болтливый рот, – низко шепчет Феликс и снова чувствует приливающий к щекам жар, когда мелодичный смех воина ласкает слух. Принц сдаётся окончательно – льнёт ближе к столь желанному телу и неожиданно даже для самого себя припадает к коже губами, осыпая беспорядочными поцелуями – извиняется. А Хёнджин никогда и не обижался на грубость своего принца, сейчас он чувствует себя невероятно хорошо и легко, будто они с юношей лежат не на кровати, а в мягких перистых облаках далеко-далеко от земли. Там, где никто не сможет их побеспокоить. Поэтому своеобразное извинение принимает со всей готовностью, едва дыша и сминая чужую талию пальцами. Феликс целует грудь воина и кусает за выпирающую ключицу – недостаточно сильно, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы тот вздрогнул и издал вздох смятения. Боясь слишком увлечься, Феликс нехотя отрывается, оставив последний смазанный поцелуй на линии челюсти, и тут же встречается взглядами с мерцающими полумесяцами. В серебристом сиянии луны Хёнджин по-особенному красив. Настолько красив, что кажется каким-то нереальным, неземным, совершенным и недосягаемым. Но он здесь, совсем близко, Феликс чувствует тепло его тела и то, как птицей бьётся о рёбра его взволнованное сердце. – Ты самое ужасное создание во всей Вселенной, – воин на эти слова расплывается в улыбке (к счастью, он умеет читать между строк), а Феликс тихо усмехается, с осторожностью касаясь большим пальцем милой родинки под глазом. И, решив, что подумает над своим поведением завтра, послезавтра, через год – когда-нибудь, но только не сейчас – наклоняется, нежно целуя в это место. Так, как хотелось уже вечность, наверное. – Самый ужасный человек с ужасной родинкой и ужасными... губами, – когда он опускает взгляд на губы своего воина, то, кажется, забывает, что нужно дышать. – И пахнешь ты тоже дурно. – И именно по этой причине Вы сейчас так старательно меня... – Хёнджин не успевает договорить: миниатюрный пальчик прикладывается поперёк его губ, а внимательный взгляд тёмных глаз и вовсе заставляет сглотнуть. – Молчи, Хёни, молчи. Я ведь могу и передумать, – когда палец нежно давит на серединку хёнджиновых губ, а потом невесомо очерчивает по контуру, терпеть становится невозможно. А ещё это "Хёни"... Феликс никогда не называл его даже по имени, не то, чтобы каким-то ласковым прозвищем. Воин хмурится и, перехватив тонкое запястье, притягивает к себе принца немного ближе, чем положено. – И что же Вы собираетесь сделать, душа моя? Феликс сокращает и без того небольшое расстояние между ними, потираясь кончиком своего носа о чужой. Чувства к воину, долгое время хранившиеся под семью замками, в один момент вырвались наружу, обрушиваясь на юношу мощной волной. И теперь нежность буквально распирает изнутри, грозясь проломить грудную клетку – Феликс держится из последних сил, чтобы не потерять голову окончательно. Его щёки алеют сильнее, а глаза влажно блестят. – Ещё кое-что проверить хочу. Ты позволишь мне, Хёнджин? Хёнджин потрясённо замирает, боясь того, что такой Феликс – такой чуткий, нежный и ласковый, такой Феликс, который так аккуратно зовёт его по имени и просит разрешения – может просто-напросто исчезнуть. Хёнджин ещё не уверен, что собирается сделать его дорогой принц (только догадывается), но уже знает, что готов позволить ему всё, что угодно, и дать всё, о чём он только попросит. – Вы могли бы и не спрашивать... Феликс хмыкает. Ему льстит осознание того, что Хёнджин под ним стал настолько мягким, горячим и податливым от одних лишь невесомых поцелуев и касаний. Он наклоняется вперед, стирая ничтожный сантиметр, и впечатывается поцелуем в пухлые губы. Хёнджин судорожно всхлипывает сквозь довольно агрессивное касание и, крепче обвив тонкую талию принца, снова меняет их местами. С трудом перенимает инициативу, поочередно целуя своими мягкими губами обе чужие, покусанные и сухие, касается так, будто Феликс – самая хрупкая в мире кукла, самый драгоценный камень, самое нежное и воздушное создание. И, если в глазах Хёнджина принц именно таковым и является, то сам Феликс явно считает иначе: он хватается за длинные чёрные волосы и ненасытно толкается языком в жаркий рот, тем самым полностью сбивая воина с толку. Хёнджин крупнее принца и, возможно, сильнее, но в данной ситуации он чувствует себя настолько беззащитным и беспомощным (даже в таком положении, в котором они находятся сейчас), что единственным правильным решением кажется довериться и позволить Феликсу вести. Феликс груб и чувственнен одновременно, он больно кусает вкусные губы, терзает их языком и мягко целует (он правда ждал этого момента слишком долго) – давит ладонью на поясницу воина, заставляя того красиво прогнуться в спине и расслабленно лечь на себя. Кажется, проходит вечность, прежде чем они оказываются в силах оторваться друг от друга. – Дайте угадаю, – Хёнджин щурится, изображая задумчивость, а Феликс больше не скрывает нежности во взгляде и заправляет выбившуюся тёмную прядь воину за ухо. – Тоже ужасно, да? – юноши глупо хихикают, а потом Феликс совершенно серьёзно говорит: – Ужасно до умопомрачения. Но мне так нравится. Ты нравишься, Хёни... Они целуются снова, и в голове Хёнджина появляется мысль о том, что это самое волшебное ощущение из всех, что ему когда-либо доводилось испытывать – их губы идеально сочетаются, словно созданы друг для друга. Воин прижимается ближе, желая стать с принцем одним целым, и вспыхивает, когда миниатюрные, но очень крепкие ладони по-хозяйски опускаются на его ягодицы, сминая мягкую плоть. Он отрывается от чужих губ, ловя своим затуманенным взглядом феликсов – внимательный и чуткий. – Как далеко Вы собираетесь зайти, мой милый принц? – голос Хёнджина дрожит и срывается от волнения, он скользит языком по припухшим от поцелуев губам и старается не обращать внимания на тот факт, что его щёки пылают огнём. Феликс от этого издаёт несдержанный восхищённый вздох. Руки с ягодиц медленно перемещаются обратно на изящную талию, только уже забираются под тонкую ткань ночной рубашки, чтобы кожей к коже. – Ровно настолько, насколько ты готов зайти. Хёнджин давится воздухом от такого благородства со стороны принца и уже не знает, плакать ему или смеяться. Он всегда думал о том, что влюбится в какую-нибудь очаровательную девушку из бедной семьи (и чувства обязательно будут взаимны), женится на ней и построит большой дом для их светлого будущего. Будет любить её и защищать, а она, в свою очередь, окутает его лаской и заботой – так он думал до встречи с Ли Феликсом. После его появления в своей скучной жизни Хёнджин о девушках и думать забыл, ибо ни одна из них и рядом с принцем не стояла. Потому что Феликс влюбил в себя бессовестно и очень сильно. В его мечтах о принце тоже всегда всё было по-другому. Ведь там именно Хёнджин был тем, кто сжимал хрупкую изящную фигурку в своих сильных руках и целовал губы-сердечки до потери сознания. Потому что из них двоих он является опытным в любовных делах, он заставляет молодых барышень трепетать и томиться в ожидании своего внимания, он знает, какую фразу бросить, где и как коснуться, чтобы задержаться в чужих мыслях подольше. Он – не Феликс Ли, юный невинный принц – так Хёнджин думал до этих пор. Сейчас же, когда воин понимает, что принц не такой хрупкий и нежный, каким кажется на первый взгляд, он готов пересмотреть свои приоритеты. Потому что сильные руки на талии, удивительно умелый язык во рту и хриплый низкий шёпот на ухо – то, в чем Хёнджин нуждался больше всего на свете, пусть и не знал об этом доселе. – С Вами я готов на всё что угодно, мой принц. – Я безмерно этому рад, Хёни, – Феликс нежно чмокает любимые губы и добавляет: – Потому что я больше не в силах сдерживаться. И когда двое юношей вновь сливаются в сладком поцелуе, в мире становится на два счастливых сердца больше.