Глава семнадцатая
10 марта 2022 г., 14:09
Трандуил шепотом, едва различимым меж деревьев да трав журчанием, рассказывает ей о Лесе. Говорит о боре светлом и темном, смеется, рассказывая о знакомых своих деревьях, с кем часами напролет беседы вел; бормочет о путаных чащах и крикливых, пестрых птицах, улыбается, бросая украдкой взгляды на фигуру отцовскую, повествуя о семье оленьей и о зверьках, диких, но любопытных до смеха; хмурится, задумчивым, потерянным взором блуждая по малахитовой листве боярышника, — о старинной магии и чар первородного плетения…
Говорит, говорит, говорит. Голос его переливается, то золочеными, раскаленными песками шумя, то поет морскими тихими водами в полуденный штиль знойного дня, то змеится причудливым трепетом тонкого деревца в ветреный день иль крыльев птичьих шумом.
Таурэтари слушает, всё слушает, жадно каждое слово, произнесённое Трандуилом, с неменьшей страстью и яркостью ловя, слушает, лихорадочным румянцем заливаясь — разум танцует на грани, решая: верить иль нет?
Трандуил привычно покупает то, что цены не имеет — то в нем звучит и струится, шипит и щерится диким зверем, зубы скалит в злой усмешке; а Таурэтари и не против ощутить себя на золоченый крючок пойманной.
Лес пред ними расступается, ворчит недовольно, хмурится хвойными лапами, совиными глазами смотрит недобро. Трандуиловы губы на то в улыбке снисходительной тянутся; Таурэтари в ответ ему не улыбнуться не в силах, пусть на душе и зло пляшет горечь.
Трандуила Лес любит, но найдётся ли в сердце, из корней и ветвей сплетенном, место для неё, дочери морских степей — не зеленых, лиственных волн? Таурэтари не ведает; будущее для неё закрыто и спрятано глубоко в чернозёме — она лишь надеется, мечтает украдкою.
Жених, — пьянит вина медового не хуже слово, — сжимает её запястье, тянет, ведёт за собою, сердце отчаянно в груди стучать заставляя. Смеётся во взоре его, прежде льда доспехами закованном, ныне — аквамариновой капелью-алмазами оттепели танцующем, — изумрудное солнце, сквозь сень древ с трудом пробившееся.
Таурэтари вести себя позволяет, не вслушиваясь больше ни в Эариэль смешливый говор, ни Халлона недовольные речи иль иных их спутников нарочито ядовитые смешки — в Трандуила непривычно ярком, — счастливом? — взоре теряя и разум, и волю.
Сколько часов, — дней, быть может, — идут они, ей не известно: Лес плутает и кружит, с каждым шагом своего Короля переменяясь в подчинении его воле. Поёт и шепчет, хохочет и плачет, струится под поступью и рябью багряной идёт; живой, могущественный, вечный — то звучит торжественным перезвоном в самом воздухе.
Ноги наливаются свинцом усталости: к зыбкому песку под ногами привыкшей, идти по тёмной, зелёным бархатом пошитой земле Таурэтари тяжело, причудливо.
«Привыкну, ко всему привыкну», — себе обещает, решив изо всех сил верить в то. Выходит, к вящему удивлению, неплохо, и вот уже она улыбается и высокой траве, соками и жизнью налитой, и великанам-деревьям, и вязкому, ржавому воздуху. Трандуилу улыбается, вотчине его и своему новому дому.
«Теперь и навеки», — так он ей клянётся; без всяких слов — лишь взглядом сверкающем и мысли кружевным обрывком.
Лес изменяется вновь — так силою брошенного камня ползут круги по безмятежному зеркалу пруда. Из земли, вязью корней в ту впиваясь, точно когтями, вырастает, наливаясь красками — мириадом оттенков древесной коры, нефрита летних листьев и закатного золота, — замок.
Дыхание у Таурэтари сбивается, пляшет, о клетку ребер бьётся сердце, а щеки вновь опаляет жаром горячки. Дворец — то Лесного Короля дворец и сына его, наследника; того, кто и ей самой совсем уж скоро супругом станет, разделив и душу, и мысли.
Дворец пристально смотрит на неё хрусталем витражей и тянется витыми колоннами, нависает и гремит; сверху вниз, точно на глупую букашку, ненароком в хищника покои забредшую, взирая.
Таурэтари оборачивается, желая вновь в лицо жениху заглянуть, покой столь необходимый находя, но вместо того взглядами невольно с тауром Орофером встречается. Во взоре его нет ни привычной холодности иль раздражения, не найти и презрения, прежде никогда не скрываемого — лишь равнодушное превосходство с хладнокровным всевластием в едином узоре переплетаются. Вздрагивает она, словно пощечиной обожжённая — понимает будто бы теперь, за что тот королем провозглашён был, сутью своей с душою Леса слившись.
Незаметно для Таурэтари в поклоне склоняются незнакомые стражи, из ниоткуда взявшиеся и речь приветственную государю и гостям его заведшие. Слова их мудреные она пропускает мимо ушей, ловя для себя лишь Трандуила покойную улыбку и его смешливый шёпот:
— Добро пожаловать в наш дом, emma vhenan.
Замок им навстречу бесшумно растворяет двери, приветливо шуршит шелком и бархатом да ослепляет, смеясь солнечным золотом лепнины. Таурэтари на миг замирает, изумленная: мир вокруг сверкает самоцветами и драгоценным металлом, ползет величественными ветвями причудливого плетения, шелестит тончайшими тканями и сияет светом, не ясным — солнца в погожий день, а иным, диковинным — то звёзды обращаются огнями в золоченых канделябрах и холодными слезами хрусталя люстр.
Скользит смешная, глупая мысль, что дворец королевский — мир другой, огромный, пусть и едва заметными границами очерченный, чарующий и бесконечно прекрасный.
Трандуил без всяких слов всё по лицу её читает, усмехается довольно, гордо. Замечает, будто бы и король хмыкает, бросая краткий взгляд, полный, однако, отнюдь не раздражения — гордой гедонии садовника, красоту чьего лучшего цветка оценили, наконец, по достоинству.
«Добро пожаловать…» — хохочет и змеится золотым маревом в самом воздухе тяжёлом, вязком, гулком, впиваясь под саму ее кожу и будто с нею срастаясь вязью шрамов, но не слов. «Домой, домой, домой…» — острым лезвием разрезает грудь, вынимая сердце да на нем слово, горчащее полынью и лесными кострами, вырезая.
«В наш дом?» — робко, не веря думает. Неужто всё это — только лишь их дом, их, её — теперь, и Трандуила — всегда?
Таурэтари несмело улыбается, оглядываясь по сторонам. Взгляд застывает и падает, останавливаясь на высокой фигуре таура в слуг пестром кольце, что-то нетерпеливо, будто бы недовольно говорящего. Видит: юркая тень смятения по лицу короля проскальзывает, сгорает в жёстком, холодном огоньке ухмылки. По губам читает, едва расслышав лишь одно: «нолдор», и гадает: случилось ли что с миледи Иримэ иль в родне её бесчисленной и владыке столь противной дело?
Но на локоть её ложится рука Трандуила, из липкой паутины мыслей разом вырывая. Тот собирается словно сказать что, — Таурэтари вновь улыбается, завидев тёплые, покойные искры во взоре его, где вечная буря, будто бы наконец штилем сменилась, — но не успевает, окликнутый вдруг ей незнакомым эльфом. Таурэтари задумчиво хмурит лоб, впервые за краткий срок прожитых лет гадая, кем Трандуилов друг, быстрым шагом приближающийся, является: нандо ли, авари, синда?
Глаза прячет, смех сдерживая — Эру, он рыжий, такой рыжий, точно из солнца закатного сотканный! Рыжий — впервинку ей столь…ярко рыжего видеть!
— А мы уж решили: утоп принц, — приветствия заместо тот произносит, вперяя в Трандуила лукавым задором сияющий взгляд; на Таурэтари не смотрит вовсе. Смотрят друг на друга с той насмешливой, затаенной радостью, что без труда выдаёт давних, хороших приятелей — побратимов? — которым и нужды в пустых, случаю вежливо-уместных расшаркиваниях нет.
— Мечтай, — фыркает Трандуил, тепло тому улыбаясь. Вновь дивится Таурэтари: переменился, как переменился! Словно оттаял, за время долгое в покое да безопасности себя ощутив. — Сказать по правде: утопить пытались, но, сам видишь, не вышло.
— Тебя единственно, где утопить удастся — в Эсгалдуине, у Нельдорета, — смеётся незнакомец невесть чему; Трандуил понимает, усмехается словно старой доброй шутке, невесту заставляя недоуменно хмуриться.
— У вас было предостаточно времени испробовать, — бормочет он, взгляд рассеянный на отца бросая и тут же морщась.
— Как же, как же… — с горькой досадой хмыкает в ответ неизвестный, взгляд визави легко ловя и хмурясь.
Мгновение оба молчат; Таурэтари и та заговорить не решается, слов не находя — не представлены ведь друг другу, может разве обращаться? Незнакомец, впрочем, маску давней печали со смехотворной быстрой сменяет на иную, Таурэтари уже знакомую, и вновь усмехается, впервые за краткую беседу взгляд обращая на неё.
— А ты, принц, гляжу времени зря не терял, — вновь смехом звенит голос, однако холоден, цепок взгляд, Таурэтари едва не вздрагивает, в одно мгновение неприязнью к другу жениха полнясь. — Поведай: каким чарами ты создание столь очаровательное в наш тёмный да страшный лес заманил?
— И чар не понадобилось, — улыбается Трандуил, с локтя ладонь ей на талию опуская и привычно уж для обоих приобнимая. Мгновение спустя серьезнеет, тяжёлым взглядом товарища пронзая. — Обручились мы не далее как пару дней назад; невеста она моя.
— О. Невеста, значит… — Прищуривается, замолкает в удивлении неожиданный их собеседник, пристально Таурэтари оглядывает. Так смотрят на вазу старинную иль безделушку какую, — думает, зубы стискивая. Но следующие же слова его выбивают её из колеи, спутывая мысли: — Вот ведь Эллериан рада будет.
Тут происходит немыслимое: Трандуил краской заливается, на миг взгляд отводя, — Таурэтари только диву даётся. Но вскоре тот с чувствами справляется, подбородок упрямо вздёргивая:
— Уж надеюсь.
Больше молчать Таурэтари не в силах:
— Эллериан? — в голосе — несказанный вопрос с упрёком плетётся, но и без того понимают её, жёстко усмехаясь:
— Морнэмирова младшая дочурка, — говорит эльф. — Было время, Трандуилу её всё в жены пророчили, — вот король рад был бы! — но до дела, однако ж, так и не дошло…
— Ниэллон, ради Эру!.. — в манере совсем уж для принца не подобающей вскрикивает Трандуил, к ним всеобщее внимание привлекая. Король оборачивается, бросая взгляд, снисхождения и молчаливой угрозы полной, на что сыну остаётся ему лишь криво улыбнуться, извиняясь.
Таурэтари молчит, не зная, что сказать. Лорда Морнэмира дочь и Трандуилу в супруги? Подумать только… Но то лишь надежды и планы, коим сбыться не суждено было, а значит и думать не о чем, так ведь?
— Я, пожалуй, вас оставлю, — сладко Ниэллоном названный улыбается. — Отдохните с дороги, а после и разговоры, и с друзьями старыми встречи будут…
Трандуил шипит сквозь зубы нечто неразборчиво-злобное, а Таурэтари лишь губы кусает, теребя рукав платья. Судьбы новый поворот сбивает их с ног, и ей лишь гадать остаётся, чем это закончится. А начнётся ли вовсе?
Она стоит всего мгновение с опущенными глазами, задумчиво уставившись на чудную мозаику, какой пол выложен (не то дерево, не то чудовище многорукое, многоглазое — не охватить, не разобрать), решая, спрашивать ли ей Трандуила или просто промолчать, надеясь на его честность и верность — Великий Эру, давно ли она о верности стала задумываться?! — когда в воздухе происходит движение. Шелест тканей и легкий дивный аромат, будто цветка неведомого, наполняют его, и чудится, что хрусталики в люстре мелодично перезваниваются.
Таурэтари поднимает голову с обреченностью во взгляде, отлично зная, что увидит новое чудо — и не дай Эру, это будет «Морнэмирова младшая дочурка»! — но все её ожидания увиденное превосходит.
Леди Иримэ в сверкающе невыносимом для глаз блеске белых тканей и камней драгоценных (таких в Митлонде и не носили никогда!) стоит на широкой лестнице, с любовью и теплой усмешкой оглядывая завертевшуюся кутерьму, а за ней — вала Ульмо! — свита и такая роскошная, что Таурэтари ощущает себя нищенкой. Платья иного кроя на них, волосы не так убраны, смотрят по-другому, с высокомерием да холодной вежливостью, улыбаются…
«А если среди них и…» — и не позволяет себе продолжить, боясь даже предположить, что в этой толпе есть та самая леди Эллериан. У неё ведь тогда, у Таурэтари, никаких шансов не будет, кроме — вот уж диво дивное — происхождения далёкого.
— Meldo! — впечатлив не одну только невесту сына, владычица спускается вниз, и перед ней послушно расступаются, давая путь. — Как же долго…
Смотрит она с нежностью, протягивает руки, и Таурэтари, не до конца отдавая себе в том отчет, завидует и ей, и тауру Ороферу.
«А мне ли суждено так же встречать?..» — и всё-таки взглядывает в глаза жениху, чувствуя, как слабеет рука на талии. Там, за голубизной, таится где-то сталь, холодная, яростная, а ещё удивленная, испуганная, смущенная — всякая, кроме этой невыносимо спокойной, что сейчас на неё взирает.
Леди Иримэ за спиной сына возникает внезапно и бесшумно, и сладкий аромат, разлитый в воздухе, становится ярче, глубже. Таурэтари чудится, будто тонет она в нём, как в опасном водовороте.
От глаз Владычицы не укрывается смущение на нежном девичьем лице, скрученный в пальцах краешек длинного рукава.
Хмурится тогда едва заметно, вопрошающе на сына, смурными думами окруженного, взглянув, а после припоминает, что с галереи видела огонь волос неугомонного Трандуилова друга.
— Показал наш лес леди Таурэтари, ion nin? — Морщинка на на лбу разглаживается.
Таурэтари отвечает, не позволяя наречённому и слова вставить, предупреждая следующий вопрос, и в голосе — горечь полынная.
— Ваш Лес прекрасен, миледи Иримэ…
Хочется рассказать о новом восходе и закате новом, которые в Митлонде покинутом иначе выглядят; о цветах неведомых, птицах звонких, но слова застревают в горле, когда сбоку — там стоит сверкающая свита владычицы — доносятся смешки да фырканье. Бросив короткий, почти испуганный взгляд на разодетых эльдиэ, Таурэтари краснеет и ещё сильнее теребит рукав платья.
— Думаю, скоро ты увидишь его во всей красе, — вновь одарив Трандуила недовольным взглядом, Иримэ подхватывает гостью под локоть. — Полагаю, дитя, тебе будет любопытно взглянуть на свои покои.
Таурэтари надеется в будущем стать хорошей принцессой, настоящей, и, пока идут до её покоев — всё одно, ей не запомнить во век этих переходов и хитросплетений лестниц — старается перенять манеры у леди Иримэ. Получается плохо, только потому хотя бы, что в спину бьют смешки и перешёптывания: свита у Владычицы не так уж и воспитана, проявляя безжалостное любопытство к маленькой дикарке из фалатрим.
— Здесь.
Все они замирают у двери, золоченым вырезным орнаментом украшенной: здесь и змеи, и птицы с хвостами длинными, и ветви, и листья — всякого достаточно.
Леди Иримэ легко толкает дверь вперёд, и та послушно распахивается, приглашая в мягкий полумрак за собой.
— Входи, не бойся, дитя.
Чьи-то пальцы легонько подталкивают её в спину, и Таурэтари, не успев хорошенько раздумать, переступает порог, ногами тут же путаясь в чём-то удивительно мягком.
— Дивный ковёр, — правительница, должно быть, улыбается торжествующе, да под вуалью не разобрать: поразила, поразила гостью ковром чудным, не из нитей, из цветов да трав сотканным.
Кто-то отдёргивает шторы, и солнце ликующе врывается в окна, ослепляя, пугая.
Комната большая — куда больше, чем даже родительская в их доме в Митлонде — и вещей не в пример больше тут, чем в её светлице: и подсвечники, дорого украшенные, и стол, под лучами янтарём отливающий, и зеркало во весь рост (Таурэтари при его услужливой помощи убеждается опять, что на фоне здешних эллет выглядит бедно), и сундуки, на тёмных крышках которых чудные картины вырезаны. Взгляд выхватывает только детали: лисы, пернатые, толстые стволы, танцующие девы.
— Такие же покои — и для твоей спутницы.
Голос Эариэль в голове оглушает радостным визгом: да, им, дочерям Моря, такая роскошь чужда. Была.
***
— …Вы так добры, моя леди, — Миримэ сипит, пытаясь передать голос «дикарки», а потом, смеясь, быстро наполняет свой опустевший кубок. — Видели бы вы её глаза: сдается мне, там, на Море, они в бедняцких лачугах жили! Из какой чешуи ты её откопал, братец? — обращается уже к Трандуилу, на него поднимая мокрые от смеха глаза. — И долго ли искал среди тины сию жемчужину? Ниэллон подходит к аранену с другого плечу, хмурится притворно строго: — Ну, будет тебе в метафорах изощряться. Не видишь, жених наш совсем голову повесил? Смех вновь разгоняет тишину в винном погребе.***
Опускается ночь, и Таурэтари сиротливо жмется к плечу Эариэль, другой рукой прижимая к груди ракушку — то немногое единственное, что осталось в память о море. Спать не хочется. Будь они в Митлонде — сейчас бы сорвались на песчаный берег: пускать кораблики, плести из камыша лодочки, петь и славить великого и страшного Ульмо. Тут же тьма ночная такая черная, такая шелестящая, хвойной горечью отдающая, что и вздохнуть трудно, не то что слово молвить. — Споем? — шепчет едва слышно подруге, сжимая её пальцы. — Не хочется, — отвечает вяло Эариэль. Она за день так набегалась по замку, что её клонит в сон и нет дела, совсем нет дела до страдающего фэа несчастной своей Таурэтари. «Светлейшая аранель» — Эру Великий, когда б ей такой титул носить велели с рождения, в ту же бы секунду ушла в сады Ирмо — плачет. Прижимает к груди ракушку и шмыгает носом, как будто лесной чащи яд проник в покои и убил самозванку, посмевшую назваться невестой Трандуиловой, оставляя только маленькую несмышленую девчушку, злой прихотью увлеченную так далеко от родного дома. Таурэтари пробует петь сама шепотом, но голос дрожит, а в горле будто вся соль Великого Моря застыла — так сильно обжигается каждый вздох, каждое слово. Эариэль прижимает к своей груди, целует в макушку, будто матушка родная, силится успокоить. От рук её, от одежд пахнет еще морем, криками чаек, но в усталом движение кисти есть что-то обреченное, пронизанное отравляющим воздухом Великого леса. «И это Трандуилов дом?» — мучительно колет совесть перед тем, как Таурэтари, устав от слез и тревог, закрывает глаза и погружается в чуткий рваный сон.
Примечания:
Хоть у авторов и лапки, но всё-таки не до конца:)
Отзывы приветствуются <3
