Greens and Blues

— Микаса. Я хотел предупредить… Никому не говори свою фамилию, хорошо? Если спросят, то лучше промолчи.

— Почему? — Так надо, мышонок. Нам с тобой немного не повезло с родословной. _____ Лес был тревожным в последнее время. Плохие вести? Может, поэтому шавка скулила весь месяц по вечерам? Аккерман постарался вымести эти мысли из головы, потому что не верил в приметы. На самом деле, когда проглядывает солнце, всегда становится лучше. Неохота признавать, но ему нравится, как дышат ветки, иголки и листья, когда на них дует ветер. Нравится свежий воздух — всё никак не может надышаться после подземелий. Сегодня он был в лесу не один. Микаса семенила за ним, продираясь через траву, кустарники и корни деревьев, периодически отставала, потому что отвлекалась, и тут же ускоряла шаг, чтобы не потеряться. Она с детским интересом срывала одуванчики и васильки: кончики пальцев уже испачкались растертой зеленью. Ветра сегодня почти не было. — Микаса, смотри. Вот это поганка — она ядовитая. Мухоморы ты и так знаешь, это детский сад… Но всё равно скажу: не трогай. У меня под ногами плющ, осторожнее. Его тоже опасно касаться, обожжет ступни. Слышно было, как девочка пробиралась сквозь ветки ели, чтобы, шурша хвоей, подойти поближе. Раскрошенный пень, около которого рос гриб, был покрыт мхом и насекомыми. — В общем, ты если гулять в лесу будешь, то лучше вообще ничего незнакомого не трогай, — подытожил Леви. Он внимательно проверил, чтобы в букете Микасы не затесалось какое-нибудь ядовитое растение, но нашел там только сорные цветы — безобидные, бесполезные и всё-таки красивые. Он убрал волосы со лба и тяжко вздохнул, потому что ветер стих, а солнечные лучи прорвались-таки сквозь кроны деревьев, и даже их редкие блики грели. Микаса только затянула шарф потуже и зажмурилась от солнечного зайчика, прыгнувшего ей прямо в глаз. Она много молчала и дышала спокойно, размеренно. Они медленно продвигались вглубь леса, где кроны то редели, то уплотнялись, а еловые лапы так и норовили проехаться гребнем из иголок по лбу и запутаться в волосах. Леви хотел, чтобы Микаса узнала тропы, ведущие к роднику и к городу. Он брал её на прогулки раз в пару дней, и каждый раз она запоминала новые ориентиры: например, дряхлый пень и сломанную сосну, рядом с которой росли ромашки. Она срывала маленькие лесные цветочки, касалась всех листьев, до которых только могла достать и погружалась в себя. Её руки потом пахли смолой и хвоей и плохо отмывались, но она не прекращала. В такие моменты Леви Аккерман не был уверен, что сможет ее разговорить, ведь, очевидно, с пнями и соснами ей хотелось общаться больше, чем с дядей. Эта противная мысль всегда вертелась на кончике языка, но Леви никогда не говорил это вслух. Их дистанция длиной в три-четыре детских шага почти не нарушалась, а Леви быстро сдался и привык болтать сам с собой: Микаса хоть и не отвечала, но слушала. Сорванные цветы тихонько вяли прямо у неё в ладонях, помятые лепестки растирались об пальцы. — Это шиповник, — Леви присел перед кустом и сорвал штук с пятнадцать ягодок: они едва вмещались в кулак, поэтому отправились в нагрудный карман рубашки. — Его как чай заваривают. Вечером попробуешь? Микаса трогала красные ягодки свободной рукой, но не срывала, потому что, как ни прискорбно, непредусмотрительная швея не пришила к её платью карманы. А жаль, ведь столько всего хотелось положить в карман. Приходилось выкидывать интересные куски коры, ягоды, желуди и шишки, потому что они вываливались из рук. Ее лицо всегда приобретало краски, когда она окидывала взглядом лес. Микаса выглядела заинтересованной ещё всего пару секунд, после чего ее глаза вдруг изменились на привычно холодные так резко, что Леви даже напугался. — Что такое? Она тревожно завертела головой, сделала пару шагов назад, споткнулась о торчащий корень сосны и чуть не упала. Её драгоценные цветы выпали из рук. — Ну что? — Леви вытянулся в полный рост и тоже оглянулся. Вдалеке шевелились ветки и шуршала хвоя, трещали сучья под подошвами чьих-то сапог. Леви смотрел в сторону источника звука и ещё раз убедился в том, что это не зверь: стал заметен высокий угловатый силуэт человека. Мужчина развел руками низкие ветки, вышел из-за сосен и начал неловко стряхивать с себя хвою, и в этот момент Леви мгновенно понял, что он не представляет совершенно никакой опасности. Мужчина носил гражданскую одежду и походную сумку, а в выражении лица виднелось смятение, никак не угроза. Леви скользнул по нему взглядом и растерял интерес за считанные секунды. Микаса волновала его больше, он вернулся к ней, склонился, уверенно взял за свободную руку и серьезно сказал: «Нам никто не навредит, мелочь. Пойдем домой». Мужчина, наверное, удивился полному отсутствию внимания с их стороны. Даже Микаса быстро отвела испуганный взгляд. — Извините? — он подал, наконец, голос. — Я тут заблудился… — Кто вообще через лес ходит? — разозлившийся Леви хотел было промолчать, но не сдержался. Негодование поднялось волной. — Достали такие. Не суйся, если не знаешь местность — это такое сложное правило? Жаль, что тут волки не водятся, ты бы щас так не лыбился. Он был раздражен главным образом из-за того, что мужчина напугал Микасу и она, вероятно, снова замкнется в себе на весь оставшийся день. Мужчина затараторил про то, как он, Эрвин, сбился с пути минут сорок назад, вышел к ручью и после этого пошел на восток, а надо было, наверное, на север, или вообще на северо-восток, Леви прервал его тираду жестом руки. — Ты не забыла свои цветы? — спросил он Микасу. Она опомнилась, наклонилась и собрала выпавшие из рук растения. — Не возражаете, если я пройду немного с вами? Когда они повернули на тот самый пресловутый восток и стали перешагивать через уже знакомые корни, Микаса косилась на Эрвина с недоверием. Тот поймал взгляд, отвлекся и нечаянно коснулся венчика крапивы, ладонь дернулась от резкой колющей боли. Микаса в этот момент вздрогнула. — С реки идешь? — спросил Леви. Надо было показать Микасе, что этот городской штрих не опасен. Непринужденная беседа — то что надо, но вот только Микаса продолжала сжимать его руку беспокойно. — Да, я с парома. — Эрвин устало вздохнул. — Мне нужно в Даупер. — Нетрудно догадаться, — Леви вздохнул, исподлобья глядя на Эрвина, и заметил, как на помятом какими-то заботами лице сверкали хрустальные глаза. — Вы с дочерью там живете? — Нет, мы с моей племянницей, — Аккерман сделал акцент на последнем слове. — Живем на холме около леса. Это недалеко от Даупера. Эрвин виновато улыбнулся. Сегодня Леви не чувствовал себя в опасности, потому что погода улучшилась, а из звуков остались только шум ходьбы и редкое чириканье птиц. Лес состоял из солнечных пятен, зелени и спокойствия, и именно таким хотелось его видеть всегда: приветливым и добрым, а не опасным, острым и серо-зеленым. Минут через десять, когда Микаса ослабила хватку и успокоилась, послышался собачий лай, и Леви закатил глаза: «Опять эта псина бесится». Переступая через корни деревьев, они добрались до края леса и ступили в низкую траву. Дом Аккерманов стоил едва ли в пятидесяти метрах отсюда, — рукой подать, поэтому Микаса откололась от компании взрослых, чтобы убежать вперед и поздороваться с лошадью около дома. Свет оранжевел, солнце потихоньку приближалось к линии горизонта и готовилось спрятаться за кромку леса. Эрвин искал взглядом выход, его волосы растрепались, в них осталась хвоя, прилипла, словно заколки. — Отсюда вниз с холма, — Леви указал вправо от себя. — На север. И просто по дорожке. Там перелесок, за ним деревня. Километра два или три отсюда. Потеряться трудно, но ты попробуй, авось получится. — Я признателен, — он улыбнулся сухо. — Как твое имя? — Леви. — Спасибо, Леви. До встречи. Леви изумился. До встречи? Обычно посетители Даупера покидают его дня через два-три, какие уж там встречи. — Если ты до туда вообще доберешься. — Несомненно, — Эрвин улыбнулся, а потом Леви вдруг заметил, как его взгляд зацепился за что-то. Улыбка тогда переросла в смешок. Леви взглянул себе за спину, в сторону Микасы, чьи цветы почему-то оказались в зубах у коня. Он лениво жевал, а Микаса хмурилась и пыталась вытянуть из его пасти слюнявые остатки васильков. «Плохой конь, я не разрешала тебе это есть». От этого зрелища, действительно, хотелось улыбнуться. Когда Эрвин ушел, Леви вдруг понял, что хворост-то они собрать забыли. Вздохнул, плюнул на это и пошел за Микасой, чтобы посмотреть, как она собирает вьюнки и вереск чуть ниже по склону. _____ — И чего ты фырчишь, кляча? Так рад тому, что появилась возможность прогуляться? В ответ конь слегка мотал головой и тихо ржал. — Появится новая работа, тогда и съездим в Эрмих, — Леви говорил это, когда конь замедлился, потом потянул поводья чуть вправо. — А пока что до деревни и домой будем гулять. Ну честное слово, достал меня Даупер. Леви мысленно упрекнул себя. Разговоры с животными — это, наверное, звоночек. Но с другой стороны, раз племянница с ним разговаривать не желала, а жили они вдвоем, собеседников выбирать не приходилось. Лошадь стучала копытами по затвердевшей земле, и Аккерман пришпорил, чтобы не плестись. Огни поселения в вечерней темноте слепили глаза. Коня он вёл с собой по широкой улице, где в такой час было мало людей, а торговцы потихоньку сворачивали лавочки. От продавщицы на скудном рынке Леви услышал неуверенное приветствие. Она с ухмылкой протянула: «Какие люди», а Леви отмахнулся и молча протянул ей немного монет, а вырученный за них маленький мешочек чая легко помещался в кулак. Около входа в таверну коня пришлось оставить. — Не кусай никого только, — сказал Леви, пока его руки механически плели морской узел из поводьев, чтобы привязать коня у забора. — А то я тебя знаю. Лошадь не ответила. А должна была? Леви шепотом заметил, что у него поехала крыша. В помещении его раздражал тусклый жёлтый свет, но людей практически не было, что радовало. В нос ударил запах сигарет. Женщина обернулась и внимательно осмотрела Леви с ног до головы. — Давно не видела тебя. — Привет, — он уселся за стойку перед ней. Карла, тонко чувствующая чужие чувства, с порога швырнула в него вопросом: «Что такое?». Леви рассматривал её, прежде чем придумать, что можно было бы ответить; сегодня она носила такой же низкий хвостик, повязала на нем ненарядный бант. — Микаса опять не согласилась поехать? — Карла угадала. В ответ на кивок Леви она вздохнула. — Дай ей время, привыкнет. — Хорошо бы. В помещении Леви вело от тяжелого запаха. Карла постоянно гоняла клиентов, которые курили без спросу, Карла распахивала окна и ругалась, но толку от этого не было: люди, которые приезжали в Даупер на пару дней и быстро испарялись из него, не заботились о правилах и нормах. Их не беспокоили крики женщины, которую они никогда больше не увидят, и поэтому пепельницей служили подоконники и столешницы, запах курева впитался в доски. Леви почувствовал на себе пристальный взгляд. — Если что, ты говори. Я думаю, она поладит с Эреном. — Ей не до этого, как я вижу, — Леви на секунду позволил себе провалиться в меланхолию, после чего встрепенулся: — Так, ладно, к чёрту. Я ж пришел узнать, есть ли работа для меня. Карла вздохнула: «Работы нет», пожала плечами и отошла по своим официантским делам. Кто-то спустился с лестницы, ведущей на второй этаж, где, вроде бы, находилась гостиница. Муж Карлы и ещё кто-то. Леви не заострял на этом внимание, пока его не потрепали по плечу и не поздоровались. — Приветливей видали, — рявкнул Леви, повернулся и упёрся взглядом в мужчину. — А, ты тот болван, что ли? Не потерялся по пути сюда? — Как видишь, нет, — Эрвин закатил глаза. Он улыбнулся из вежливости. Леви молчал и разглядывал дубовую израненную столешницу, пока любопытство не победило и не заставило перевести взгляд на этого Эрвина. Вблизи Леви мог рассмотреть, что глаза у него уставшие, налитые какими-то взрослыми заботами, а пахнет от него чем-то травяным, как у них дома. — И как тебе здесь? — Нормально, — сухо ответил Эрвин, отодвинул стул и сел через одно место, сохраняя дистанцию. — Вроде, жильё есть. И коллега нашёлся. — М-да. Надолго тут? — Ещё не знаю. До зимы, наверное, уеду. Из таких мест, как Даупер, обычно нужно уезжать при первой возможности. По своей воле в таких маленьких и далёких от стен деревнях люди никогда не живут. Но Леви вспомнил, как жилось под землёй, слабо содрогнулся и мысленно убедил себя в том, что его нынешняя жизнь — чертов рай. Он пробудился от мыслей, когда Карла поставила на стол гранёный стакан для Эрвина; она знала, что Леви пьет до жути редко. Аккерман встал сразу же, как только почувствовал, что сейчас его попытаются вывести на бесполезный разговор, и направился к выходу, не попрощавшись. С чужими людьми так вообще не принято прощаться, поэтому он оставил Эрвина пить в безмолвии. Карла поймала Леви у дверей. — И ещё, Леви, — она настойчиво обратилась к нему и сжала в руках пустой поднос. — Спроси Микасу, не хотела бы она учиться. Нашлись добрейшие люди, которые захотели организовать приходскую школу, чтобы учить детей писать, считать. Спроси еë, вдруг захочет. Леви кивнул с серьезным видом. Он вернулся к коню, полный новых, не очень радостных мыслей. Дорога домой далась животному сложнее, потому что шла в гору, хоть подъем и не был крутым. Под копытами хрустели еловые иголки и отломанные березовые ветки. Небо темнело. А под густыми, плотными тенями деревьев уже и не было видно ничего — черт ногу сломит. В последние дни снова стало облачно, сыро и холодно, хотя календарный июль еще только начался. Пахло грозами и елями. Собака скулила, выла, рылась в земле и подолгу смотрела в чащу; почему ее глаза пустые и холодные? Леви вспоминал примету «собачье беспокойство — к смерти», которую дядя Кенни вскользь упомянул, сидя с ним однажды в баре и слушая, как несколько животных поскуливают в унисон. Леви вспомнил это, идя на лошади по темноте, потому что ему точно не почудилось: его пес выл вдалеке. Звук был тягучий, звонкий и нервный, что аж в сердце отдавался волнением. Чтобы пахучая еловая ветка не вписалась в глаз, Леви отвëл ее рукой, игнорируя новые царапины, и конь вышел из небольшой полосы деревьев на протоптанную в траве дорожку, путь до дома. На холме Леви спрыгнул на траву. Он столкнулся с черными глазами собаки, нервно сглотнул, но запустил руку в ее шерсть, приветствовал. Возможно, это она потому, что у нее даже нет имени. После того, Леви отвёл лошадь в стойло за домом, он с шумом отпер дверь и зашёл в комнату, тускло освещенную свечами. Пахло чаем, теплом, но дрова в камине кончались. — Я дома, — озвучил без надобности девочке, сидевшей у окна. Она опëрлась головой на стекло, волосы рассыпались по подоконнику и по плечам, укрытым шарфом. — Было видно, как ты шел, — она все вглядывалась в зеленеющую темноту, будто Леви остался там, а не зашёл внутрь. — Собака весь день скулит. — Не знаю, что с этой шавкой дрянной. Наверное, ей одиноко. Он вытер пот со лба и скинул рюкзак на пол. Леви опасливо уселся на кровать и вгляделся в лицо Микасы, на котором бликами играл свет от огня, и в ее безучастные глаза-стекляшки. Люди говорили, что в глазах отражается душа, но было ощущение, что Микаса добровольно закрыла свою душу заслонкой и запретила окружающим заглядывать глубже, чем находилась чёрная радужка. Сотня замков и цепей, в которые она сама себя заковала, казалось, звенели, когда она моргала. Леви вздохнул, стараясь не показывать ей свою усталость, чтобы она не заволновалась. Прекрасно было видно, что ее разум забит одной тупой ноющей болью. Леви видел ее год назад — видел счастливую девочку со своей дорогой семьей, с мечтами и с живым лицом. С детством. Он еще тогда порадовался, что хоть у кого-то из их семьи детство нормально пройдет, но он сделал поспешные выводы. Она погасла, как свечка за столом в их доме, и окружила свои чувства клеткой. Пришлось приложить усилие, чтобы встать и подойти к окну. — Мелюзга. Ты не хочешь пойти в деревню со мной? — сказал, поймав, наконец, её взгляд. Вежливость и воспитание заставили её повернуться и установить контакт глаз, вовсе не искренний интерес. — Как-нибудь на неделе. Там много детей твоего возраста. Она покачала головой и не сразу ответила: «Мне не очень хочется». Все-таки еще сторонилась, боялась, избегала города, избегала людей, избегала Леви. — Как знаешь, — он вздохнул и отвернулся. Такие разговоры с ней ощущались, как пропущенный удар в солнечное сплетение. — Но тебе бы подружиться с кем-то. — Я же Аккерман, — Микаса пыталась подражать его голосу, чтобы передразнить, и прохлада в её тоне больно резанула по каким-то чувствам. Она говорила так не со зла, а просто из необъяснимого детского желания так делать. — Это не проблема, — Леви хмурился сильнее. — То, что некоторые люди нас не любят, не значит, что нам нельзя жить. Нам можно. Можно общаться, гулять и делать то, что мы захотим. Тебе точно можно, потому что я смогу защитить тебя. В комнате повисло молчание, Микаса не осталась равнодушной. Она не была пуленепробиваемой, и когда дядя говорил ей такие вещи, на неё накатывала уже какая-то грусть. Леви сел за стол напротив девочки, думал, стоит ли ему говорить об этом сейчас… В итоге вздохнул и озвучил: — Ты хотела бы учиться? Микаса отвлеклась и посмотрела на него непонимающе. — Учиться чему? — Учиться всему, в… школе. Я знаю людей, которые могли бы нормально научить тебя писать и читать, и ещё всякой ерунде. Микаса резко замотала головой. В ее жизни было слишком мало людей, чтобы она реагировала на них приемлемо: родители умерли, а друзей у нее никогда и не было. Остался только дядя, и даже ему она не в полной мере доверяла. Леви вздохнул. — Ты очень одинокая. Я подумал, будет хорошо, если ты отвлечешься. — Я не хочу говорить с другими детьми. Но было бы хорошо научиться писать. Леви пал духом еще сильнее. Он уточнил, точно ли она уверена, что не хочет этого, и она обрубила этот разговор своим «Точно» и добавила: «Дядя же тоже ни с кем не дружит». Это заставило Леви почувствовать себя никчёмным опекуном. — Да, а еще твой дядя не сможет научить тебя писать, — добавил он, наблюдая за тем, как она в раздумьях накручивала волосы на палец. — Лучше бы ты надумала согласиться, но я не требую. Не буду заставлять, конечно. Леви не хотел больше говорить с ней о чем-то нервном или напрягающем. Вместо этого он поставил чайник на чугунную плиту, разжег огонь. И вскоре Аккерманы просто пили чай, который Леви принес совсем недавно. — Может, хоть раз ляжешь спать вовремя, Микаса? — Хорошо. Леви покинул дом, когда она улеглась в кровать и закуталась в прохудившийся плед. Он швырнул собаке кусок мяса и, не желая возвращаться, стоял рядом с ней на ступеньках, пока она вгрызалась в плоть остатками испорченных зубов. Он не хотел в дом, потому что, казалось, Микаса без его присутствия свободнее дышала. Когда она думала, что одна, она иногда даже тихонько что-то пела себе под нос. Засыпалось ей спокойнее, она не ворочалась. Леви упрямо мёрз на крыльце, пока вечерняя прохлада не загнала его всё-таки внутрь. Микаса во сне разговаривала. Леви впервые за два месяца видел на ее лице радость, но понимал, что это ненадолго: сны короткие. Он не тушил свечу и сидел с ней в кресле напротив кровати. Тени скользили по комнате, а на лицо Микасы снова легла эта всепоглощающая и горькая печаль. Плёнка ее снов о семье дошла до переломного момента. Скоро она вскочит, словно по сигналу будильника, заметается и, возможно, заплачет, потому что снова приснился кошмар; Леви скажет: «Все в порядке, мышонок, ложись», она успокоится. А он так и уснёт в кресле, когда поймет, что с племянницей все в порядке. _____ Он начал замечать неладное ещё утром. Микаса походы в лес всегда любила, потому что могла полюбоваться на цветы и, возможно, поздороваться с какой-нибудь мимо пробегающей белкой. Или с птицей. Любила трогать пальцами утреннюю росу, глядела на огромный муравейник, в который спешно забегали насекомые. Но сегодня она еле плелась за Леви, когда тот зашёл в чащу. Специально прошел дальше, чем нужно, чтобы она насмотрелась на цветы. Она не интересовалась ими. И ещё она сняла шарф. Леви смотрел, как медленно она собирает хворост и ждал ее терпеливо. Подумал, что просто плохое настроение. Но она не поздоровалась с лошадью, когда они проходили мимо, не отреагировала на громкое фырчание. Села на лестницу и долго смотрела в сторону полей. Аккерман шел к колодцу один, вернулся с полным ведром и застал племянницу всё на том же месте; собака передней частью туловища улеглась на её колени. И скулила. — Что такое? — Леви всё-таки подошёл к ней. Ветер развевал волосы Микасы и колыхал длинную шерсть собаки. Становилось прохладнее, а шарф лежал в траве рядом. — У тебя температура, — озвучил, прикоснувшись к ее лбу. — Вот дерьмо. Как же ты так? Она шепнула, что не знает. Лежала в кровати весь оставшийся день и не хотела есть. — Ладно, ничего страшного. Так бывает. Может, ты простудилась из-за ветра на прошлой неделе, — говорил Леви, сидя у изголовья кровати. — Я уйду, соберу ещё шиповника, может, тебе лучше станет. Позже ее губы коснулись кружки, она с осторожностью сделала глоток того, что ранее никогда не пробовала. Теплая жидкость жгла губы и грела тело, но Микаса так же жаловалась, что ей холодно. Леви не был уверен, простуда это или что-нибудь другое. Микаса задремала и провалилась в липкий, противный сон, который видела почти ежедневно; ее будто хватали ледяными руками, утягивали на дно и выпускали воздух из лёгких. Каждый раз она вырывалась и каждый раз темнота сгущалась. И некуда было деться от въедающегося в уши и резонирующего в черепе крика ее мамы (или ее самой)? Сердце всегда стучало в такт шагам, которые приближались. Только сегодня мука длилась дольше — она не проснулась, как только ушла на самое дно. Леви мог только смотреть, как она ворочается и что-то шепчет в бреду. Наступила ночь, и стало не до шуток. Микаса хрипела и кашляла, будто бы неправильно вздохнет — и рассыпется. Будто бы разобьётся стеклянной вазой, как только тронешь ее. — Тебе совсем паршиво, — прикосновением ко лбу Леви убедился в том, что у неё температура. Его ладонь нагрелась. — Может, это не простуда. Дождись меня, ладно? Пришлось скакать в Даупер в кромешной темноте, чувствуя, как лошадь запинается о ветки и камушки. Луна не была закрыта тучами — только поэтому на поле хоть что-то было видно. Леви не обращал на это внимание, в его голове осталось место только для нехороших мыслей. В таверне, где Карла должна была уже закрывать смену, редко бывали гости в такой поздний час. Леви всё думал, не заперлась ли она уже, Леви подошел и взялся за ручку, но дверь не поддавалась. Для постояльцев гостиницы был другой вход, и Леви хотел было обойти здание и попытать удачу там, как вдруг раздался звон ключей. Зубчики царапали замок, и дверь со скрежетом отворилась. — Леви, что за дела в такой час? — Карла впустила на крыльцо тусклый свет лампы. Зеленые глаза впились в него, хмурого и неспокойного. — Ну что? — Твой муж здесь? Он же врач, да? Карла закрыла рот рукой. — Нет… Он уехал днём, — испуг и сочувствие в глазах женщины. Внутри что-то обрывается. Леви успокаивал себя: ничего серьезного не случится, если Микаса подождёт, все ведь не настолько плохо, да? Карла сделала странный жест, положила руку ему на плечо, но Леви не прощаясь сошел с крыльца с намерением ехать в окрестные деревни. — Стой! Я что-то вспомнила, — она вышла в ночь за ним. — Нужно найти Смита. — Кого? — Ты ведь разговаривал с ним не так давно, с Эрвином! Прямо здесь, — она указала на стул позади себя. А. Снова он. Леви кивнул: «Хорошо, где он?» Ожидание, пока Карла вспомнит, куда же ушел последний врач деревни, было невыносимым. — Он у Арлертов, точно! — Карла облегченно вздохнула. — Это напротив церкви, совсем недалеко. Чего стоишь, езжай отсюда! Леви попрощался и стал вглядываться в черноту ночи в надежде увидеть купол церкви. Он направлялся туда с намерением любыми средствами вытащить этого Смита и, хоть за шкирку, но затащить на холм и заставить проверить Микасу. Хотя, может, думал Леви, он и без этого согласится помочь? Глаза добрые. К тому же, за ним должок из леса. А все-таки, врач… Он не выглядит, как врач. Дом Арлертов и впрямь был недалеко; конь семенил следом за Леви, который двигался большими шагами. В этом доме приветливо горел свет. И на крыльце два силуэта: один женский, изящный, а второй угловатый, высокий. Они прощались, женщина закрыла дверь и вскоре огонек в окне погас: затушила лампу. Мужчина снял с себя маску доброжелательности, на лицо легли усталые морщинки. Заметив Леви, он удивился и встрепенулся. — Чего так поздно в город решил съездить? — спросил Эрвин. Он сошел с крыльца. — Мне Карла сказала, что ты врач, — неуверенно начал Леви. — Врач? — Да. Что случилось? В глазах Эрвина сверкнуло беспокойство. Казалось, тогда они ещё больше помутнели. — Микаса весь день с температурой без причины. А теперь хрипит, будто задыхается. Эрвин странно отреагировал. Вздохнул, закрыл глаза и почесал затылок в раздумьях. Он, видимо, решил, что Леви преувеличивает, он потер переносицу в попытках придумать, как бы ему об этом сказать. — Слушай, это не так уж… — запнулся. — Это… Она могла простудиться? — Она всегда была в своем шарфе и редко выходила на улицу, — Леви упирался. Он лично был свидетелем того, как Микаса в своей проеденной молью тряпке гуляла целыми днями. Он нахмурился. — Посмотри, что с ней. Аккерман говорил с нажимом, и Эрвин смекнул, что ему не оставляют морального права отказаться. Он какое-то время молчал и смотрел на Леви. Было ясно, что он изучал его эмоции, как под микроскопом. Напускная хмурость мгновенно раскололась под его взглядом, Эрвин поддел ее и увидел настоящие чувства: беспокойство, боязнь остаться одному, страх вернуться и найти в детской постели остывшее тело. Эрвин сказал: «Конечно», не меняясь в лице, после чего почему-то решил взять Леви за руку, будто скрепляя договор. Луна скрылась за облаками, так что Эрвин без спросу снял с чьего-то дома подвесной фонарь с тающей свечой и преподнес Леви эту искорку света, чтобы дорога до его дома хотя бы чуть-чуть стала видна. _____ На изнанке век — горящие цветные картины, которые впиваются в подсознание, и Микаса уверена, что никогда еще не видела в своих снах обугленные разваливающиеся тела с осыпающейся кожей на месте веревок на их руках, пламя, которое поедает остатки жизни у этих людей-угольков. Она знает, что ей всего лишь снится, но тело пронизано паническим страхом и парализовано — ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни закричать. И кто-то снова касается тела холодными руками, пока волосы пожирает огонь, и, кажется, ее сердце сейчас выскребут из груди. Она может только шепнуть «прекратите», но что ее шепот по сравнению со стихией? Признать, что всё это нереально — значит признать, что прошлый сон, где мама и папа живы, тоже нереален. Микаса отнекивалась. Она погружалась в кошмар ещё глубже, ей не хотелось на поверхность, потому что в реальной жизни родителей уже точно нет, а в зыбких, противных снах ещё был шанс их увидеть.

_____

— Если бы ты меня не позвал, то, может, всё стало бы серьезнее, — Эрвин говорил в тишине комнаты. Не существовало никаких звуков, кроме хрипов Микасы, воя сквозняка на чердаке и его размеренного, тягучего голоса. — И всё равно не так опасно. В свой вздох Леви вложил самую жгучую и давящую тяжесть, которая теплилась у него в груди. Волнение отошло, и его место заняла старая добрая усталость. — Но ей, похоже, снятся кошмары в бреду… Это нехорошо. Для ее психики, скорее, а не тела. Леви кивнул. Комната была заполнена оранжевым светом пламени нескольких свечей, луна за окном скалилась из-за туч. Микаса на кровати свернулась и обхватила колени руками, а Эрвин уже просто молча глядел на уставшее и искаженное страхом лицо. Леви чувствовал, что в его голове роились вопросы: почему у ребенка на лице такая боль, чем она это заслужила, почему ты позволил этому случиться. Возможно, это Леви хотел спросить сам у себя. Он больно укололся о повисшее в комнате молчание, потому что он ждал осуждения, ждал, что Эрвин станет допытываться, ждал разочарования. Леви налил из бутылька, который ему дал Эрвин, в кружку Микасы. — Я был врачом при армии, — сказал Эрвин между делом: в тишине ему тоже было как-то гадко. — Когда люди теряют конечности, они иногда так же мечутся во сне, всё зовут кого-то. Насмотрелся я на это. Признаться, надеялся больше никогда ничего подобного не видеть. — Ты еще и вояка, — Леви говорил тихо, опускаясь на табурет рядом и держа кружку в руках. — Так и не скажешь. — Прям уж, — наконец проступила улыбка. С приходом Эрвина будто бы даже настенные часы успокоились, замедлились. Собака не скулила больше, а Леви, оказалось, давно забыл, что значит быть в тишине. Его ладони долго жгла жестяная кружка, пока Эрвин не потянулся к ней правой рукой. — Нужно, чтобы она выпила поскорее, — сказал он. — Дай-ка. Леви отодвинулся. — Ага, щас. Она боится всех чужих людей, — он хмурился. — Справлюсь, не бойся, — сказано понуро, без надежды, но с какой-то поразительной уверенностью. Аккерман решил дать ему шанс. Эрвин будто делал это миллион раз. Он коснулся её лба и позвал по имени, и его голосом любая фраза звучала монотонно и спокойно, ни нотки волнения. Микаса приоткрыла глаза и прищурилась, не различая силуэты в комнате. Одной ногой она ещё была в кошмаре, но хотелось идти на голос, который не кричал, не причитал, не презирал. — Микаса? Выпей, пожалуйста, — шепнул Леви, и ей даже не пришлось полностью открывать глаза, чтобы понять, что это он. Она вслепую протянула ладошку, дотронулась до кружки в руках Эрвина, и он протянул ей лекарство. Синхронный вздох, который каким-то образом получился у Леви и Эрвина, когда она допила и заснула, сотряс воздух. — Ну, обострение, считай, купировано, но это же ещё не всё, — Эрвин посмотрел на Леви пристально. — Почему у нее кошмары? Ну вот и прозвучал этот вопрос. Леви перешел в оборону. — Личная трагедия. — Ясно, — Леви с изумлением обнаружил, что Эрвин принял эту информацию легко, не стал расспрашивать. — А как давно она живет здесь? Микаса поселилась в домике на холме близ леса два месяца назад, в конце весны, когда уже теплело. Эрвин, услышав это, не смог скрыть удивления. — Совсем недавно… Мне казалось, вы давно здесь. — Я сам живу тут два года, — Леви изучал свое собственное лицо, отражение в кружке с чаем. — Микаса раньше в южной деревушке Марии жила. Прям у Шиганшины. — У Шиганшины, вот как, — протянул Эрвин задумчиво. Он выглядел так, словно этот ничтожный клочок информации помог ему понять что-то. — Я предполагаю, что ее иммунитет ослаблен из-за стресса и из-за смены климата. Между югом Марии и югом Розы есть разница, лето здесь холодное, сухое. Вот и заболела ни с того ни с сего. Леви пожал плечами. Вот уж над чем, а над погодой он не властен. Когда оба замолчали, Эрвин позволил себе оглядеться. Дом Аккерманов был обычной лесной сторожкой из одной комнаты, где не было ничего, кроме кровати, кресла, табуреток и шкафа. Пахло тут мхом, деревом, закрытые окна копили в помещении жар, от чего клонило в сон. Вблизи Леви, освещенный свечой, выглядел каким-то не по годам старым: под глаза легли редкие морщины и синева от недосыпа, руки были исполосованы иглами елей и твердой корой деревьев. Ладони у него были в мозолях: руки охотника. Эрвин равнодушно смотрел на наспех заклеенные раны, отпечатки, которые Аккерману оставила его странная жизнь на окраине деревни. Леви пришлось как-то даже нехотя отложить свою подозрительность, потому что Эрвин не стремился его упрекать и осуждать. Он сам, казалось, успокоился, его разморил теплый свет, запах липы и дождя, танцующие на стенах и потолке тени убаюкивали. Эрвин измученно потер переносицу. Его обволакивали монотонные звуки. — Я вернусь в гостиницу, — он тяжело поднялся и потянулся к своему плащу. — Спасибо, что приехал, — Леви перевел взгляд на часы, которые в полутьме было плохо видно. — Два часа ночи. М-да, я не вовремя тебя отвлек, но ребенку не прикажешь. Я не извиняюсь, относись к этому как угодно. — Леви снова пожал плечами. — Тебе не в радость слоняться по ночам, так что в качестве компенсации оставайся ночевать у нас. Я уступлю кресло. — Любезно с твоей стороны. Я бы лучше добрался до дома, но уже… — он сел обратно. Усталость навалилась снежным комом. — Не дойду, наверное. — Я в долгу. Ненавижу долги. Ночуй у нас, я отвезу тебя в Даупер завтра. Да и у нас лучше, чем в прокуренной гостинице, ты заметишь: тут воздух лучше. Не так душно. Неожиданно для себя Эрвин почувствовал облегчение. И правда. Правда, здесь лучше, чем в гостинице, в которой стены впитали запах дешевого, вонючего пива, а в соседней комнате ругается семейная пара с бедолагой ребенком. Вдруг стало так противно возвращаться туда, к недописанному письму, лежащему на столе. Наверняка сквозняк унес его в другой угол комнаты или уронил чернильницу, и на бумаге появились уродливые кляксы… Если Эрвин вернется, то он снова сядет за стол, возьмет дрожащими руками перо и попробует снова начать писать, и у него снова не получится. Спать у Аккерманов, слушая, как сопит Леви, хрипит девочка, тикают часы и ворчит конь оказалось не так плохо. Эрвин, для которого жизнь уже теряла краски, почувствовал, словно находился в водовороте их жизней, своим присутствием боялся потревожить их, но и уходить не хотел. И прежде чем заснуть, он признался себе в том, что эти люди — первые, кто приглянулись ему в этой неприветливой долине.