Greens and Blues

Эрвин проснулся с первыми лучами солнца, как только они проникли в комнату через незанавешенное окно. Его слепило, пока не прикрыл лицо ладонями и не выглянул из-под них осторожно. В утреннем свете комната казалась ещё меньше. Эрвин провел ладонью по стене из сруба, дерево венчали трещинки и выбоины, тщательно заткнутые соломой. В доме пахло сеном, шиповником и чаем, мешочек которого валялся на столе, там же, где и заботливо перебранные ягоды. Микаса, лежащая под двумя пледами и плащом Леви, хрипела, но сон её казался спокойным. Самого Леви не было. Очевидно, встал еще раньше. Эрвин приподнялся и потянулся, он едва умещался на своей койке и потому сейчас ломило спину. Собака лежала прямо на пороге крыльца, и Эрвин чуть было не сшиб её дверью, в качестве извинения наклонился, чтобы прикоснуться к запутанной шерсти и мокрому носу и почесать загривок. Снаружи теплело, но прохладный ветер отрезвлял. — Как зовут тебя, пес? — спросил куда-то в пустоту. Разговоры с животными — странное дело. Леви выглянул из-за угла дома, и в его руке сверкнул топор. Может, он сначала подумал, что вопрос был адресован ему. — Утро доброе, — приветствовал его Леви. Эрвин думал, что ему отсекут голову, но в таком случае он бы не противился — и так шея болела. — Доброе утро, ага, — только это и смог из себя выдавить до того, как зевнул. — Могу съездить с тобой до деревни. — Сначала стоит проверить, что с Микасой, — напомнил Эрвин. — Чтобы я четче сформулировал рекомендации. Леви кивнул и полушепотом заметил, что нужно сначала дождаться, когда она проснется. Потом Эрвин просто наблюдал с крыльца за тем, как он точными ударами колол дрова надвое. На солнце ему становилось жарко, особенно с топором в руках, и моментами он отходил в тень и трепал пса. Эрвин подумал, что эта утренняя картина заставляла почувствовать одиночество. Ручей, в котором Эрвин дня три назад промочил ноги, журчал где-то в лесу, собака тихо сопела, конь ржал и стучал копытами по земле, а топор — тяжелым лезвием по дереву. Звуки будто сливались в унисон. Будто бы этот маленький клочок земли был наполнен ощущением бесконечного затишья перед бурей. Стоит ли детям жить в таких местах? Эрвин пробудился от мыслей через какое-то время. Из своей сумки он выудил флягу с водой и направился в сторону Леви, щепки от ударов по дереву угрожающе разлетались в стороны. Аккерман прервался, когда топор был над его головой, глянул хмуро и неприветливо. Эрвин протянул ему флягу. Сегодня непривычно жарко. Леви нехотя принял флягу и отпил. Он провел рукой по своим волосам, покрытым уже испариной. — Отдохнешь, может? Леви послушался, так что они уселись на ступени крыльца, в тень. — Все спросить хотел, но ты ночью слишком сильно носом клевал, — неосторожно начал Леви. — Что полевой врач забыл в наших краях? Солдатиков зашивать надоело? — В точку. Леви хмыкнул, решив, что это вполне можно понять. Он оперся рукой на дощатую ступеньку и запрокинул голову. — Почему именно стена Роза? Почему Даупер? Это ж надо было постараться найти такую глушь. Ни тебе торговых маршрутов, ни пашен, ни госпиталей. — Похоже на допрос, — шутя сказал Эрвин, а Леви и бровью не повел, словно его слова не были шуткой. Эрвин подстать ему посерьезнел. — От вида стен и госпиталей тошнит. Вот и подумал, что будет неплохо поселиться подальше от них. Но не знаю, наверное, все-таки уеду куда-нибудь в Орвуд или Эрмих. — Ясно, — полушепот. — Там лучше. Они молчали какое-то время. От тени и ветра, который окатил вспотевшего Леви, стало прохладно, и он слез на ступеньку ниже, куда уже падало солнце, тем самым напомнил ящерицу, которая стремилась согреться. — А я бы хотел услышать историю о том, почему дядя и племянница живут в таком неудобном для детей месте, — опасный вопрос все-таки прозвучал. Леви с его прикрытыми глазами никак не отреагировал — невербально, по крайней мере. Еще Эрвин хотел бы спросить, почему у них такие натянутые отношения, что же конкретно случилось с Микасой, почему она ни разу не мелькала в городе за эти дни. Но промолчал, зная, что одного вопроса пока достаточно. — Я, в отличие от некоторых, родился не на поверхности. Когда выбрался, не смог устроиться в более подходящем месте. — Ты жил в Подземной столице? — Да. Эрвин заткнулся и проглотил свои вопросы — он не мог лишить Леви права хранить секреты. Неожиданно скрипнула дверь, и Микаса, волоча за собой по полу одеяла, возникла в дверях с болезненным видом. — Проснулась, — Леви оживился, вскочил и тут же приложил прохладную ладонь к ее лбу. Микаса поежилась. — Как себя чувствуешь, мелкая? — Не очень. Я думала, ты уехал. — Я был снаружи. Ложись обратно. Эрвин успел разглядеть морщинки под ее глазами и спутанные длинные волосы. Он представился, как доктор Смит, уселся около кровати и попросил ее то открыть рот, чтобы проверить горло, то подышать, чтобы послушать хрипы. Леви наблюдал, пока складывал поленья в угол комнаты и сметал щепки веником. — Бронхит, скорее всего, но точнее я не смогу сказать из-за отсутствия стетоскопа, — заключил Эрвин. Он посмотрел Леви в глаза. — Дети его обычно хорошо переносят. — Меня больше интересует, чем лечиться. — Временем, теплом и вот этим, — Эрвин указал на бутылек, стоящий на столе: он принес его вчера. — Почитай на этикетке, там написано подробнее. Где-то за неделю всё уляжется. — Понял, — сказал он твердо и тут же смягчился, стоило обратиться к племяннице. — Слышишь, Микаса? Всё пройдет. Аккерман заметил, что она не уже боялась Эрвина. Обычно при виде незнакомцев жалась к дяде или отходила на расстояние, а сегодня даже дала себя осмотреть. Идет на поправку, или слишком устала, чтобы бояться? Леви вышел на улицу и оставил дверь открытой, краем уха услышал, как Эрвин обращается к Микасе и как коротко она ему отвечает. Конь послушно вышел из стойла и, как назло, заржал, когда Леви надевал на него поводья и седло, поэтому окончание разговора услышать не удалось. — Слушай, — Эрвин начал осторожно. Его действительно внимательно слушали. — Я вчера ляпнул, что стресс тоже повлиял на болезнь. Так вот, это серьезно. Никогда не видел таких зажатых детей. Леви понуро произнес «Да», пока чесал шею лошади. Эрвину не нужны были слова, чтобы понять, что все не так просто, как кажется. За несколько лет службы он встречал солдат, у которых просто-напросто отъезжала крыша после всех потерь — кто-то не шел на контакт, кто-то сходил с ума, кто-то вылечивался и начинал жить нормально. Но все были взрослые, все знали, куда шли. А тут — обычный ребенок. Он не знал точно, но мог догадываться, что она пережила что-то плохое. — Видишь ли, я по долгу службы много общался с раненными людьми. Я знаю, что это такое, когда у человека гаснет желание жить. Тогда мои иглы и скальпели бессильны, я чувствую, что он не выживет, даже если я правильно зашью рану. Она загноится. Я могу чем-то помочь? Леви посмотрел на него внимательно, с прищуром. Его слова не были враньем, но в них отчаянно не хотелось верить. — Я не знаю, — отмахнулся Леви после минуты раздумий. — Это, как бы, не совсем твое дело. Эрвин кивнул. Он уж было решил, что слова Леви означают резкое и категоричное «нет», но Аккерман добавил: «Я спрошу совета, если что, но пока мне ничего от тебя не нужно». Тогда и стало понятно, что он просто колеблется из-за беспокойства о близком человеке, так что Эрвин снова кивнул с надеждой, что когда-нибудь он им пригодится.

_____

Леви не сразу осознал, что за последние дни совсем не ел — эта потребность почему-то растворилась в веренице мыслей и в нехватке денег. Чувство голода слилось с ним воедино еще в годы жизни в подземке, поэтому и не заметил проблемы. Но вот Карла на него косилась очень уж странно, так и сказала, что он похудел и осунулся как-то. Даже попыталась сунуть ему сверток с мясом, но он очень настойчиво и долго отказывался, так что она сдалась. С грустью Карла сообщила, что никакой работы для него пока еще нет, но она еще обязательно поспрашивает. Когда он вышел из таверны и пошел на рынок, то обнаружил, что денег на патроны для ружья ему не хватит. Леви вспоминал этот поход в город, идя по лесу, перепрыгивая через поваленные гниющие деревья, пригибаясь под низкими ветками и внимательно слушая. Слушать — это то, что он действительно умел. Лишний раз и в повседневной жизни не мешало, но сейчас, когда он на охоте, это было самое полезное качество. Леви добрался до бурелома. Его высоких сапог касалась крапива и острые сухие ветки поваленных сосен, он пробирался осторожно, но одна высокая ветка все-таки задела: ранка на щеке вздулась и кровила пару минут. Мысками сапог Леви наступил на сырую землю, она влажно просела, под ногами захлюпала вода и просочилась в сапоги. Запах отсыревшей древесины засел в лёгких. И именно сейчас, перепрыгивая через поваленное дерево, Леви ощутил весь груз своей усталости. Как назло, она свалилась на него в тот самый момент, когда он натянул тетиву лука, услышав шорохи за кустами, на небольшой поляне. Кровь из носу нужно было закончить с этим до наступления темноты, он едва держался на ногах, но ничего не оставалось. Леви нашёл взглядом кроличью нору и долго наблюдал за поляной вокруг неё. Среди зеленых пятен мелькнуло одно рыжее, подвижное. Леви отпустил стрелу. — Урод ушастый, — прошипел Леви осипшим голосом, и заяц скрылся под первой попавшейся корягой. Это была уже третья попытка, и снова поражение. Леви понуро направился в сторону, куда полетела стрела, вытащил ее из дерева, заметив, впрочем, что она застряла там совсем уж неплотно и зайца бы вряд ли убила. Леви вздохнул и посмотрел на небо, которое проглядывалось из-за плотных веток, и на яркое белое пятно солнца. Судя по положению, у него было еще часа три-четыре. Но казалось, что и суток будет мало, конечности наливались свинцом и слабели, он продрог и устал. Микаса сидела напротив часов и напряженно наблюдала за медленным ходом стрелок — прошло уже слишком много времени, он должен был вернуться на час раньше. Где Леви? Скоро ведь стемнеет, в лесу и потеряться можно. Она, закутавшись в плед, вышла на крыльцо к собаке и стала сверлить взглядом страшный лес. Мама рассказывала, что в лесах живут духи. Они сливаются с длинными ветками деревьев и смотрят вниз, на путников или на животных. Из уст мамы эти легенды звучали реалистично, маленькая Микаса пугалась и никогда не убегала без разрешения. Тогда, в пять лет, лес вызывал у неё панику. Сейчас этот страх остался позади, но иногда возвращался, касался плеча Микасы костлявой ладонью и запускал пальцы ей в волосы. Страх темноты, которая образовывалась под тяжёлыми кронами в сумерки. Микаса никогда не была в лесу до того момента, как стала жить с дядей. И она готова была поклясться, что не видела никаких духов и не чувствовала ничьих взглядов, когда, держа его руку, шла по чаще. Вряд ли что-то могло ему навредить, даже если оно там было, даже если оно свешивало свои непропорционально длинные костлявые конечности с высоких веток и старалось схватить, утащить… Нет, такого же не бывает. Собака слабо, жалобно заскулила, и Микаса запустила руки в спутанную шерсть и стала выбирать из неё репейник и травинки. Её непутевая пушистая подруга ткнулась своей мордой девочке в лоб и быстро успокоила. Микаса с опаской поглядывала на массив деревьев длиной во множество километров, но ничто в нём не колыхалось, даже не пыталось намекнуть на то, что дядя скоро вернётся. Микаса зашлась в слабом приступе кашля. Вспомнила про доктора, которого они однажды вывели из леса. Сегодня она спала без кошмаров — так иногда бывало, может, несколько раз в неделю. Она самостоятельно вытянула себя из мерзких чертогов своего разума и ужасно гордилась сейчас, сидя на крыльце и вспоминая. Микаса научилась улавливать каждый необычный шорох. Она, запинаясь о плед, сбежала со ступеней на траву, когда увидела, что знакомая фигура появилась между деревьев. Он был здоров, ничто его не покалечило, только маленькая капелька спекшейся крови на щеке притягивала взгляд. Микаса облегченно вздохнула, тут же обмякла — гора с плеч. Даже с большого расстояния было хорошо заметно съехавшиеся к переносице брови. Конечно, дядя недоволен. — Ты же босая, иди в дом! — крикнул Леви издалека. Микасе неприятно было видеть тушу животного в его руках, но она старалась не думать об этом. Она давно выяснила, что жизнь — тяжёлая вещь. — Не выходи на улицу больше, пожалуйста, ты еще не выздоровела, — сказал ей дядя, закидывая хворост в печь. Он повернулся в ее сторону и поймал ее взгляд. — Тебе скучно дома? Микаса кивнула, укутываясь в плед плотнее. Леви просил ее закрыть глаза, когда резал мясо, потому что вид крови заставлял Микасу слишком о многом думать. О том, о чем думать не надо. Она послушно закрыла глаза и стала пытаться думать о чём-то другом. Без зрения она могла лишь слушать и нюхать. Сосновые ветки, даже сухие, приятно пахли смолой, когда горели. Печь распространяла их запах по дому. От самого Леви пахло мхом и болотом. Интересно, где именно он был, в северной части леса или в восточной? Волна тепла прокатилась по помещению. Микаса уловила приятный шорох, с которым Леви шевелил кочергой дрова, и их тлеющий треск. Она так и сидела, не поднимая век, пока Аккерман не открыл окно и не бросил: «Теперь можешь смотреть». Как обычно, источником освещения в доме было несколько свечей и огонь в печке. Из открытой форточки сочился свежий воздух, а из печи — наоборот, горячий, и Микаса заметила пот на лице Леви, возившегося с огнем. — Ты устал, — ни то вопрос, ни то утверждение. — А? Нет, нормально всё, — отозвался Леви, потирая глаза. — После того, как поедим, еще коню копыта почистить надо и за водой сходить. Потом отдохну. Микаса скептически хмурилась из-под одеяла. Возможно, ее кашель мешал Леви спать. Она сразу же почувствовала себя виноватой, когда пришла к этой мысли, и пообещала себе на днях выздороветь. Она доела все, когда Леви протянул ей тарелку, потому что понадеялась от этого быстрее встать на ноги. Леви зевнул и поставил их пустые тарелки на подоконник. — Я за водой. — Нет, останься. Микаса звучала так настойчиво и требовательно, что Леви, вздохнув, повиновался. Он сел рядом с ней, у изголовья. — Как себя чувствуешь, мелочь? — Хорошо, — она подвинулась к стене. Правой рукой она ощупывала стену из сруба, касалась трещинок и ранок брёвен. Леви был польщён тем, что ему уступили аж 70% кровати. Он прилёг с краю, голова упала на подушку и налилась железом. Конечности ныли, кончики пальцев так и не согрелись. Скоро он должен будет встать и пойти по делам, но кажется нереальным даже пошевелиться. — Ты видел Эрвина, когда был в деревне? — спросила Микаса. — Нет… — его удивил этот вопрос. — А что такое? — Он обещал занести интересные книги, чтобы я не скучала… Леви слабо усмехнулся, и морщинки под глазами разгладились на пару секунд. «Ты же не умеешь читать», — сказал он, но Микаса продолжала смотреть на него всё так же серьезно. Он додумался наконец, что по ее плану сам должен будет читать ей, и улыбнулся. — Ладно, я ему завтра освежу память, если встречу. Но в таком случае, может, ты согласишься пойти в школу? Всего пару раз в неделю, Микаса. — Может быть… Позже. Леви, судя по всему, не нашёл в себе сил порадоваться тому, что Микаса практически согласилась пойти в город. Он кивнул вместо того, чтобы отвечать ей, и Микаса рассматривала его лицо, очерченное пламенем свечи и холодным сумеречным светом из окна. Впалые щеки венчала царапина от сосновых веток. Плечо Микасы чуть-чуть касалось Леви, и ей так проще было считать его дыхание. Он долго успешно боролся со сном, а Микаса боролась со своим хриплым дыханием и кашлем чуть ли не до удушья. — Леви? — Микаса шепнула и прислушалась к дыханию. Заснул. Она сняла с себя плед и встряхнула, заставив ткань набрать воздуха и плавно опуститься на плечи Леви. Он ощутил это лёгкое прикосновение и умиротворенно поежился. Микаса чувствовала себя героем, когда аккуратно слезла с постели, затушила свечу, после чего по комнате пополз жидкий дым, а потом легла спать в дядино кресло. Наверное, утром Леви с укором скажет, что ей надо было его разбудить вместо того, чтобы ютиться на жестком и неудобном для ребенка кресле. Или проснется раньше нее, возьмет на руки и перенесет на кровать. Микаса улыбается, думая о том, как ей повезло с дядей.

_____

Леви запустил руку в карман, в котором звенела горсть монет. С такой суммой даже неприлично было заявляться на рынок: не купить ничего, кроме двух-трех картофелин. Его охота шла плохо, чай закончился, а шиповник уже всем в доме надоел. Леви даже не сунулся на торговую сторону улицы. Ноги сами повели его в сторону ветхой церкви, пропахшей влагой и плесенью, где, кажется, обещали учить детей грамоте. Вблизи она казалась высокой, приходилось запрокидывать голову, чтобы посмотреть на невнушительный покосившийся крест. Разочарованию не было предела, когда он заметил косые окна и ломаные ступени. Леви швырял монетку и ловил от скуки. Стоило ему обойти церковь и выйти к торцу, как он увидел необычное зрелище. Несколько мужчин с гвоздями в зубах и молотками в руках ремонтировали окно, а девушки забивали щели в срубах сеном. — Эту доску снимаем, прогнила! Если не заменим, крышу покосит. — Ты что ли тут главный эксперт? Эрен Йегер сидел под деревом и качался из стороны в сторону, глядя на то, как взрослые мучаются. Ему в этой суете становилось только скучнее. Детям тут в принципе было скучно. Леви, который никогда раньше не наблюдал такого оживления в деревне, впал в ступор. Внезапно гроши на дне кармана перестали казаться ему такой уж проблемой. Если церковь отстроят, если Микаса сможет там появляться, если всё наладится… Леви крутанулся на месте, оставив шумный люд позади. Он направился в таверну Карлы Йегер с намерением вымаливать у неё хоть какую-то работу. Пустых столиков сегодня было больше, чем занятых, стулья стояли так хаотично и небрежно, что напоминали лабиринт. Карла была не здесь, только горничная сначала копошилась за стойкой, а потом скрылась в подсобке. Леви вздохнул. С его вопросом можно было обратиться только к хозяйке. Пришлось сесть за свободный столик. Минут через десять колокольчик на двери звякнул, и на пороге нарисовался незнакомый грузный мужчина с неопрятной щетиной. Он прошествовал к барной стойке, посмотрел в сторону погреба, куда часто заходила Карла за очередной бутылкой для посетителей. — Карла! — крикнул он. Чтобы не скоптиться в душном помещении он обдувал себя бумажкой, которую держал в руках. — Карла Йегер, мать твою, выходи! Я по делу. — Карла не здесь, — сказал Леви и привлек внимание. Мужчина вздохнул и скривился. — Вечно ее нет на месте, — плюхнулся на стул рядом с Леви. Последнему такая компания не очень понравилась, и он в отвращении сполз к краю стула. — Письмо занести надо было. Ну и к кому я обращусь? Она ж одна постояльцев знает. Леви рассмотрел опрятный конверт с кирпичного цвета сургучом в его руках. Мужчина как-то незаметно для Леви закурил, — противная вонь, — и поймал его взгляд. — Как его там… Эрвина Смита знаешь? Ему письмо. На конверте не указан номер комнаты. Я мог бы оставить его здесь, конечно. Совесть как-то не позволяет. — Затуши сейчас же, — раздраженно скомандовал Леви. Услышать знакомое имя оказалось интересно. — Я знаю его. — Будь так добр! А то и так дел полно, ещё и этих ловить… Конверт оказался в руках Леви прежде, чем он успел возразить, и мужчина с догорающей сигаретой ушел, оставляя за собой шлейф из дыма. «Козлина», — только и подумал Леви, надеясь, что его одежда не будет пахнуть этой мерзостью. Конверт был идеально белым, почти без затертостей и следов клякс, но подписан был отвратительным куриным почерком. Действительно, в этих каракулях проглядывалось имя Эрвин Смит в качестве получателя, а в качестве отправителя числилась какая-то Ханзжи Зае (благослови бог людей, которые дали ребенку это имя). А еще Леви и сам не знал номер комнаты. Леви вспомнил про свежее данное Микасе обещание вправить Эрвину память. Пришлось подняться на второй этаж, где Аккерман сначала потупил взгляд от количества дверей, а потом решительно стал стучаться в каждую комнату с надеждой в какой-то момент угадать. Получилось с четвертой попытки. Видеть свежее личико Эрвина после трёх недовольных морд других постояльцев не было радостью. Кроме шуток, вид у Эрвина был заспанный, но опрятный. Он причесался, надел выглаженную рубашку, на нагрудном кармане которой висели очки для чтения. Не местный, с первого взгляда ясно. Леви не дал ему поздороваться, помахал конвертом перед собой и озвучил: — Тебе письмо, — но отдавать не спешил. Выражение лица Эрвина изменилось при взгляде на корявый почерк. Он потупил взгляд. — Спасибо… Позволь спросить, как оно попало к тебе? — Ленивый почтальон передал. Скажи своей подруге номер комнаты, чтобы такого больше не было. — Вот как, — Эрвин неловко улыбнулся. Он взял конверт двумя пальцами и быстро скользнул по нему взглядом, не желая надолго оставлять Леви на его пороге без внимания. — Заходи. — Зачем? — Ты же не торопишься. Леви не мог с этим поспорить. Эрвин притворил за ним дверь и указал на кресло. Леви обнаружил, что комната Эрвина убранная, чистая, с минимумом личных вещей на полках. Он приехал налегке и не обзавёлся никаким тяжёлым и ценным багажом, кроме, видимо, пары рубашек в открытом шкафу, чернильницы и бумаги. Пахло смесью пива и сигарет, как и на первом этаже — этот запах не выветривался из дома никогда. Леви встал в ступор ненадолго, словно это было не то, что он ожидал увидеть. — Микаса сказала, ты ей книги обещал, трепло, — напомнил он тактично, когда Эрвин прошёл следом и сел на край кровати. Леви же сел в кресло. — О, да, я не забыл. Нашлось очень много. Видишь? Целая стопка. Только теперь Леви заметил в дальнем углу большую кучу книг. Попытка подсчитать точное количество не увенчалась успехом. Некоторые были тонкими, некоторые выглядели, как трехтомники в одном издании, и почти у всех были потрёпанные тканевые обложки. К тому же, приглядевшись, Леви заметил торчащие уголки переплётов, лежащих под кроватью. Теперь Леви отпустило: да, это то, что он ожидал здесь увидеть. — Откуда у не местного врача стопка детских книг? — подозрительно, но с неким восхищением поинтересовался он. Эрвин взял одну и принялся машинально поглаживать переплёт правой рукой. — Часть одолжил у Карлы, часть купил, часть пожертвовали жители. — Что-то я не понял. А зачем? — Как зачем? Для школы. В этот момент всё и встало на свои места. Эрвин в лёгком недоумении хлопал невинными глазками небесного света, когда Леви схватился за голову. — Как я, дурак, сразу не догадался. Ну конечно. Эрвин Смит приезжает в город, и следующим вечером Карла только и трещит, что о школе. Теперь ясно, откуда она подхватила эту идею. Эрвин, пусть и выглядел довольным собой, помотал головой. Он неловко улыбался, и у глаз от этого собирались морщинки, он машинально пригладил торчащие волосы. — Это не полностью моя идея. Но в общем и целом… Эрвин отвёл взгляд и в его поле зрение попал знакомый конверт. Он оборвался на полуслове. — В общем и целом что? — Леви уловил тревогу в глазах собеседника. В следующую секунду Эрвин вернул себе прежнее спокойствие и посмотрел в глаза Леви внимательно, чисто, смело, будто не было никакой запинки. — Прошу прощения, задумался. О чем я? А, книги, я занесу их позже. Желаю Микасе выздоровления. — Что с письмом? Он снова провалился в размышления. — Просто наводит на мысли. Не бери в голову. Чаю? — В другой раз.

_____

Колодец кажется таким глубоким, когда смотришь на водную гладь сверху вниз — на расстоянии в, кажется, сотню рядов камня, из которого выложены стенки, если не больше. Оттуда повеяло холодом, когда Микаса наклонила голову. Ее волосы свесились с плеч. Если бы они были втрое длиннее, может, достали бы до воды? — Эй. Леви, стоящий на крыльце с веником в руках, нахмурился, Микаса тут же вынырнула из интересного ей зрелища и выпрямилась. Как она прошла на улицу мимо него?.. Ну и ребенок. — У тебя всё ещё температура. Вернись домой сейчас же. Леви не хотел, чтобы она разболелась; дома он поил ее шиповником и тем настоем, который принес Эрвин, укрывал пледом по самый лоб и из раза в раз просил не вставать. Микаса, поникшая и вялая, не способная сейчас погулять по склону, попить из ручья, погладить лошадь и попробовать расшевелить старую собаку сгорала от скуки. На дядю она хмурилась, но вроде бы не обижалась. Леви, протирая окна, думал об Эрвине, о книгах и о его тяжелом взгляде на письмо. Что-то странное было то ли в его глазах, то ли в речах — будто такие чувства, которые Леви никогда в жизни не видел. Человечность? Он остановился на этой мысли. В три часа дня раздался стук в дверь. Этот звук воспринимается совершенно по-другому людьми, живущими отшельниками и встречающими гостей раз в полгода. Леви аж вскинул бровь от удивления, оставил швабру и к двери подошел с осторожностью. На крыльце стоял Эрвин собственной персоной; Леви пришлось задрать голову кверху, чтобы взглянуть в его лицо. Всё такое же спокойное, но доброе. — О, ты? — вырвалось вместо приветствия. Эрвину не оставалось ничего, кроме как кивнуть и улыбнуться. — Я. Извини, что без предупреждения. Не видел тебя в городе в последние дни… — Да понял. Ты к Микасе? — Ко всем обитателям этого дома. Если позволите. — Валяй. Микаса приподнялась с подушек. Её немного трясло от беспокойства, от чужого голоса, она крепко сжала плед и зажмурилась. Она старалась не верить воображению, которое рисовала доктора плохим человеком. Он помог ей, он болтал с ней, он пообещал ей книги, он улыбался и не говорил больше необходимого. Микаса не боялась Эрвина, потому что Эрвин — хороший человек. Приходилось повторять это себе, словно мантру. — Привет. Эрвин отодвинул табурет от кровати и сел чуть поодаль. Он держал дистанцию. — Здравствуйте. Эрвин улыбался, не лез лишний раз в мозг, не доставал тактильностью, внимательно слушал, если с ним говорили. Леви всё думал, что он со своими навыками мог бы проворачивать крупные обманы, но ему это было не нужно. Леви вынужденно разбирался в людях, и он мог точно сказать, что Эрвин никогда бы не навредил кому-то первым. Намерения у него были чистые, он никогда не врал — только скрывал что-то о своей таинственной биографии, вот и всё. Не пытался обмануть. Не хотел обвести вокруг пальца. Леви и сам не верил, что такие люди бывают, пока Эрвин не появился в Даупере и не ступил на порог его дома. — Можно я проверю температуру? — спросил Эрвин. Микаса кивнула и поежилась под его ладонью. — Неплохо. Надо только избавиться от хрипа. Полечись немного, и пройдет. Она решительно кивнула. — Я не забыл про книги, — сказал Эрвин и достал несколько экземпляров из сумки, переброшенной через плечо. Микаса с интересом взяла их в руки и вертела, проводила пальцами по потрепанным обложкам, а Леви, не отрываясь от мытья полов, заметил: «Микаса не умеет читать». — Дядя у нее, вроде, не слепой, почитает — не умрёт… — Дядя не слепой, а Эрвин Смит видимо да, — огрызнулся Леви и угрожающе поднял швабру. — Чего ноги не вытер, скотина? — Извини, есть вторая швабра? — Нет, сиди на месте. Микаса внимательно наблюдала за этой странной формой коммуникации через беззлобную ругань и добрые усмешки. Леви оставил дверь открытой, убедившись, что Микаса сидела под пледами и куталась в шарф. Эрвин молчал, наблюдал за этим домом, дышал в такт тиканью отстающих часов. Он был погружен в мысли до тех пор, пока голос Микасы не прорезал тишину снова: — Леви, можно на улицу? — Нет. Эрвин кивнул в подтверждение: «Ты же хочешь выздороветь?». Чтобы предотвратить волну недовольства Микасы, он, вздохнув, потянулся за одной из знакомых ему книг, открыл её на развороте с чёрно-белой картинкой — изображением леса. Микаса впилась в рисунок черными, как бусины, глазами и косилась на открытую дверь, чтобы сравнить живые и нарисованные деревья. Она листала, и всякие другие иллюстрации мелькали на страницах. Стоило закрыть глаза и включить воображение, как картинки наполнялись цветом. Леви вздохнул и в очередной раз оставил швабру в углу комнаты, когда ему сказали «Можно тебя на минутку?». Леви и Эрвин вышли на крыльцо, где дул ветер, как всегда. Леви притворил дверь. Эрвин выудил из широкого кармана сумки конверт. — Слушай, а кто передал тебе это письмо? Леви удивился, узнав этот конверт с заметным сургучом. — Мужик из деревни. Я видел его пару раз. Пьянь. — Ясно, — протянул Эрвин и отвел взгляд в раздумьях. По глазам было видно, что размышлял и сомневался в чем-то. Леви терпеливо ждал, скажет он что-то ещё или нет, и в конце концов прозвучало вот что: — Просто письмо вскрыли и заменили конверт. — С чего взял, что вскрыли? Эрвин молча, не пытаясь ничего доказывать, протянул Аккерману конверт и письмо. Тот принял, нахмурился и принялся искать, в чем дело. Пока он искал отличия между письмом и конвертом, не нарочно вычитывал слова вроде «Скучаем», «В порядке», «Нил Доук» и тут же отводил взгляд, чтобы не было соблазна дочитать предложение целиком. — Чернила и перья совсем разные, — заключил Леви. Он коснулся кляксы в письме, и она оставила противный липкий след на пальце. Отправитель писал пером дешевым, дающим течь, а тот, кто был ответственен за вскрытие, писал дорогим пером с узеньким каналом. — Дураку же ясно, что почерк подделан. И какой только идиот этим занимался? — Ага. Ну, не бери в голову. Скорее всего, это столичная перлюстрация, — Эрвин забрал письмо и бережно уложил в карман. — Уставший ты какой-то, — заметил он. — Ты, Эрвин, выглядишь еще паршивее, — Леви хмурился, смотря на него снизу вверх. Он отметил, что его собеседник уже давно не улыбался. Тем не менее, Леви обессилено уселся на ступеньку и вздохнул. День выжимал его по капле: сначала утренний поход в лес за ягодами, потом к ручью, потом рубка дров, стирка, уборка. И ведь ещё не готовил, а уже выдохся. Было, право, легче, когда Микаса была на ногах и хотя бы со стиркой и уборкой помогала. — Еще паршивее… — повторил Эрвин, будто пробуя слова на вкус. — Честно признать, я думаю о… Солдатах. — Думаешь, что бросил их? — в ответ кивок. Леви небрежно махнул рукой: — Забудь, это их чертовы проблемы. Пусть учатся возвращаться из-за стен целехонькими. Ты нашел себе новое благородное дело, так что, будь добр, займись им и не отвлекайся на всякую чушь. — Хах, зришь в корень, — Эрвин уселся рядом. — Ты как? — Скверно, но сойдет, — сказал Леви, не ожидая от себя такого откровения. Эрвин кивнул. Собака поскуливала. Раньше Эрвин не замечал, но теперь прекрасно было видно, что некоторые волоски на ее морде поседевшие — возможно, она скулила, потому что готовилась умереть от старости. Леви не хотел бы этого, хоть от псины и не было никакого толку. — Сын Карлы спрашивал меня про Микасу, когда я уходил к вам. — Вот как, — Леви просто смотрел, как колыхалась от ветра трава. Он не поднимал взгляд. — Я сомневаюсь, что он с ней когда-нибудь познакомится. Эрвин хмурился. Его профиль был обведен контурами лучей солнца, и это выглядело выразительно. — Познакомятся, не бойся. Дай ей время. — Вы все так говорите, — отмахнулся Леви. — Время ничего не лечит. — А все-таки, — начал Эрвин осторожно. — Что случилось? — Зарубили семью. Мама из восточного клана, хотели её похитить, но случайно убили. Отец под руку попался. Леви говорил и думал, что зря открыл рот, но ему всё равно становилось немного проще. Это как скидывать груз с сердца — понемногу, но ноша легчает. Аккерман прекрасно знал, что ему не нужно пояснять эти слова, потому что Эрвин и так все понимал. Наверняка понял, что Микасу не убили только потому, что думали похитить и продать. И понял, что кровь пролилась на глазах у Микасы. И понял, что из дома её вытащили, безразлично перешагнув через трупы её самых близких людей. Леви ненавидел дежурные сочувственные фразы, и, на удивление, от Эрвина он их не услышал. «Вы со всем справитесь, вы же сильные» — сказал он уверенно. Леви мог потребовать Эрвина в отместку раскрыть свой секрет, но не стал. Был июнь, свежий, теплый и ветреный, а впереди было долгое лето, согретая южным солнцем ранняя осень и промозглый ноябрь, и было время, много времени на разговоры, вопросы, секреты.

_____

— Почему у коня и собаки нет имен? Леви, сидящий на табурете и точащий дерево для стрелы, прервался на раздумья. — Я не знаю, — сказал он и, подумав, что этого мало для оправдания, добавил: — Собаку я подобрал в лесу, её, наверное, бросили умирать. Коня в городе купил. Я не подумал, что можно их как-то назвать. Микаса понимающе кивнула. Она редко начинала разговор первой. Сейчас она все так же лежала в кровати, покашливая и ворочаясь. Из-под ножа Леви летели стружки. Он тяжело вздохнул, когда осознал, что только зря переводит материал — нормальное древко для стрелы он вряд ли мог сделать ввиду своего неумения. Кривая палка, из которой Леви старался выточить что-то ровное, в итоге была брошена на пол, и он смëл ее в совок вместе с ненужными стружками. — Ты можешь придумать им имена, если хочешь, — сказал Леви, отряхиваясь. — Кстати, Микаса, вопрос. Она удостоила его прямым взглядом, мол, слушаю. — Скажи-ка честно: тебе нравится Эрвин? Эрвин ушел часа два назад, оставил Микасе книги и приподнятое настроение. И ни к кому не лез с ненужными советами, анализами, прикосновениями, разговорами — он просто был тут. Микаса задумалась. Эрвин не сделал ей ничего плохого, принёс с собой только добрую улыбку, стопку книг и ненавязчивый разговор. — Он все-таки хороший, — заключила Микаса нехотя. — Я знаю много хороших людей, таких, как он, — Леви попробовал зацепиться за это: вдруг получится. — Чета Йегеров, например. Гриша тоже врач, как и Эрвин. Карла, его жена, очень добрая, много помогает мне. Они хорошие люди, со мной не сравнятся. Микаса удивилась из-за «со мной не сравнятся». — Ты же не плохой, — она сказала тихо. — Да? — Леви запнулся. Он не думал, что она считает так. — Ладно. Эрен спрашивал, как ты там. — Эрен? — Сопляк Карлы, — Леви подумал, что, возможно, на этот раз у него получится. — Он сказал, что если ты приедешь, то он покажет тебе деревню. — Ты про меня рассказывал… — Микаса задохнулась от странного иррационального возмущения, которое на пару секунд нахлынуло в виде крупной обиды. Леви поспешил успокоить неправдоподобной отмазкой: — Я рассказывал, что ты красиво вышивать умеешь… Просто к слову пришлось. Ничего больше не говорил. Она покосилась на него с сомнением, но, кажется, расслабилась. — Тогда ладно. — Ну, слово в любом случае не воробей… Так вот, Эрен. На днях я видел, как они с другом играют, и он про тебя спросил. На Эрене, кстати, был венок из одуванчиков. Наверное, тоже любит цветы. Может, погуляешь с ним? Микаса напряглась и будто бы уменьшилась в размерах от волнения. Она определённо чем-то отличалась от других детей, но даже сама не знала, чем. Она была какой-то другой, это дурное чувство прилипло к ней намертво и в стрессовых ситуациях сковывало её тисками. На одной чаше весов стояло собственное спокойствие, а на другой — счастье дяди и личное любопытство. Как же хотелось просто поговорить с другим десятилеткой… С обычным. Микаса, укрываясь одеялом с головой, сказала: «Хорошо, я пойду с тобой в следующий раз». Леви вздохнул с облегчением. Ноша на сердце во второй раз за день облегчилась. Леви по-товарищески потрепал комок из одеял, двигающийся в такт дыханию Микасы. «Хороший настрой» — сказал он, и комок отвернулся к стене, видимо, в приступе отрицания ситуации. Она свыкнется. Может, стоило её как-то побаловать? От нее вечно что-то требовали. Леви долго думал. — Давай перед тем, как ты поедешь в город, прогуляемся где-нибудь, где ты не была. Я не водил тебя к реке. Скорее всего, она задремала.