Greens and Blues

Леви поговорил с Карлой о том о сём, пока она мыла посуду в таверне, только затем, чтобы занять время. Мыслями он был то ли на втором этаже здания, то ли на улице, где Микаса, но говорить как-то не удавалось. Карла всё о своём, о женском, о сыне и о муже, который постоянно в разъездах, о неприятных постояльцах и тетках с рынка, которые завышали цены. Она говорила фоном, сама себя даже не слушала. Прошло минут тридцать, и Леви потерял смысл нахождения здесь, потому что никто не спустился со второго этажа, и ничего другого тоже не произошло, а разговоры о бытовухе уже успели надоесть, так что он слегка разочарованно сказал: «Посмотрю, как они там» и поплелся на улицу. Леви взялся за потресканную ручку двери и вышел на крыльцо заднего двора. На него дохнул чистый вечерний ветер, он был не густой и тяжёлый, как воздух в помещении, а лёгкий и свежий. Леви вдыхал и думал о том, что на втором этаже наверняка тоже было нечем дышать, и окно в комнате Эрвина наверняка было открыто. Иначе он псих. Леви не увидел детей, так что решил устроить себе прогулку во время ненавязчивых поисков. Он заглянул в заброшенный сарай, где дети могли ныкаться, например, для пряток, подошёл к боковой стороне таверны, подошёл к дереву, присмотрелся и не заметил никого в кроне деревьев. А то мало ли, вдруг туда залезли. В непонятках он обошёл таверну ещё раз и вернулся к чёрному входу. Под лестницей, среди кучи ящиков и бочек, в месте, которое он в первый раз даже не приметил, и сидела крошечная Микаса. Она как раз спряталась за несколькими крупными ящиками с вином. И еще она обхватила колени руками, и еще натянула шарф на половину лица, и это вообще ничего хорошего не предвещало. — Микаса, почему ты одна? — Леви сел на ящик рядом с ней, хотя в идеале стоило согнать ее оттуда в помещение, чтобы не сидела на холодном. Он видел, что она была немного не в настроении, решил не раздражать попусту. — Я не одна, ты же здесь. «Немного не в настроении» — это мягко сказано. Она так отчаянно пыталась скрыть обиду, что выглядела опустошенно. Она держала саму себя за руку, как делала, когда нервничала, когда сама себя пыталась успокоить, и это снова и снова разбивало сердце. — А Эрен? — Он ушел, когда я сказала, что не хочу играть. Ему со мной скучно, я не хочу дружить. — Не скучно с тобой. Просто он мальчишка, — Леви хмурился. Но он не мог ничего больше сказать, потому что слова никогда не находились. Микаса машинально проводила большим пальцем по деревянному ящику и вгоняла занозы. По дороге сюда она раза три спрашивала: «А Эрен точно хороший?», а Леви раза три отвечал: «Да, Микаса, и другие дети хорошие». Странно, думала Микаса. Они с родителями ведь неспроста жили далеко от поселений, неспроста она за все свое детство видела только несколько человек. Мама говорила, что это для безопасности, и ведь даже это ее не спасло. У Микасы с одной стороны на имени было выжжено «Аккерман», словно раскаленной кочергой, а с другой стороны — по венам текла восточная кровь. Ее родители познакомились в горах, потому что их семьи прятались от преследований, а их ребенок… Микаса, должно быть, в еще большей опасности, чем клан Аккерманов и Востока по отдельности. «Хорошие люди существуют, Микаса, это правда. Никто не тронет тебя», — но в это не верилось. В одном из недавних кошмаров ее пытались убить те люди, которые вонзили папе нож в живот и разрубили маме голову топором. На тот момент она видела Леви всего раз или два — он зашел к родителям, просто чтобы отдать что-то или поздороваться. А в итоге оказался в нужное время в нужном месте. Она не помнила, как он нашел ее и почему она согласилась уйти вместе с ним, но он поступил, как хороший человек. Она просто не могла перестать думать об этом. Хорошие люди есть, но, скорее всего, Микаса для них слишком странная. Возможно, она даже отпугивает хороших людей. — Может, ты не выздоровела? — Я выздоровела. Леви сдался. Но все равно отвратительно было видеть ее такой и молчать просто потому, что сказать нечего. И минут десять пришлось посидеть в тишине, смотря на то, как по небу плывут облака, как оранжевеет закат, слушая, как скрипят доски в помещении и ветер стучит ставнями незакрытых окон. А потом послышались шаги на лестнице второго этажа, и у Леви — гора с плеч. «Добрый день», — Карла. «Здравствуй», — Эрвин. Леви вдруг подумал, что семья Аккерман этого человека уже жутко достала, потому что они всегда сталкивались в странных обстоятельствах. Леви даже понимая это позволил себе остаться на месте и слушать разговор Эрвина с Карлой, слушать, как нить диалога доходит до Эрена и Микасы, слушать, как он подходит к двери на крыльцо и как скрипят половицы от его шагов. Слушать и ждать, не шевелясь. Эрвину пришлось свеситься с перил и посмотреть вниз, чтобы заметить Аккерманов. Микаса не обернулась, а Леви поймал его вопросительный взгляд и незамысловатым жестом дал понять, чтобы вёл себя тактично. — Привет, — Эрвин спустился и сел на ящик как ни в чем ни бывало, как будто бы это не было странно. Леви и Микаса просто синхронно кивнули ему в ответ. Леви молился Богу, в которого не верил, что Эрвин не начнёт расспрашивать, не заведёт разговор о погоде или ещё о какой-то фигне, о которой думать не хотелось. Вместо этого он сделал нечто удивительное. Закат потихоньку подбирался к ним и бросал блики на Эрвина, обводил его контур светом, его голубые глаза будто засияли. Тогда он улыбнулся, выглядя, как будто святой, и сказал: — Раз уж вы здесь вдвоем, то могу показать что-то. Тебе, Микаса, понравится, — одна чёртова короткая фраза — и Микаса уже не такая грустная, потому что детское любопытство перебарывает всякую печаль. На восток, где деревня уже заканчивается и начинаются пустые поля с одинокими деревьями и ветхими сарайчикамм, они втроём пошли, перемахнув через низкий символический забор. Микаса зацепилась юбкой, но сама выпуталась. Для неё это было почти приключением. — Эрвин Смит, я не знаю, как ты это делаешь, но ты в очередной раз очень кстати. — Случайно получается, — Эрвин пожал плечами. — Просто вспомнил и решил вас сводить. Не прогадал, выходит? Они сидели под тем самым одиноким деревом вдвоем, пока Микаса метрах в десяти от них гладила котенка. Эрвин сказал, что случайно нашел его, когда гулял, и что он, по видимому, жил на заднем дворе таверны, а сюда сбегал ловить полевых мышей. Тень от кроны ложилась на фигуру Эрвина холодными пятнами. Его профиль выглядел умиротворенно, даже сонно. — У вас на лицах написано, что что-то случилось. Спрашивать не стоит? — Да и так всё ясно, — Леви отвёл взгляд. Он обхватил колени руками, дурацкая привычка. — Провал. Я не знаю, что скажу ей. Спасибо, что отвлёк. Они долго молчали, пока кот ластился и забирался на одежду Микасы, а она что-то ему шёпотом бормотала и даже улыбалась. Леви бы никогда не подумал, что пушистый комок блох может так успокаивать. У Микасы в глазах стояли слезы, они возникли как-то сами собой, наверное, потому что давно сдерживала, но сейчас для них было не время. Котёнок помещался в ладошки, она ерошила ему шерсть, а тот мотал головой неуклюже и терял равновесие, а слезы даже скатывались по щекам, но улыбка не исчезала. Молчание становилось неловким. Леви разминал запястья и постоянно прикасался то к траве, то к волосам. — Зайдешь на чай? — выпалил он в итоге, теребя рукав рубашки. — О. Спасибо. Я не против. Микаса подошла к ним со спящим животным на руках. Шарф её был в светлой шерсти. — Ну всё, оставь его, пойдем домой, — сказал Леви небрежно. — Он же совсем один. — Нет, у него братья и мама, я видел их, — вклинился Эрвин. Его голос успокаивал. — Он не один. Пойдём-ка отнесем его к таверне. Кот юркнул под лестницу, где стояла миска с подсохшим молоком. — Микаса, ты не против, если Эрвин зайдёт к нам? Леви задал этот вопрос, зная, что она не будет против. Почему-то Эрвин Смит нравился всем, от замкнутых детей до животных, и Леви не знал, почему так. Тем интереснее.

_____

— Как ты себя чувствуешь? Микаса показала какой-то неопределенный жест. — Я не знаю. — Ты выглядишь грустной, — Эрвин сел рядом. Он и сам-то не выглядел радостно: даже в тот момент, когда он встретил Аккерманов у таверны, казалось, что его что-то гложет. Теперь, в тишине ветхого лесного домика, эта меланхолия прогрессировала, и Микаса видела это, она заглядывала ему в глаза и чувствовала, что они наполняются тоской. Она увидела себя в голубом зеркале его хрусталиков. — Может быть, — уклончиво ответила она. — Это пройдет, да? — Конечно. К тому моменту, как они оказались дома, уже успели собраться сумерки — пройдет часа полтора, и совсем стемнеет. Эрвин зажег свечи, потому что в доме было уже совсем плохо видно, так что внутри у них теперь было тепло и оранжевый свет, а снаружи — холод и синие сумерки. Леви возился с чем-то на улице. Взгляд Эрвина зацепился за потрепанные корешки переданных накануне книг. — Ты читала их? — Леви мне немного почитал. Что-то короткое. Она лежала, лицом уткнувшись в подушку, как делала, когда ещё болела. И вид у нее был болезненный, но Эрвин теперь точно был уверен, что это была никакая не простуда, не бронхит. Это были нервы. Когда Леви вернулся, то никто не обратил внимание, будто это простой сквозняк хлопнул дверью. Чай он, как и обещал, разлил по чашкам. Раньше было только две, третью он купил неделю или две назад, и новая досталась Эрвину. Он изучал её взглядом за неимением других зрелищ. — Эрвин. Тебе в деревне не скучно? — спросила Микаса. — Скучно, потому что таких, как я, там не очень любят, — Эрвин смотрел на свои пальцы, а не на собеседницу. — Столичный, чужой. Не все хотят доверять. Так бывает. — А. Леви косился на Микасу, настроение которой стремительно падало. Она опять угасала, даже компания не помогла ей воспрять духом. Когда взгляды Эрвина и Леви пересеклись, то они заметили друг в друге смятение из-за этой странной недосказанности. Сегодня у всех было какое-то паршивое настроение, но что-то нужно было с этим делать. Леви взял книгу с тумбочки, Леви сказал Микасе: «Давай почитаю? Там точно про что-то интересное», а потом уселся у изголовья, и она подползла сбоку, чтобы видеть картинки, а Эрвин подвинул табуретку поближе. — Ты-то куда? — Леви закатил глаза. — Тебе ж под сорокет. Это предположение заставило Эрвина улыбнуться. — Тридцать три. Леви вздохнул, он вгляделся в плывущие от темноты буквы, сощурился и долго молчал, пока Эрвин не подвинул свечу чуть поближе. Страницы шелестели несколько минут, пока Леви искал недлинный рассказ, а Эрвин смотрел в окно, там над кронами деревьев кружили птицы. — Ладно. Вроде, это нормально, — сказал Леви, Микаса заглянула в книгу, уставилась на интересную картинку и кивнула. У Леви был хриплый голос. — В давние-предавние времена, когда люди ещё говорили на совсем забытых ныне языках, в тёплых странах уже существовали большие и прекрасные города. Эрвин не столько слушал, сколько смотрел. Под его взглядом не сосредоточишься — голубые глаза слишком проницательные, тебя видно всего насквозь, как какую-то стекляшку. Почему-то смотрел он не в книгу, а в лицо чтеца. Свеча скоро стечет на стол воском, потому что пламя уже почти съело фитиль, но никто не заметил. У Леви, вроде, был грубый голос, а все равно было как-то спокойно. — …Она была маленькая и худая, и трудно было угадать, сколько ей лет — восемь или двенадцать. У неё были буйные, иссине-чёрные куд… — Иссиня. Леви захлопнул книгу. — Эрвин, — он понизил тон голоса до уровня «угрожающий», но виновника это только рассмешило. — Вольнослушателям слово не давали. Если ты меня еще хоть один раз поправишь, я тебя выгоню. — Как-то нечестно, — он сдерживал ухмылку, чтобы не разозлить Леви. А как не поправлять, если он так плохо читает? Аккерман отмахнулся. — Честно. Микаса возмущенно потрепала его за рукав: «Леви, нечестно». Он убедил её в том, что они просто шутили. Атмосфера разрядилась где-то минут за сорок. Пахло воском, пахло чаем, а еще было по-летнему тепло, огонек освещал лица, и строчки, и слова, и буквы, но если бы Эрвина спросили, о чем книга, он бы не ответил. Он не слушал, а смотрел на уставшее лицо и губы. — В один прекрасный день к ней пришли два человека, два соседа, которые насме́рть разругались… Эрвин вздохнул и прервал его только затем, чтобы рассмешить Микасу: «На́смерть. Ударение». Тишина, следующая за этим, казалась угрожающей. Книга в руках Леви снова захлопнулась. — Слушай, Эрвин, ты дохуя умный? Эрвин не сдержался; он согнулся пополам, прикрыл лицо руками, чтобы Леви не бесился от его выражения, и засмеялся. — Смешно тебе, трепло, — Леви вздыхал, злился и хмурился, но Эрвину от этого было только хуже. Он смеялся в голос. Аккерман повернулся и заметил только макушку Микасы, потому что она уткнулась ему в рукав. Она тоже смеялась, стараясь делать это беззвучно, пока Леви не потрепал её по волосам.

_____

— Ты думал, что если отвести её в город, то она сама вольется в жизнь? — Да. Эрвин очень странно на него смотрел. С лёгким разочарованием, но всё же добродушно. Вроде осуждающе, а вроде сочувственно. Или снисходительно? Скорее просто грустно. Видимо, он так быстро отвёл взгляд с целью скрыть кашу, которая пронеслась в его мыслях. На крыльце, где они стояли, светила одна свечка, которую Леви поставил на перила. — Наивно, Леви, хотя я тебя понимаю. Нельзя было так резко её вытаскивать, — сказал он, и холодок неприятно просквозил в голосе. — Заметил? Она глубоко ранена. Может, мы её на время развеселили, но скоро она это осознает. Леви долго молчал. Он хотел разозлиться на Эрвина, подумывал послать его к черту, но посмотрел на него и сдержался. Голубые глаза не были безучастными. Эрвин достал из кармана портсигар и вертел его в руках добрых пять минут, не решаясь вытянуть и зажечь сигарету. — Я и без тебя знаю, — процедил Леви. — Микаса больше никогда не выйдет из дома. Ни за что не захочет. Я и сам вижу, мне не нужна твоя оценка. Эрвин помолчал. — Я погорячился. — Я понял. Больше ни слова про мою племянницу. Когда Микаса выдохлась от смеха и наслушалась историй, она попросила потушить свет. Время перевалило за полночь, она устала и уже потихоньку проваливалась в сон. Леви взял свечу в руки и пошел с ней на крыльцо, поманив за собой Эрвина, и они вышли навстречу ночному чистому воздуху. Уже минут десять они были на крыльце, и постепенно ночной холод обуревал их, забирался под одежду. — Как ты выбрался из подземного города? — спросил Эрвин неожиданно, и именно тогда перевёл взгляд с мысков своих сапог на Леви. Он глядел выжидающе, с минимумом эмоций на лице. — К чему вопрос? — вздохнул Леви раздраженно. Он не хотел тяжелых разговоров. Эрвин пожал плечами. Леви запустил руку в волосы, не говоря больше ни слова. Свет от пламени играл на его лице желто-оранжевыми бликами, освещая его задумчивость. Нетактичный вопрос застал его врасплох, Леви выглядел неуверенно, словно копался в мыслях. Эрвину смотреть на это было не весело. Его собеседник не высыпался и много почему-то переживал. — Рожа у тебя какая-то кислая, — сказал Леви полушепотом. — Какая есть, — это заставило Эрвина слабо улыбнуться. Его полуулыбка дёрнула кончики губ и тут же опустила их на место. Леви в задумчивости наматывал угольно-черные пряди на палец. — Выбрался, — ещё на тон тише, ещё на тон раздраженнее. — Сам, но много времени заняло. — Но почему вы живёте здесь? Эрвин обвел взглядом крыльцо, дом, поросший мхом колодец и стойло, где шумно дышала лошадь. Почему здесь? Леви посмотрел на него вызывающе. — А почему тебе это интересно? — Боже, Леви. Почему-то ты думаешь, что каждый разговор — это допрос, — Эрвин устало вздохнул, снова недовольно постукивая по портсигару. Бывали моменты, когда их общение никак не клеилось. — Я просто по-дружески интересуюсь, вот и всё. — По-дружески, о как, — сказал Леви и подпер голову рукой. — По-дружески… Леви повёл плечом. От холода или от неприятно кольнувшей его мысли. — Ну, раз уж по-дружески интересуешься, — протянул Леви. Он будто сковырнул язву, которая давно болела и ныла, и он уставился на Эрвина холодным, вызывающим взглядом. — Ну посмотрим, как ты отреагируешь. Слушай. Может быть, сейчас и доброжелательность твоя быстренько испарится. Эрвин не сводил с него взгляд. Участие, интерес и внимательность сконцентрировались в одной точке, и этой точкой был Леви, подрагивающий от холода. — Если вдаваться в старую историю, то нам опасно жить в городе, потому что мы должны скрывать свои фамилии. Аккерман — потомственные козлы отпущения. Во времена моего дяди и его отца нас истребляли, — будничным тоном, словно о погоде. — Семьи бежали в горы или в подземный город, где я и родился. На поверхности Аккерманов уже почти не осталось. Я выбрался не так давно, лет пять назад, перебивался временным жильём в деревнях, ночевками в церквях и работой на фермах, пока не набрёл на брошенный дом в лесу. Семья Микасы жила в горах Марии и тоже редко выходила в города. Он призадумался. — Я не знаю, насколько безопасно уходить в город. Я не знаю, жив ли Кенни, чтоб его за ногу. Я вообще мало что знаю. Такой вот маленький секрет. Может, они думают, что все Аккерманы вымерли, поэтому не ищут остальных, а может, ещё ищут. Я не знаю. Было бы легче, если бы я знал, — он снова помолчал и неожиданно грустно, отчаянно усмехнулся. — Но это так, лирика. Жить в городе мы всё равно никогда не сможем. И лицо у Леви оставалось спокойным, хоть и было ощущение, что он — натянутая струна, которая вот-вот разорвётся. — Кенни? — Мой дядя, — отмахнулся Леви. — Возможно, он уже помер где-нибудь в столице. Я-то почем знаю, он не объявляется. Теперь Эрвин, казалось, понял, что Леви все это время был простым, как открытая книга. Под глаза залегли морщины, страх и паранойя въелись в подкорку, груз ответственности давил — это происходило со всеми людьми, у которых был хотя бы малый риск встретить однажды гостей в виде внутреннего отдела военной полиции. Эрвин осторожно кивнул. — Я могу узнать про вашу семью чуть больше, если нужно… Знакомства в военной полиции. Тогда ты поймёшь, опасно ли показываться на глаза. Леви злобно улыбнулся, даже оскалился, и отрицательно покачал головой. — Нет, в полицию идти опасно. И это самое интересное, что я могу тебе по-дружески рассказать до того, как ты сбежишь. — Это почему ещё? — Микаса, — Леви непроизвольно зажмурился и затаил дыхание. — Я забрал её от похитителей, но официально не имею на это права. Я не опекун. Она в розыске как пропавшая без вести. Повисло молчание. — Не спрашивай, это был тяжелый день. Я убил похитителей. Думаешь, я должен был приползти в полицию и всё им рассказать? Откуда я знаю, как у вас на этой блядской поверхности судят. Скорее всего, меня бы бросили гнить в тюрьму, а Микаса бы отправилась в приют. Хорошая, блять, жизнь! И я забрал её. Спрятались. Эрвин не менялся в лице следующие пять минут, пытаясь сделать вид, что всё в порядке, но он быстро себя выдал, потому что наконец щелкнула спичка, и тонкая сигарета оказалась зажата между пальцами, и искорка осветила дым, который пополз от табака. Леви разочарованно вдохнул полные лёгкие дыма и поник, он впился пальцами в перила, он проклинал свою вспыльчивую разговорчивость и проклинал Эрвина за такую реакцию. Вместо того, чтобы заткнуться и подождать, когда сигарета рассыпется от ветра, Леви решил похоронить этот разговор и продолжил с усмешкой: — Ну как тебе общаться с разыскиваемыми преступниками? Не боишься, что твоя мирная жизнь в деревушке Розы быстренько закончится, как только Военпол догадается искать меня здесь? Эрвин замер. От холода у него подрагивали пальцы. Леви снова рассматривал его, и на этот раз не сумел расшифровать его мысли, но Эрвин побелел и беспокойно вздохнул. В своей голове Леви уже отчаянно поздравлял сам себя с тем, что лишился своей последней надежды. Он обнажил эту тайну от безнадёги или от обиды, от желания выговориться или в качестве просьбы о помощи, он сам не знал, что из этого описывало его лучше. Леви понял, что он — оголённый нерв, он понял, что не справляется, что всё валится из рук, что ему нужен кто-то, и по несчастливой случайности этим кем-то оказался Эрвин Смит. Он щелкнул окурком, и его сдуло ветром. Точно так же, казалось, он и сам готовился исчезнуть из их жизней, рассыпаться на ветру, как будто бы и не знакомился с ними в лесу, не ходил в гости со стопкой книг и не веселил обоих Аккерманов непринужденными разговорами. Леви отвернулся. Он предпочёл изучать взглядом лес. Вдалеке ухала сова и стрекотали кузнечики, а ветер перебирал траву с характерным звуком. Одинокий мир, где были только насекомые, птицы и нечесанная псина, обволакивал. Лес обнимал его, и колючки елей упирались в руки и кололи виски, лес заковывал его в горькое одиночество. Так ощущалась жизнь, когда не было никого, с кем можно было разделить это время с чаепитиями по вечерам и ленивыми разговорами днём, с прогулками по мокрым после дождя перелескам и спускам к реке. — Ты уходишь в гостиницу или нет? — спросил Леви сдержанно. — Для меня эта информация ничего не изменила относительно вашей семьи, Леви. Он ошарашенно посмотрел на Эрвина широко распахнутыми глазами. Тот выглядел спокойным и уравновешенным, будто принял важное решение, тщательно его обдумав, и был полностью уверен в его правильности. — Я что-нибудь для тебя придумаю. Не буду разбрасываться конкретными обещаниями, но я точно могу пообещать, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе помочь, — сказал он серьезно. Не снисходительно, не пытаясь навязаться. — Если откажешься от помощи, я просто буду держать рот на замке. Но, повторюсь, на моё мнение о вас, как о людях, этот рассказ совсем не повлиял. Считай, о погоде поговорили. Благодарность разлилась по телу, но Леви вдруг почувствовал себя слишком уставшим, чтобы пытаться выразить её. Он отвёл взгляд, хотя знал, что на него до сих пор внимательно и по-доброму смотрят, и эта маленькая искорка тепла согрела его и оградила от ночного холода. — Я устал, как пёс. Ляг где-нибудь и не дыши, я ложусь спать. Леви импульсивно потушил свечу в знак того, что продолжать разговор не желал. Он открыл входную дверь, она скрипнула, и сквозняк слабо завывал в проеме, пока Леви придерживал дверь для гостя. Леви свернулся в кресле, зная, что от этого наутро особенно специфично болит шея, но не придал этому значения. Его больше волновало чужое дыхание. Скрипнула кушетка, на которой Эрвин сидел, развязывая на ощупь шнурки на ботинках. — И тебе тоже добрых снов, — произнёс Эрвин через пару минут, глядя в потолок, хотя Леви ничего не говорил. Эрвин зачем-то повторил: — Добрых снов, — будто на этот раз желал их Микасе, которая уже не могла его слышать.