И не только как друга

      — Ива-ча-а-ан!       Перевесившись через перила и задрав голову, пытаясь высмотреть хотя бы тень на втором этаже, Ойкава уже в третий раз орал заветное «Ива-чан», постепенно скатываясь в беспокойство и раздражение. Беспокойство — потому что лучший друг не отзывался (а вдруг коробкой придавило?), раздражение — потому что скорее Ивайзуми придавит коробки, чем они его. Но это не повод молчать и заставлять Ойкаву нервничать!       На лестничном пролёте показались ноги. Ойкава хмыкнул. Выглядело забавно: в закатанных до колен штанах ноги, торчавшие из-под взгромождённых друг на друга коробок, будто сами по себе осторожно передвигались, на ощупь прокладывая путь.       — Ступенька, — не забыл предупредить Ойкава, когда понял, что ещё шаг, и забавно больше не будет. — Не мог по одной брать, что ли? — Ворчливо выказывая недовольство, он бдительно следил за шатающейся башней коробок и босыми ступнями, вполне уже приноровившимися к спуску. — Почему не отвечал?       Ивайзуми сгрузил коробки в прихожей, покрутил шеей, размял плечи и повернулся к Ойкаве. Мысли опять унесло куда-то в сторону. Ивайзуми такой милый — домашний, пыльный, с испачканной щекой и всклоченными волосами. Ойкава чихнул, отвесил себе виртуальный подзатыльник и логично заключил, что лучший друг, помогающий с переездом, должен выглядеть именно так. И никаких возражений!       — Потому что ты глухой.       А? Чего? Кто это тут… Совсем не виртуальный подзатыльник мгновенно привёл зависшего на «милом Ивайзуми» Ойкаву в чувство.       — Ауч, — показательно надулся он, поджимая губы. — Злой ты, Ива-чан.       — А ещё уставший и голодный, — не преминул добавить тот, с глубоким вздохом осматривая заставленные коробками прихожую и небольшой пятачок у лестницы. — Ты скоро?       — Мне только хлам под лестницей разобрать осталось. — Ойкава тоскливо посмотрел на прикрытую старой юкатой гору непонятно чего. — Сам-то закончил?       — Издеваешься?!       И куда только усталость делась: вон как рычит и кулаки сжимает; Ойкава попятился, отгораживаясь от монстра-Ивайзуми выставленными вперёд руками и нервной улыбочкой.       — Да если б я только знал, барахольщик хренов, сколько у тебя…       — Ива-чан, — вполне оправданно забеспокоился Ойкава, прекрасно зная нелюбовь друга к складированию ненужного старья. Но это для него оно ненужное! А у Ойкавы всё под контролем и на подотчёте. — Ты же не повыбрасывал мои диски?! Я их отдельно сложил…       — Сложил? Это ты называешь сложил? — нехорошо так сузил потемневшие зеленью глаза Ивайзуми и ткнул под нос Ойкаве телефоном с фотографией как попало валявшихся в коробке дисков. — Смахнул не глядя, да? Как и остальное барахло. Всё пришлось распаковывать и складывать заново. И там ещё пять коробок проверить осталось!       — Ты ж мой герой! — картинно охнул Ойкава, схватившись за грудь и всплеснув руками. — Что б я без тебя делал, доблестный самурай! — повис он на шее Ивайзуми, уткнувшись лицом в плечо и ненатурально всхлипнув. — Ох… твою…       А это уже вполне натурально. Тычок кулаком в живот Ивайзуми смягчать не стал, ещё и по макушке рукой приложил, отпихнув Ойкаву под лестницу.       — Без меня? Дай подумать. Хм… — Ивайзуми шагнул к лестнице и медленно стал подниматься, с каждым шагом «убивая» Ойкаву голой правдой. — Подавился жуком-рогачом, отравился собственноручно приготовленным волшебным зельем, установил контакт с внеземной жизнью в канализационном люке…       Потрясающая память! Ойкава глупо хихикал под мерное перечисление «грехов», всё глубже погружаясь в воспоминания, но не забывая растаскивать старьё под лестницей и раскрывать коробки.       — …остался без места в команде, собираясь ляпнуть куратору, что не все, в отличие от него, страдают отсутствием чувства меры и стиля…       Подумаешь. Ойкава, между прочим, до сих пор считает, что был прав.       — …ходил лысым, когда решил обесцветиться, херанув за раз в вонючую смесь три пачки перекиси…       А вот это не твоя заслуга, ха! Его тогда Ханамаки остановил, убедив, что розовый — круче. Хм-м. Но так-то да — от розового его отговорил Ивайзуми. Пинками и злобной рожей.       — …сменил пол и вышел замуж за Ушиджиму…       Эй! А это тут при чём? Он же никогда не давал повода… Ауч. Было дело. Но Ивайзуми что, всерьёз воспринял его слова?! Ой-ёй. Надо будет потом повиниться и заверить, что подобной глупости Ойкава никогда не планировал — просто в очередной раз зло пошутил в ответ на мечтательные разглагольствования Ивайзуми о девушках.       — …и утонул в ванне!       Последнее грозное обвинение эхом отразилось от стен, заставив тревожно забиться сердце. Оу, этот случай даже Ойкава не забудет. Сколько он тогда наслушался от Ивайзуми! Их первая серьёзная ссора и долгое примирение… Ойкава помотал головой, избавляясь от наваждения, но содержимое последней коробки вновь с головой окунуло в детские воспоминания.       Ха-ха-ха! Ойкава помял в руке пискляво всхлипнувшую резиновую уточку и засмеялся громче. Наверное, привычка хранить кучу памятных вещей досталась ему от матери, умудрившейся сберечь даже такую мелочь. В количестве, если память не изменяет, двадцати трёх штук. Ах да, тут ещё должен быть… Ойкава зарылся в коробке, добираясь до дна и спасая от утиного наплыва потускневшего, по-прежнему с надкусанным ухом игрушечного Годзиллу.

***

      — Господи! Вы на кого похожи? — взволнованно захлопотала-заохала Ойкава-сан, спешно разметая два сугроба и пытаясь понять, в котором из них чихает и шмыгает покрасневшим носом её сын, а в котором сопит и хмурится единственный отпрыск близкой подруги и соседки. — Где вы столько снега-то нашли? Харуко-тян, а ты куда смотрела?       Миниатюрная и приятно улыбчивая Ивайзуми Харуко, снимая шарф и пальто, добродушно посмеивалась, подмигивая детям и успокаивающе пожимая подруге руку.       — Не поверишь, Арису-тян. — Закончив раздеваться, она перешагнула горки снега и сгребла в кучу детскую одежду для просушки. — Они покоряли Северный полюс.       Пятилетние Тоору и Хаджиме гордо вскинули подбородки и распрямили плечи. Они — великие первооткрыватели неизведанного и… очень-очень холодного. А-а-апчхи! Тоору запястьем утёр нос и покосился на прятавшего правую руку Хаджиме: только б родители не заметили поцарапанной ладони.       — Быстро в ванную! — строго распорядилась Ойкава-сан, первой устремляясь в нужном направлении и бдительно посматривая на «покорителей», боясь упустить из виду (а вдруг ещё решат Америку открыть?). — Харуко-тян, принеси полотенца, а я пока воду наберу. Нам только простуды не хватало!       И почему мама так переживает? Подумаешь, промокли немного и замёрзли. А-а-пчхи. Зато — как её там? а! — и́глу построили, расковыряв пещеру в плотном сугробе. Правда, сугроб самим сметать пришлось, и нет, Ивайзуми-сан им совсем-совсем не помогала. Ну-у, почти.       Покорно позволяя стаскивать с себя одежду, Тоору оживлённо тянул носом в сторону наполнявшейся ванны — оттуда пахло согревающим теплом и ароматной пеной. Жаль, что поплавать не получится: мама никогда для них полностью ванну не набирала, но баловать пенной шапкой не забывала и разрешала подолгу возиться в остывающей воде. И игрушки уже принесла, приставив бадейку с уточками к чугунному боку. Здóрово! Можно будет в утиную охоту или войнушку сыграть.       Жёлтых пищалок много: Хаджиме всякий раз просил купить ему новую, стоило оказаться в магазине. Тоору не до конца понимал утиную страсть друга, но обожал с ним на пáру дурачиться в ванне. Главное, чтоб мама Годзиллу не выбросила, а то не с кем будет охотиться.       С трудом дождавшись, когда мамы разотрут-пошоркают их под душем и запустят отогреваться в ванну, Тоору, скользя ладонями по хлопьям пены на бортиках, сдул мыльный пузырь в лицо часто заморгавшему Хаджиме и первым потянулся к бадейке с игрушками. Нужно срочно найти Годзиллу, а то…       Зелёный хвост, торчащий среди жёлтых уточек, Хаджиме схватил раньше, ловко выуживая «полководца» и раскидывая по полу разбежавшихся «бойцов».       — Я главный.       — Ива-чан!       Тоору стыдно, что он не мог нормально выговаривать сложное «Хаджиме», заменяя имя друга на более удобное «Ива-чан», но всякий раз клятвенно обещал научиться. А вот сегодня обещать ничего не будет.       — Нечестно!       — Честно. Я старше.       — Но он мой!       Борьба невозмутимого взгляда и надувшихся губ продолжалась недолго. Тоору, как обычно, уступил. Но сдаваться не собирался! С трудом затащив в ванну выскальзывающих из пальцев «бойцов», он отчаянно-смело ринулся в атаку: устроил «цунами», заставив Хаджиме вжаться головой и плечами в кафель, коварно припрятал уточек в пенных облаках, коленями метко отправив их в спринтерский заплыв до вражеских сил и красочно представив, как грозный Годзилла позорно сдаётся в плен, а Хаджиме признаёт, что был не прав.       Но он так и не смог понять, каким волшебным образом беспорядочная возня вдруг оказалась во власти генерала Хаджиме и его верного полководца Годзиллы: у Тоору даже уточки в ряд выстроились, да и пожёванное, мыльно-невкусное ухо «полководца» всё-таки пришлось выплюнуть.       Хаджиме невероятный!

***

      Месяц назад закончивший старшую школу Ойкава кивнул сам себе и воспоминаниям. Без вопросов — Ивайзуми реально потрясающий. Самый лучший, самый надёжный, самый-самый. И Ойкава никогда не признается, как ещё в средней школе просёк, что любовь друга к жёлтым резиновым уточкам никуда не исчезла: трусы с занятным принтом он в шкафу видел и в тетради на последние листы заглядывал — кособокий Годзилла по-прежнему сражался с утиным полчищем.       Наверное, храня в сердце «позорный» секрет друга, Ойкава и стал исподтишка того подкалывать: то футболку или кепку с изображением киношного Годзиллы наденет, то очередную фигурку монстра на полочку с учебниками поставит или на Рождество в кошмарный костюм нарядится. Правда, Ивайзуми никогда не сердился (рука-лицо на вид Ойкавы в костюме не в счёт; простите-люди-но-я-не-с-этим-зелёным-придурком-в-маске — тоже).       Его Ива-чан невероятный! Ойкава усмехнулся. Его Ива-чан — звучало музыкой и тянуло тоской предстоящего расставания. Разумеется, он давно научился выговаривать «Хаджиме», но кто же знал, что «Ива-чан» войдёт в привычку. И Ойкава ни за какие богатства мира от неё не откажется. Ведь именно это не позволило тогда распасться дружбе.

***

      — Хаджиме! Догоняй, ха-ха-ха! Спорим, я быстрее?       Их обычное развлечение: кто первым добежит до детской площадки, тот подаёт, проигравший — принимает. С приёмом у обоих пока не слишком-то ладилось, а потому к вечеру чесаться от ссадин и хныкать при нажиме на синяки ни Ойкаве, ни Ивайзуми не хотелось. И сейчас они дружно пыхтели за победу! Спорим? Спорим?.. Вот только Ойкава перестарался, запнулся и со всей дури грохнулся на асфальт, стесав коленки и ладони.       Больно-о-о! Ойкава кусал губу, жмурился и тряс головой, но злые, обидные слёзы бесконтрольно стекали по щекам, солонили язык и заставляли шмыгать потёкшим носом.       — Эй, ты чего? — Ивайзуми обеспокоенно склонился над ним и помог подняться; перекинув руку более рослого друга через плечо, он медленно подвёл его к бордюру и усадил. Внимательно рассмотрев ранки-ссадины, Ивайзуми стянул с себя чуть влажную от пота футболку и подолом отёр лицо Ойкавы, неожиданно смутившись под внимательным взглядом. — Что? Ты чумазый. И вообще… Не реви, мы уже взрослые.       Ну да, первый год средней школы — о-о-очень взро-о-ослые. Ойкава снова всхлипнул, но слёзы почему-то больше не текли. Стоявший перед ним на коленях Ивайзуми, осторожно промокавший кровь с коленок изгвазданной после протирки ладоней футболкой, перетянул на себя внимание, отодвинув боль на задворки сознания.       — А взрослые не плачут.       Ивайзуми заглянул ему в глаза и улыбнулся.       Наверное, именно в тот миг сердце Ойкавы забилось по-другому. Но тогда он об этом мгновенно забыл, совершенно по-дурацки улыбнувшись Ивайзуми в ответ, показав язык и, прихрамывая, заковыляв в сторону дома, по дороге убедительно доказывая подставившему плечо другу, что: «Спорим, мама ничего не заметит?»       Мама, точнее — мамы, всё прекрасно заметили, ожидаемо разохались, обоим запретили телевизор с приставкой, и, обработав раны Ойкавы, привычно отправили «этих непосед» отмокать в ванну.       Париться в горячей воде не хотелось — лето, жара, сейчас бы в море поплавать… Неожиданно подмигнув Ойкаве, Ивайзуми с видом «послушный сын торжественно клянётся» заверил родительниц, что проследит за «отмоканием», и под непрерывные сетования закрыл за ними дверь.       — Включай, — заговорщицки прошептал он и, пока Ойкава возился с краном, быстро разделся, первым запрыгивая в ванну.       — Нечестно! — возмущённо засопел Ойкава: Ивайзуми выбрал любимую обоими сторону — угол обложенной мелким квадратным кафелем стены, куда всего лишь одним краем вжималась знакомая до последней трещинки в эмали прямоугольная ванна.       — Я старше, — знакомо отфыркался Ивайзуми, начиная извечный спор.       Ойкава засопел, сузил глаза и… мстительно перекрыл горячую воду, тут же со смехом отпихивая завопившего Ивайзуми к противоположному борту и занимая любимое место. Ивайзуми в долгу не остался; воды уже достаточно набралось — для того, чтоб, активно заработав руками, обрызгать вскрикивающего под холодными брызгами Ойкаву. Залепленные пластырем коленки и ладони пощипывало, но Ойкаве это не мешало толкаться, брызгаться и бороться за место у крана. А вот не дождёшься! Он не проиграет!       — Ладно. Детям надо уступать, — с умным видом заявил Ивайзуми и скопировал привычку Ойкавы высовывать язык, оттягивая нижнее веко правого глаза.       Ах так? Получай! Хлёсткий удар по воде веером брызг ударил в лицо едва успевшего прикрыться рукой Ивайзуми. И понеслась потеха! Весело, как же весело!.. Залив пол, расплескавшись так, что со стен и потолка капало, они, наконец, устало плюхнулись в воду и откинулись на бортики ванны, шумно дыша и вяло толкаясь ногами. Ойкава довольно улыбался — место отвоёвано.       — А спорим, — первым пришёл в себя Ойкава затеяв новую игру, — я продержусь под водой дольше?       — И минуты не протянешь, ха! — с усмешкой подхватил развлечение Ивайзуми, звонко шлепнув ладонью по воде.       — Считай.       Ойкава насупился, но тут же протяжно выдохнул и глубоко втянул в себя воздух, надувая щёки и плотно сжимая губы. Спиной скатился по ванне на дно, руками упёрся в гладкие бока и уже из-под воды попытался разглядеть громко считающего Ивайзуми. Глаза долго держать открытыми оказалось сложно, Ойкава зажмурился и прислушался, мысленно тоже считая. Но уже к двадцати секундам задерживать дыхание удавалось с трудом. Ойкава пыжился, крепился, потихоньку выпускал пузыри, но отчаянно не желал сдаваться, из последних сил удерживая тело под водой.       — Тоору, хватит! — как сквозь вату донёсся голос Ивайзуми. — Тоору… Ойкава!       Ивайзуми попытался его вытолкнуть, но Ойкава упирался руками, извиваясь и не собираясь выныривать, пока не истечёт минута. Вот только дышать хотелось так, что на очередной рывок Ивайзуми подчинившийся наконец-то инстинктам Ойкава булькнул пузырями и… вдохнул. Под водой. И ещё раз. И…       Захлебываясь страхом, Ойкава даже понять не мог, куда выныривать-то? Вода заполняла лёгкие, втягивалась в нос, рот… с кашлем и рвотными рефлексами выплёскивалась на пол. По спине больно колотил кулаками Ивайзуми, перегнув Ойкаву через бортик ванны и придержав его за голову. Горло саднило, с остатками воды уже и слюна скашливалась, но постепенно становилось легче. Страх отступил, тело дрожать перестало; Ойкава осторожно развернулся и, вжав голову в плечи, посмотрел на Ивайзуми: мрачный, нервно растирающий кулаком слёзы, а в глазах — жажда убийства и ещё чего-то непонятного. Ойкава слабо улыбнулся.       — Нормально всё, Хаджи…       — Дурак.       И голос чужой, и дрожит непривычно, и язык заплетается. Что это с ним?       — Ну ты чего? Всё же…       В живот Ойкаве прилетел кулак, а потом и по макушке хлестанула затрещина.       — Дурак! Дурак!! Дурак!!!       Ивайзуми выбрался из ванны, схватил полотенце и, продолжая всхлипывать, выбежал за дверь, крича во всю силу лёгких:       — Ты такой… такой… Дуракава!!!       Ойкава печально вздохнул, закрывая коробку, отодвигая и приклеивая сбоку жёлтый стикер — оставить дома. Как он тогда за Ивайзуми бегал, пытаясь извиниться, сказать спасибо и согласиться, что да — Дуракава; и хоть вечно изводи подзатыльниками, только… не отводи взгляд, поговори со мной.       — Прости, Хаджиме!       Но друг в окно не выглядывал, на камешки и крики не реагировал.       — Хаджиме-е-е!       Как там мама говорила? Если гора не идёт, э-э… куда?.. Неважно. Главное, карабкающийся по водостоку Ойкава помнил смысл. Он больше не будет рисковать, так об этом Ивайзуми и скажет. Нога соскользнула с выступа, но Ойкава быстро вернул равновесие и сделал последний шаг к заветному окну. Стук. Ещё.       — Хаджиме, — шёпотом. — Хаджи…       — Ты что творишь? — тоже шёпотом, но почему-то больше на вопль походило. — С ума сошёл?!       Ойкава шмыгнул носом и криво, прикусив губу, улыбнулся.       — Прости меня… Ива-чан. Друзья?

***

      — И на минуту его одного нельзя оставить.       Ойкава вздрогнул и удивлённо посмотрел на Ивайзуми, педантично — по линеечке — выстраивающего заполонившие прихожую коробки.       — У тебя вид готовой вот-вот разреветься первогодки, — пояснил тот на невнятное, но ощутимо-вопросительное мычание. — И что это ещё за влюблённый взгляд?       — Потому что люблю, — искренне улыбнулся Ойкава, поднимаясь с колен и отряхиваясь. — Ты у меня самый лучший, Ива-чан, знаешь?       — Дурак, — буркнул тот и заглянул под лестницу. — Иди мыться, а я проверю, — кивок на коробки.       Так и не прекратив улыбаться, Ойкава подмигнул и с мыслями о тёплой воде и чистом теле рванул наверх, сделав вид, что не заметил покрасневших скул Ивайзуми.

***

      На душе грусть, сердце в тисках печали, а тоска изматывает разум. Развалившись в ванне, Ойкава тупо пялился на стену и вмурованный в неё кран, до сих пор представляя, как на том самом месте крутит вентили Ивайзуми, пристроив в углу Годзиллу. Забавная штука — воспоминания: пылятся где-то на задворках памяти, всплывают в неподходящий момент, а потом бесконечно отвоёвывают внимание, заставляя заново переживать.       Вода ласково обволакивала тело, расслабляя, настраивая на благодушный лад. Хотелось чего-то эдакого… Интересно, кто-нибудь хоть раз в жизни видел, как в обычную ванную, снисходя до уровня простых смертных, вплывают боги? На взгляд Ойкавы, обнажённый, в одном лишь полотенце на бёдрах, бог Ивайзуми именно плыл: сквозь муть в глазах, сквозь пар и взвесь мелких капель — надвигался, как неизбежное, невозможное, желанное.       — Выходи уже, я тоже мыться буду, — ворчливо обломало наваждение «божество», добивая под дых небрежно размотанным полотенцем.       Нет, Ойкава знал тело Ивайзуми до последней родинки и шрама на пятке, но… Они больше не дети и даже не подростки. И Ойкава по-настоящему любит: до дрожи, до сжатых в кулак пальцев, до сухой слюны, застрявшей в горле.       — Э-э, о’кей… Сейчас.       Интересно, кто-нибудь хоть раз в жизни видел, как из воды восстают боги?       Ивайзуми низко опустил голову, избегая смотреть на Ойкаву.       — Опять порядок нарушаешь? — нахмурился Ивайзуми, с трудом выдавливая из себя хоть что-то разумное, в попытке разрядить обстановку и перестать зацикливаться на неправильных мыслях. — Сколько раз говорить: сначала помыться, а в ванну потóм!       — Ой, да ладно тебе, Ива-чан, — отмахнулся Ойкава, направляясь к душу. — Не такой уж я и грязный, — немного скованно улыбнулся он в ответ на недовольный взгляд спускавшего воду Ивайзуми и тут же спохватился: — Эй, постой! А сам-то?!       — Отвали. Я старше, мне можно.       Секунды тишины, и вот уже дрожащую кафелем ванную сотрясает громкий смех. Икая от нехватки воздуха и продолжая посмеиваться, Ойкава быстро мылся, фыркая на попадавшие в нос капли и старательно не глядя в сторону Ивайзуми. Ну разве что краем глаза: заценить размах плеч, шикарные бицепсы и длинные пальцы. Ауч. Что-то не туда его понесло! Ногой подцепив брошенное на пол промокшее полотенце, Ойкава встряхнулся и, не обращая внимания на удивлённый окрик, пулей вылетел из ванной, прикрывая пах. Чёрт. Не хватало только стояком перед другом опозориться. Ведь Ивайзуми всё ещё только друг… Но, может быть, когда-нибудь…       Никакого «когда-нибудь»! Ойкава резко себя одёрнул, вытерся, надел чистое и спустился вниз — проверить (смешно, ха-ха), всё ли доделал Ивайзуми.       В коридоре тихо, пыльно и сумрачно. Ойкава чихнул, мазнул взглядом по коробкам и уселся на последнюю ступеньку, упирая локти в колени и утыкаясь лицом в раскрытые ладони. Заветное «когда-нибудь» сейчас только помешает: и ему — с мечтой о волейболе, и Ивайзуми — с планами на будущее.       Но главное, что самое важное Ивайзуми от него уже услышал, а невысказанное «и не только как друга» Ойкава заберёт с собой в Аргентину.       Как и коробки с красными стикерами.

***

      — Всё. Пока. — Хлопок ладони по спине, разворот и быстрый шаг. Ивайзуми не оборачивался. И всё удалялся, и удалялся, бесконечно шагая в сгустившийся туман, не позволяя дотянуться…       Шумно выдохнув и стряхнув остатки сна, Ойкава взял с тумбочки у кровати стакан, в два глотка прикончил остатки минералки и вновь откинулся на подушки. Странно. Знакомый сон давно не тревожил, перестав будоражить чувства где-то через полгода после переезда в Аргентину. Нагрузка настолько ошеломила и затянула, что Ойкава перестал видеть сны, намертво отрубаясь и возвращаясь в реальность лишь с противным писком будильника.       Он не жалел ни о чём. Вкалывал до полуобморочного состояния, умудрявшись, помимо волейбола, вести активный образ жизни, привыкая к новой стране, людям, обычаям. Частые переезды, длительные тренировки, режим. Если б не та поездка в Бразилию, где он умудрился столкнуться с Хинатой, если б не Ивайзуми и глупые мечты… Наверное, Ойкава бы не выдержал. Наверное…       За последние два года он ни разу не приезжал в Японию. Да, тоска по дому постепенно отступила, но тоска по Ивайзуми никуда не делась, жаля так больно, что выть хотелось. Ойкава даже пытался отказаться от их разговоров по скайпу, но Ивайзуми, обматерив так, что уши покраснели, мстительно натравил на него Ханамаки с Матсукавой, а потом ещё долго наслаждался ежедневными и очень подробными отчётами «как-я-провёл-день-прости-меня-дурака-неразумного». Ойкава засыпал на ходу, страдая от разницы во времени, но больше и не помышлял сдавать назад, упиваясь пораженческими мыслями, что никогда им с Ивайзуми не быть вместе.       И словно вторым дыханием в нём всколыхнулась надежда, когда тренер после очередного чемпионата объявил двухнедельный отпуск для игроков основного состава. Точно! Сегодня он улетает в Японию! Ойкава подорвался с кровати и бестолково заметался по квартире, не в силах усидеть на месте. Быстрее, ну быстрее же, время! Ойкава даже есть-пить не мог, настолько сильно нутро скручивало от радости и нетерпения. Всё, на что он оказался способен — собрать сумку, раз сто подряд переложив вещи с места на место (не дай бог, Ивайзуми заглянет и бардак обнаружит!).       Внезапно Ойкава замер, загорелся и рванул к шкафу, где в самом дальнем углу пылилась закиданная старой формой и кроссовками единственная неразобранная коробка с красным стикером. Ивайзуми — шутник! Подколол, так подколол, отправив вслед за Ойкавой двадцать три жёлтеньких уточки и покоцанного Годзиллу. Помнится, Ойкава ржал как сумасшедший, но одну уточку на полку у раковины всё-таки поставил.       Не став раскрывать коробку, он добрёл до ванной и стащил с полки ту самую игрушку-воспоминание, решив забрать с собой в Японию. Надо кое-что проверить. Может…       Ойкава уставился на своё отражение в зеркале и звучно сглотнул. Может, для Ивайзуми это тоже что-нибудь значит? Что-нибудь особое… не только… как для друга…

***

      — Ты… Ты… — Вернувшийся с работы Ивайзуми в полном охренении пялился на сидевшего под дверью квартиры незапланированного гостя, пытаясь подобрать правильные слова. Но ничего разумного не подбиралось, кроме привычно-возмущённого: — Ойкава?!       — Прости, Ива-чан, — с мольбой о прощении во взгляде улыбнулся тот, глядя на Ивайзуми снизу вверх. — Я дни перепутал. Дурак, знаю. Когда меня никто не встретил, только тогда и понял. Хотел позвонить, но у вас же рабо…       Ивайзуми наклонился, подхватил Ойкаву в подмышках и рванул к себе, крепко обнимая и лбом упираясь ему в плечо.       — Я так скучал, Дуракава.       — Я тоже, Ива-чан. Я тоже.       Сдавленный шёпот, горячие объятия и бешено колотящиеся в унисон сердцá.

***

      Ойкаве квартира понравилась: просторная, две комнаты — гостиная и спальня, и кухня отдельно, а эта дверь, наверное, в ванную. Он не стал заглядывать, хотелось сначала бросить куда-нибудь сумку, раздеться и выпить холодного чаю, спокойно откинувшись на диване, чтоб осознать — выматывающий перелёт позади.       — Ты располагайся пока, а я ополоснусь, — на ходу выдавал инструкции Ивайзуми, стягивая рубашку и, подпрыгивая, вытаскивая ноги из штанин. — Весь день туда-сюда мотался, жутко устал и вспотел. Если тебе что-то…       — Да иди уже, — усмехнулся Ойкава, отмахиваясь от ненужного беспокойства. — Не маленький, диван и холодильник найду.       Но надолго Ойкавы не хватило: трудный перелёт, вконец истрёпанные переживаниями нервы, долгожданная встреча. Ему срочно нужен Ивайзуми! Срочно.       Раздевшись и обернув бёдра полотенцем, Ойкава с шальной улыбочкой достал из сумки памятную уточку, спрятал в руке за спиной и, стараясь ровно дышать, бесшумно открыл дверь в ванную. И замер.       Наверное, Ивайзуми потратил кучу денег на этот винтаж. Но… дело не в нём. Ойкава поражённо оглядывал знакомый по цвету кафель в мелкий квадрат, прямоугольную ванну, одной стороной впаянную в стену, откуда торчал основательно вмурованный кран… И сидевшего на их с Ойкавой любимом месте Ивайзуми, с трудом уместившегося в тесном пространстве. Интересно, что это он так внимательно рассматривает перед собой? Словно видит нечто такое… доступное только ему.       — Слушай, Ива-чан, — взглядом засиял Ойкава, наблюдая, как Ивайзуми вздрогнул и резко вскинулся, поворачиваясь. — Ты ванну побольше найти не мог? Киндер-вариант, конечно, круто, но у тебя колени из воды торчат.       — Заткнись, — смутился тот: всё ещё напряжённый, будто ожидал от Ойкавы совсем другого. — Я сейчас вый…       — Ой, да сиди ты, — остановил его Ойкава, вытаскивая из-под раковины скамеечку для мытья и возвращаясь с ней к Ивайзуми.       Присев рядом с ванной и сложив на бортике руки, Ойкава заинтересованно покосился на ничего не скрывавшую воду — пены не было! непорядок! — и насмешливо фыркнул, подначивая первым завестись Ивайзуми.       — Да когда бы с ней возиться! — не разочаровал тот, вспыхнув скулами. — И что ты так внимательно рассматриваешь? Думаешь, второй член отрастил?       Хм-м. Ойкаве, в принципе, и одного хватит, но идея прикольная.       — Поверь, ничего за последние два года не изменилось. — В лицо Ойкаве полетели брызги. — Кроме тебя. На стероидах, что ли, держали? Вон как вымахал.       Это да, Ойкава и сам знал, что в плечах раздался, потеряв юношескую угловатость и обзаведясь до жил тугими мышцами. Но Ивайзуми зря так на себя наговаривает: как был красивым и желанным, так и остался. Взглядом обласкав влажную кожу плеч, горла, подбородка, Ойкава залип на губах и чуть подался вперёд, запуская в воду пискнувшую под нажимом уточку. Ивайзуми недоумённо моргнул и озадаченно уставился на игрушку.       — Ива-чан, — вкрадчиво начал Ойкава. — Мы можем помыться вместе? Как в детстве.       — Ладно, — изогнул тот губы в усмешке, отправляя уточку в полёт до раковины и явно надеясь, что у Ойкавы хватит мозгов догадаться, что они тут просто не поместятся.       Но мозги у Ойкавы больше не работали, напрочь отключившись при виде обнажённого Ивайзуми и мыслей о них двоих в одной ванне. Недооценил Ивайзуми силу желания и нетерпения Ойкавы, ох, недооценил…       Смешно выпучив глаза и поджав ноги к груди, Ивайзуми попытался компактно сложиться, потом — слиться, а под конец — позорно сбежать. Чёрта с два! Ойкава ухватил его за плечо и потянул на себя. Ужом извернувшись и поменявшись позициями, Ойкава прижал мокрого и активно сопротивляющегося Ивайзуми спиной к груди и расслабленно стёк-плюхнулся в ванну, заливая пол водой, волной хлынувшей через край.       — Ива-чан, ноги вытащи, мы не вмещаемся. — Удобно расположившись, Ойкава вплотную притёрся к Ивайзуми, даже не пытаясь справиться с возбуждением. — И прекрати по мне задницей елозить, так и до стояка недалеко.       — Да у тебя уже встал! — хрипло выкрикнул Ивайзуми и замер, неожиданно для себя скатываясь в позорную дрожь всем телом.       — Хм-м… — Ойкава не стал смущаться, наплевав на последствия; рукой накрыл член Ивайзуми и надавил, ритмично сжимая пальцы и с восторгом ощущая, как: — У тебя тоже.       Судя по всему, жаркий выдох в ухо окончательно его добил, лишая остатков терпения и раскрывая перед Ойкавой неведомое — страстного, жадного, волнующе-сладко целующегося Ивайзуми.       Господи… Спасибо.       К чёрту всё.       Мягко прикусив Ивайзуми у основания шеи, Ойкава бессвязно замычал, судорожно выдохнул и слизал стекающие по горлу капли, медленно поднимаясь выше, возвращаясь к губам и поцелуям.       — Ива-чан… Мой Ива-чан…       Ойкава себя больше не контролировал. Шёпот перемежался всхлипами, бёдра рефлекторно сжимались, толкаясь невозможно твёрдым членом в спину и ягодицы Ивайзуми.       Словно мысли услышав, уловив невысказанные мольбы, Ивайзуми приподнялся, позволив члену упереться в промежность — на миг осознать, представить, как у них всё ещё обязательно будет… Только не сейчас, когда по венам шпарит искрами огонь; не сейчас, когда пальцы на членах друг друга куда важнее призрачного «потóм»; не сейчас, когда поцелуи жалят, кожа горит от прикосновений, а взгляды клянутся в вечности.       Потрясающе! Намного лучше, чем Ойкава себе представлял. И целовать Ивайзуми можно сколько и где угодно, и ласково член гладить, дразня пальцами чувствительную головку, и даже коснуться сфинктера, чуть надавив и мгновенно перехватив губами короткий стон. Нетерпеливый какой! Кто из них? Без разницы. Ойкава и сам уже заходился в стонах, рывками тычась членом в кулак Ивайзуми и оставляя неосторожный засос у него под подбородком.       Хотелось яркого оргазма — вспышки-взрыва, и чтоб вместе. Впрочем, у них не может быть по-другому. Они всю жизнь вместе… на одной волне… с похожими вкусами и взглядами… с одинаковыми чувствами и страстью…       — Вместе, Ива-чан. Я п-подожду.       — Да заткнись ты, идио-о-от!       Ивайзуми задрожал, хрипло простонал, откинул голову на плечо Ойкавы и с силой сжал пальцы на его члене, заставляя вздрогнуть следом. Как Ойкава и хотел — ошеломляюще ярко и бесконечно сладко. Да… Его Ивайзуми великолепен во всём. И пусть весь мир завидует Ойкаве. А ведь они только начали! Дальше будет круче, он уверен, надо только до кровати добраться. Ауч — локоть Ивайзуми противно-острый и безжалостный.       — Прекрати думать всякие глупости и пошлости.       Ойкава счастливо рассмеялся, расслабленно откидываясь на бортик ванны и прижимая к себе Ивайзуми. Они рядом, вдвоём и на своём любимом месте. Жизнь прекрасна.       — Я ведь уже говорил, что люблю тебя? — нарушил идиллию кайфа и тишины Ойкава, оставляя невесомые поцелуи на груди Ивайзуми, слизывая крохотные капельки влаги и забавляясь с соском.       — И не только как друга? — с невероятным теплом в голосе уточнил Ивайзуми, легонько приложив Ойкаву затрещиной по макушке, чтоб не кусался.       — Не только, Ива-чан, не только.