Слуги Смерти

      — Здравствуй, — протянул голос с неприятной хрипотцой. — Мы так давно не виделись, что я уже подумал о твой гибели, — тонкие пальцы, словно лапки паука, очертили челюсть пленной, нежно касаясь саднящей кожи. — Я не знал, что они такое с тобой сделают. Хотя вру. Догадывался, что живой не дашься. И всё же ты дышишь. Лишь тебе решать, как долго.       Пронзительные серые глаза помутнели, меняя цвет радужки с дыма на беспроглядную тьму. Она знала: подобные перемены не к добру. Он и в светлом сущий дьявол, но то, что выпускала чернота наружу, не подходило ни под одно описание жестокости. Палач. Садист. Кто угодно, но не убийца. Как бы нелепо это ни звучало, но его жертвы не умирали. Он не позволял им этого. Жизнь в мучениях — вот что ждало их, пока они не поведают нужную информацию и только тогда, наигравшись вдоволь, он мог приказать кому-то убить мученика, но чаще предпочитал отдавать еще дышавших на растерзание зверям или на забаву мальчишкам с камнями. Особые удостаивались чести нести запах горелой плоти вслед за ветром. Были и утопленники, но их смерть выглядела скучной для него, а потому таковых было мало. Другое дело — наслаждаться кипящей водой, что пожирала остатки сознания каждым выпущенным пузырьком воздуха. Он был профессионалом своего дела. Любил открывать новые горизонты, выдумывая разнообразные способы получения информации, что всегда ассоциировались с увечьями пойманных языков.       — Скажи, милая, — тепло посмотрел в глаза, что выглядели двумя щёлочками из-за фиолетовых опухолей вокруг, — каким путём мы пойдём? — указывая изящной ладонью на столик с инструментами, продолжил он: — Может, поговорим без лишних надрывов голосовых связок? — присел на уровень ее глаз, — или предпочитаешь петь мне колыбельные?       Мужчина в темно-фиолетовом длинном красиво расшитом плаще обернулся и посмотрел в небольшое окошко, прикрытое решёткой, словно кто-то действительно мог пролезть в него, вырвавшись на свободу. Но из этой камеры путь ведёт только в небытие. Он долго смотрел на луну, что осмелилась быть немым свидетелем насилия над привязанной особой, дышавшей через раз. Не от страха. Просто пара сломанных рёбер так некстати упиралась в лёгкое, царапая паренхиму.       — А ведь когда-то я любил тебя. Ловил каждый взгляд и подолгу хранил его в сердце. Также смотрел на луну и представлял, как касаюсь твоих тонких уст. Как убираю непослушные вьющиеся волосы с лица, как вызываю румянец на щеках… — мечтательный тон был совсем не подходящим к обстановке, в которой встретились бывшие возлюбленные. — Помню, как ты, смеясь, убегала от меня на той лужайке возле леса Орми. Тебя так забавляли игры в салки, а я был рад заключить твое тельце в объятия, и только боязнь сделать тебе больно заставляла меня отпустить. Ты порхала как бабочка, только вместо крыльев была пышная юбка… А я не был цветком…       Он обернулся, позволяя луне осветить профиль. Тень так старательно скрывала его истинные эмоции, навевая мысли о том, что мужчина и правда сожалеет о случившемся, действительно вспоминает девушку с теплом и любовью, храня воспоминания нежных чувств где-то глубоко в сердце. Но только отражённый солнечный свет знал, что за оскал прятался на его лице, одинаково красовавшийся как на левой, так и на правой половине. И она знала. Однажды она увидела его будучи ещё горячо любимой и испугалась странной улыбки, что означала только одно — больше любимого не вернуть к прежней жизни. Ранее любознательный мальчишка, в голове которого тьма распускалась дивным цветком с дурманящим ароматом, понемногу становился сегодняшним извергом с дурной славой. Она знала его с детства как странного соседа. Смущённо улыбалась в ответ на заинтересованный взгляд, сидя на лавке в школе. Всегда была рада его предложению проводить домой через парк, пусть и вёл он самой длинной дорогой и подолгу прощался на пороге. На первое свидание она бежала, держа юбку в руках, ведь, как и все девушки, слишком много времени потратила возле зеркала, а театр не будет ждать. А парень ждал.       Стоял с сиренью в руках и ждал, когда же скромная и честная девушка появится из-за угла. На пьесу так и не попали, зато проговорили под звёздным небом, обнажая свои чувства. Они любили друг друга и доверяли все свои секреты, не стыдясь. Они вместе хранили тайну его тяги к познанию человеческого тела, что росла с каждым днём, искажая свет в серых глазах, углубляя его. Тогда ещё девушка переживала за любимого и боялась. Боялась его мечты, но хранила секретом, запертым за семью замками в неприступной крепости памяти. Словно с рождения немая, она никому не рассказывала о ней. Ни одной душе девушка даже не намекнула на присутствие специфичной цели в жизни возлюбленного. А он жил этой мечтой. Пусть кровавой, но она росла, развивалась и цвела, принося плоды, что кормят садиста сегодня, заставляют гордиться собой и улыбаться. Он — счастливец, занимающийся любимым делом за хорошую оплату под защитой короны. Но она короны не боялась, а вот оскал пугал до холодных мурашек по телу, как тогда, так и сегодня. Но раньше он крепко сжимал её тельце в объятиях и шептал успокаивающие фразы, а сегодня она должна шептать ему, но не будет — у каждого из них своя особенность. И оба это знают.       Они долгое время провели вместе, изучив один другого досконально. Именно это и позволило ему смастерить ловушку для непойманной до сегодня девицы, именно это и позволило ей негласно попрощаться с жизнью, оказавшись в путах.         — Давно это было, милая Лея. Мы были юны и влюблены, — сухо произнёс он и нежно коснулся металлических стерильных инструментов, лежавших в ряд. — Пинцет или скальпель? Знаю, без стимуляции ты не заговоришь. Даже рот не откроешь, если тебе насильно не разомкнуть уста. Когда-то я делал этот языком, а сейчас ты что предпочтёшь?       Нагло и властно пальцы впиваются в мягкие, пушистые, испачканные в крови и грязи волосы и поворачивают голову к инструментам, что злобно усмехаются, бликуя слезами бывших пленных. Стерильный металл готов работать на износ, отражая желание своего хозяина поскорее начать.       — Все такие же приятные. Не ожидал, что буду помнить, — ладонь, зарываясь в пряди, начинает массировать кожу, контролируя усилия и амплитуду движений, подушечками разминая тонкие полосы мышц. Секунда блаженства нежностью удовольствия разливает по избитому телу, отчего пленница прикрывает ресницы, что впервые за время похищения дрожат. Мужчина замечает это, предаваясь новой волне ностальгии, что дымкой встаёт перед глазами, рисуя воспоминания мольбы о шуточном секрете друга, но она молчала, даже когда он ненароком сжал её тонкую ладонь до хруста, вырвал слезы из глаз, но не крик. Редкость для женского пола — уметь так хранить чужие тайны, словно вся информация, сказанная по секрету, тут же стирается, оставляя по себе белый лист, но раздражающая черта для человека, профессией которого является сбор слов непредназначенный для широкого круга.       — Ты всё так же прекрасна, — констатирует он и размашистым движением наносит тонкую полосу острым лезвием по лицу, рассекая его по диагонали, задев огромный фингал, что нависал над левым глазом. Кровь, словно запертая дамбой глубокая река, хлынула сквозь пробоину, окрашивая все красным цветом страсти. Пара капель торжественно разместилась под черным глазом, еще несколько попали на плащ и догнали кисть. Слеза скатилась с металла на каменный сырой холодный пол и превратилась в кляксу, на которую наступил садист.       — Тебе всегда шёл цвет смерти, — прошептал, наклонившись, он, вдыхая в слова восхищение то ли своей работой, то ли красотой девушки, что предпочитала в своём гардеробе чёрный, дополняя его красными аксессуарами. Серебряный паук с рубиновым брюхом и длинными чернёнными лапками — его подарок, который она не снимала до самого их расставания. Он идеально сочетался с каждым платьем и защищал от чужих глаз, что любовались ещё не полностью распустившейся красотой.       Нежно, бережно, словно взял ледяной цветок горячими руками, мужчина поднял раненные, вывернутые в неестественной позе пальцы и поднёс их к лицу. Холодным дыханием коснулся кожи, но поцелуя не было. На уровне темных глаз появился пинцет и губами соприкоснулся с ногтевой пластинкой, цепко хватаясь зубцами. Резкое движение и тишина. Даже не дёрнулась.       — Бесишь! — не сдержался палач, мешая слова с яростью и ядом. — Неужто не услышу сладенький тонкий голосочек. Ты вынуждаешь меня.       Прищурившись, мужчина скривился своему проколу: вырвал ноготь с онемевшего пальца. Все равно, что упасть лицом в грязь, с его-то опытом, благодаря которому ещё жив. Но ничего, он профессионал, что имеет в запасе кучу изощрений.       В руках вспыхнула спичка, согревая указательный и большой палец. Садист поднёс пламя к свече и заворожённо смотрел на него, пока фитилёк впитывал дар щепки, освещая лицо с острыми чертами. Тени на стене, ложась на кривые камни, играли ужасающую пьесу, что предсказывала будущее и раскрывала прошлое. Паучьи пальчики нежно прикоснулись к побитому лицу, поднимая его за подбородок. Запрокинув голову девушки назад, он осторожно, словно держал крылья мотылька, прикоснулся к ее векам. Расправил ресницы и прижал их к саднящей коже, надавливая.       — Не моргай, прошу, — ласково произнёс садист и поднёс свечу ближе. — Помнишь, сколько книг мы прочли при жёлтом теплом свечении? Я помню, как ты старалась выразить все эмоции и передать их, пока гладила мои волосы на своих коленях. Так не сдерживайся, — хрипнул тихий голос.       Расплавленный воск большой каплей попал прямо в расширенный зрачок. Тело мгновенно отреагировало, дёрнувшись, но чужие пальцы лишь сильнее придавили веко, вырвав пару светлых ресниц. Усевшись на девушку сверху, как на коня, мужчина повторял игру снова и снова, наслаждаясь каждой прописанной им офтальмологической каплей. Но жертва не выдала ни звука, словно была нема с рождения. Закрытый рот наполнялся кровью и слюной. Девушке так не хотелось глотать смесь, но размыкать уста было чревато. Почуяв власть однажды, он не остановится до последнего необходимого ему звука.       — Ну же, не заставляй меня изощряться, — приторно мерзко произнёс он, облизав пересохшие губы. — Я сам боюсь своих желаний. Чего я только с тобой не сделаю, милая.       Держа лицо в холодных ладонях, он всматривался в щёлочку глазами полными сумасшедшего восторга, как художник, ума которого коснулась муза, вручая окровавленную кисть. Затем резко встал и отдёрнул плащ, расправляя его. Повернулся к небесному светилу, размышляя, сравнивая безумные варианты, что роились в пропитанной криком памяти. Запрокинул голову, выставляя острый кадык, и наклонил её, стреляя шейными позвонками. Он всегда так делал, чтобы расслабиться. Шея была его больным местом. Именно этот неприятный хруст и привлёк к себе внимание юной особы, что неожиданно для себя отреагировала на него замечанием. Тогда возле кустов сирени начался диалог будущих врагов, переживших взаимную любовь.       — Знаешь, когда мне предложили поймать тебя, я даже засомневался. На долю секунды засомневался, смогу ли я это сделать, не дрогнет ли рука, всё же ранее ты ластилась к ней кошкой. Но после первой неудачи во мне проснулся дикий азарт схватить тебя и больше никогда не отпускать. Уверен, ты слышала, какие обо мне сейчас ходят слухи. Поверь, они правдивы: живыми после меня остаются лишь души. Изувечивать невидимое я ещё не научился. Так может, поможешь по старой дружбе?       Садист снова присел возле девушки и с тенью надежды посмотрел в единственный рабочий глаз, что был покрыт запёкшейся кровью. Достав белоснежный платочек с вышитыми алой ниткой инициалами, он осторожно прикоснулся к сине-фиолетовой коже, чтобы очистить её от красного цвета. Но после пары движений спустился им к губам и затолкал хлопок в рот пленницы — она ненавидела вкус крови.       — Все равно ты не скажешь мне и слова, милая, как жаль, — встал он, равнодушно осматривая её тело. — Как жаль.       Медленно расхаживая по каменной комнате, палач молчал, подперев подбородок тонкими паучьими пальцами. Высокий с длинными волосами, убранными в низкий хвост, мужчина, чьи черты лица были такими же острыми, как и лезвие его скальпеля, уселся на хлипкий деревянный стул, что скрипнул, принимая гостья. Предмет мебели покоился в самом тёмном углу, и там же скрыл садиста, которого, кажется, впервые озадачила молчаливость жертвы. Все, кто поступали к нему раньше, радовали слух мелодичным, истошным, безумным, душераздирающим криком. Его сердце трепетало, а память зарисовывала кровавые картинки со словами освобождения от пыток. Как впервые сломал ребра, почуяв их мокрый хруст; надрывный кашель, мешавший кровь со слюной, он не забудет никогда. Как разрезал лоб и запустил свои пальцы под скальпель, наслаждаясь теплом израненного тела, возбудило его сильнее женщины. Как впервые неприятный, хриплый, осиплый от надрывного крика голос выдал всю информацию и этим нарушил их игру, — осадок досады осел в душе, ведь после нужных слов все заканчивалось. Он не убийца. Король его миловал за другим. Корона подарила ему работу и кров: его силами и способностями она подавила много восстаний. Искусный палач получал любую информацию в этой камере, подбирая для каждого инструмент.       — Я стольких тут изувечил, но ни одного не убил, представляешь? — послышался низкий голос с угла. — Но ты можешь стать для меня первой, моя непорочная. Хотя… Это идея — проверить тебя.       Звук развязывающейся шнуровки холодком пробежался по спине, но пленница не показала вида. Он явно что-то придумал, а его изобретательности надо бояться как огня. Он и раньше был находчивым. Постоянно что-то мастерил в своей комнатушке, а после поступления в учебное заведение на врача — обезумел. Всё хотел сложить свой скелет, обтянуть его мышцами, а после и наполнить органами… Чужими. Встретившись с первым своим трупом, он с жадностью впитывал все знания, что могла подарить ему мертвечина. После разрывал могилы и зарисовывал находки, создавая уродливые портфолио, что согревали душу холодными зимними вечерами, когда под метровым снегом не достать нового натурщика.       — Не бойся и расслабься, — не изменяя привычке говорить тихо, произнёс он где-то рядом и вынул платочек изо рта пленницы. — Это даже может быть приятно.       Тонкие пальцы опустились на хрупкую шею и сжали её, словно примерялись, после резко отпустили. Указательный опустился к ключице и ниже, продолжая свой путь прямо к ложбинке.       — Больше не колотится, — сухо констатировал он. — Когда же ты успела успокоиться? Думаешь, тебя спасёт кто? — подозрительно сощурился и хмыкнул своим мыслям. — Что же ты задумала?       Вернувшись к своему столику, мужчина осмотрел инструмент и, взяв ножницы, пару раз клацнул ими воздухе, наслаждаясь звуком остроты. Широким шагом садист приблизился к жертве и присел у ног её. Ласково прошёлся по скрытым под тканью конечностям, вызывая морозные мурашки, что отзывались довольной ухмылкой на лице палача. Он быстро зашевелил пальцами, разрезая подол, а после резким движением разодрал юбку до талии. А потом ещё одну и ещё. Грязные ноги с синими разводами вызвали брезгливую улыбку на лице недоврача, предвкушавшего весёлую игру на голосовых связках бывшей возлюбленной, что никогда не позволяла переступить черту в ласках. Паучьи лапки бережно прошлись по вьющимся волосам, разбирая их в стороны. Он чувствовал, как страх заполоняет её изнутри. Он знал этот запах, несравнимый ни с чем. Сладкий и пугающий, горький и освежающий, предающий сил и способный сделать всё тело камнем — восхитительный.       — Ты знаешь, здесь находится самая чувствительная точка у женщин. Она дарит им незабываемое наслаждение в умелых руках. Заверяю — я мастер, — не переставая справляться с волосами, продолжил он, — Прошу только, не кричи от удовольствия слишком громко, я быстро устаю.       Игла с погнутым концом, маленьким, почти не заметным крючком врезалась в нежнейшую ткань девичьего тела. Вспышка боли ослепила пленницу, вытесняя все чувства и сводя лишь до одного первородного, всепоглощающего. Она дёрнулась всем телом, чем сделала только хуже — инструмент шевельнулся в ней, обозначая своё местоположение молнией разрезающей сознание пополам. Боль стимулировала к действиям. Девушка попыталась свести ноги, но он не позволил, уперев свои колени в лодыжки, а тонкие пальцы разместил на бёдрах, сжав рыхлые мышцы, не обращая внимания на синяки под ними. Пленница попыталась вырваться, согнуться или хоть как-то отдалится от личного палача, что лет восемь назад упал перед ней на колени за причинённую боль из-за шуточного секрета. Привязанная к стулу девушка сильнее стиснула зубы, лишь бы не выронить слово.       Выдох.       Блаженный выдох жертвы растянул ухмылку на тонких губах, которые ранее она целовала, желая большего, но не решаясь на такой ответственный шаг без благословения родителей, церкви и общества.       — А я-то уже подумал, — он взял её лицо руками, — Милая…       Темные очи всматривались поочерёдно в залитый воском и зрячий глаз, наслаждаясь, радуясь. Он смотрел с упоением. Вдохновение накрыло его, окрылило. Счастьем светилось лицо садиста, когда он осторожно, подушечкой указательного пальчика задел крючок, зацепившейся за клитор, и она снова дёрнулась неосознанно, рефлекторно желая сбежать от него куда подальше. По окровавленному избитому лицу скатилась одинокая слеза и упала первой каплей покорности. Он не любил женские истерики, но слезы его всегда завораживали. Такие чистые, полны эмоций и безысходности. Они делали кукол живыми… Жаль, его манекены не плачут.       — Расскажи мне сказку, и я подарю её тебе, — вызывающая тошноту хрипотца коснулась шёпотом ушка. Горячий воздух щекотал раковину, заставляя вжимать шею. Девушка жмурилась, понимая, что рассказы о криках пленных из подвала тюрьмы были не приукрашены красным словом, наоборот не переданы точно. Парня, которого она знала и любила, больше нет — перед ней неизвестный, носивший его лицо и хранившей в памяти их встречи. Пленница зажмурилась и начала обмякать.       — Нет, нет, не так быстро-о-о, — протянул он фальшиво. Холодная левая рука палача зафиксировала затылок, направив лицо несчастной на него, чтобы он мог наслаждаться всеми красками страха и боли, что будут переливаться на некогда милой мордашке. А правая уцепилась в регулятор громкости, вонзая его глубже вращающимися движениями.       Истошный крик эхом отразился от камня.       — Милая, ты как всегда прекрасна, — с упоением произнёс он, затягивая волосы в кулак, не обращая внимания, как несколько покинули луковицы, прощаясь с кожей.       Иголочка прокрутилась между указательным и большим пальцем то в одну сторону, то в другую, смягчая трение горячей кровью, что капала на пол меж ног пленной.       — Пой, птичка, пой, — остановился он, уперев сумасшедший взгляд полный блаженства в рабочий глаз.       Но, прочитав неозвученные слова, яростно выдернул крючок с кусочком плоти и выбросил его, не глядя, где приземлится инструмент. Все внимание было приковано к эмоциям, что окатывали ледяной водой израненное лицо. Вопль полный боли и страдания на грани сумасшествия — единственное, что она могла позволить себе. Он прекрасно понимал это, читал в зрячем глазу, а значит, надо выходить на новый уровень, что должен, обязан заставить язык напрягаться. Ему необходимо получить информацию о сговоре против короля, что так любезно предоставил ему эту работу взамен на казнь за осквернение могил и издевательство над городскими шлюхами, мелкими воришками и бездомными. Теперь он не может подвести власть имущих, ведь тогда сам лишиться привилегий и, возможно, головы. А разве можно уходить из жизни, когда последний манекен не собран, ему так не хватает правой конечности.       — Раз уж ты решила молчать, тогда…       Без предупреждения отточенными движениями он схватил плоскогубцы и сдавил ручки, сжимая указательный палец на правой руке. Повисший на израненной окровавленной коже перст мужчина торопливо отрезал скальпелем и без лишних действий затолкал конечность в рот, зажав его ладонью.        — Ты, наверное, голодна, — еле сдерживая рвущегося наружу зверя, прошипел он, обвязывая вокруг головы заготовленный длинный бинт с не самым приятным запахом помойки и кошачьего туалета. Девушка вырывалась и что-то мычала, стараясь не проглотить собственный палец, появление которого вызывало сокращения желудка.       Справившись с повязкой и войдя в раж, без промедления стальное лезвие полоснуло тонкую руку выше кисти. Подставленная заблаговременно грязная посудина радушно приняла стекавшую кровь.       — Мало.       Игнорируя мольбу в выпученном глазу, он повернулся к столику, перебирая в воздухе пальцами, какую пилочку выбрать.       — Осторожно. Не захлебнись рвотными массами, я ещё не закончил, — не обращая внимания на позывы девушки, рассматривал зубчатое лезвие. — Это подойдёт, — проверив пальцем на остроту, что подтвердила свой статус, поранив подушечек большого пальца.       Кивнув девушке, он достал жгут и затянул его ниже плечевого сустава. Свободную кисть привязал к стулу и, умоляя не двигаться, приступил к работе. Брызги крови орошали красивое лицо садиста, пока пилка рвала края ткани. Девушка прыгала на стуле, упиралась ногами в попытках сдвинуть монолитный пыточный трон, замурованный в пол, мычала и омывала лицо слезами. Старалась задеть мужчину головой, вывернуться, но только делала себе хуже. Раз за разом зубцы врезались в руку, спрыгивали с траншеи и проделывали новую, обставляя неровные края, залитые кровью.       Казалось, мучения длились вечность.       Добравшись до кости, пилка замедлилась, выдавая характерный звук металла. Садист прикрыл глаза и водил ею словно скрипач смычком, скребя по твёрдой ткани.       — Это в дань прошлому, — смахнув со лба прилипшие короткие темные пряди, он остановился и отошёл, растирая чистым платочком кровь по лицу. — Сейчас, — повернулся он к столику.       Мерзкий хруст отозвался диким мычанием от стен. Рука, лишённая указательного пальца с порезом выше кисти, сейчас приветливо махала перед лицом владелицы, находясь во власти мужчины. Он улыбнулся и вздёрнул бровями, а затем выгнул губы брезгливым полумесяцем и выбросил конечность куда-то в угол. Развязал жгут и подопнул посудину, слушая, как журчит кровь, наполняя её.       — Думаю, хватит, — переведя взгляд на девушку, сказал он и плотно наложил жгут поверх стерильной марли, которой обмотал рану.       Луна скрылась за тучами, убирая свой свет, боясь быть свидетелем продолжения общения бывших влюбленных. Звёзды, последовав её примеру, укрылись пушистыми темными одеялами и попытались уснуть, пока крик из пыточной не испортил им настрой. Мужчина наблюдал, как ветер сгоняет сонных овец всё плотнее. Краски на небосводе сгущались, как и мысли, темневшие в его голове.       — Будет дождь, — сморщив длинный ровный тонкий нос, сказал он, рассматривая изменение погоды за окном. Он никогда не любил грозу, ливень или мелкий освежающий дождик — сухую землю копать легче. Лежать на солнышке в траве приятнее, чем прятаться под деревьями от пресных капель. Но в последнее время он редко подставлял лицо лучам небесного огня — работа отбирала всё больше часов жизни. Благо, она в радость.       Потерев острый кончик носа окровавленной рукой, невольно вобрав запах свежей красной жидкости и насладившись ею, он обернулся к девушке и медленно направился к ней. Почесал подбородок и нежно улыбнулся, читая страх в рабочем глазе, залитом кристальной солёной жидкостью.       — Ты, наверное, хочешь пить? — заботливо спросил он и погладил её по бледно-синей щеке. — Позволь помочь утолить тебе жажду.       Схватив за пушистые вьющийся волосы, он запрокинул голову назад. Испачканный платок плотно прижал к носу, заправляя один конец под повязку, второй передавая руке, держащей мягкие пряди. Содержимое грязной посудины тонкой струёй пилилось на лицо измученной, что пыталась скинуть тряпку, мешавшую дышать, но лишь лишалась волос от попыток увернуться. Вбирать в себя собственную жидкость было уже не так страшно, как проглотить указательный палец, на котором ранее красовался подаренный палачом перстень. Приступ рвоты волной поднял содержимое скрюченного желудка, но вырваться наружу не давала платок, кровь и чужая рука, держащая её. Рывок, и пучок волос остался в зажатом кулаке мужчины, пока девушка, наклонившись вперёд, пыталась вдохнуть через нос остатки красной теплой и перевести дух.       — Хм, — стряхнув пальцы, садист развязал тряпку, — Я само внимание.       Но девушка лишь упрямо глянула и опустошила желудок, не заморачиваясь ни видом своим, ни местом. Желудочный сок вперемешку с кровью и остатками скудного тюремного ужина расплескался по каменному полу. Резкий неприятный запах заполонил пространство камеры, мешаясь с чистым воздухом из окошка с решёткой.       — Какая мерзость, ты всё же глотнула его, — брезгливо толкнул перст ногой. — А, к черту всё это!       Казалось, темнота в его глазах породила огонь, что был способен сожрать весь мир, превратив его в горы трупов и руины. Схватив в обе руки по кинжалу, мясник танцевал лезвиями по телу некогда любимой девушки. Он резал её, не боясь испачкаться в крови бывшей. Она лишь хрипела и мычала. Обожжённое кислотой горло болело. Голосовые связки шуршали. Сознание понемногу покидало пленницу, что дышала все реже и реже.       — Стой. Я хочу попрощаться, — почувствовав её состояние, садист остановился.       Он встал перед ней на колени, подстелив под них разорванную юбку, опустил голову на изрезанные бедра, прижимаясь к ним запачканным в чужой крови лицом.       — Я любил тебя. Одну единственную. Всем сердцем любил. Но сейчас ты не вызываешь ничего, кроме равнодушия. Прощай, милая, — прошептал низкий голос с хрипотцой. — Жаль, ты не помогла мне, не рассказала секреты повстанцев. Но ничего, мы не одну тебя поймали. Кажется, следующего зовут Фред. Вы даже повенчались в церкви Святой Марии, как мы когда-то мечтали. Я дам ему возможность с тобой попрощаться, милая.       Садист потёрся щёчкой о рану и хотел поднять голову, чтобы взглянуть на застывшие в ужасе мёртвое лицо пленницы, как на тёмные длинные волосы легла левая рука девушки. Порыв оторвать лицо от бёдер был нагло придушен неведомой силой.       — Милый, ты же не думал, что я пришла к тебе не подготовленная? — высокий, нежный голос, пропитанный стервозными нотками живо разливался по комнате.       Страх оцепенением опустился на тело садиста, не позволяя ему и шелохнуться. Он не ожидал, что после стольких мучений его жертва может внятно говорить, играя эмоциями, двигать конечностями или просто всё ещё дышать.       — Это только начало. Я так ждала, когда же ты умоешься моей кровью. Для обряда следовало подождать, мучительно долго, — повышая тон на последних словах, девушка резко встала со стула и подняла отрезанной ранее рукой голову своего палача. — Прощай, милый, — выплюнула, пробивая правой ладонью ребра, сжала внутри бьющейся сердце и резко рванула его на себя.       Луна, так не вовремя отбросив одеяло-тучу, стала свидетелем перерождения девушки. Пленница равнодушно разглядывала тело садиста, присев на уровень его незакрытых серых глаз. Она всматривалась в две чёрные точечки, наслаждаясь своим отражением в них. Длинным языком, рассечённым на конце, как у рептилии, бывшая возлюбленная ласкала сердце в прошлом милого друга. Слизывая еще тёплую кровь, она уставилась глазами жёлто-зелёного цвета на его удивлённое лицо, что навсегда останется таким. Сжала место хранения души в кулак и посмотрела на манящую её луну.       Решётка больше не преграда. Свободная, она сбежала от палача, перейдя на новый уровень игры, на новый этап собственной эволюции.       — Здравствуй, Крис. Выглядишь бессердечным, но тебе идёт, — послышалось приятным глубоким голосом в пыточной. — Хочешь ей отомстить — я могу помочь. Ты столько сделал для меня, прими благодарность, как дар. Паук.