Глава 4. Чудовище
2 октября 2021 г., 11:11
На крыше высотного дома блеснула тусклая полоска вертикально света и исчезла, словно и не было. Привиделось, подумал бы любой, кто её заметил и пошёл бы дальше по своим делам, но сидящая на крыше девушка придала кратковременному явлению должное внимание. На русой голове появились кошачьи ушки — слух острее. Одно повернулось к тяжёлым шагам. Вздрогнуло и пропало. Девушка вернула себе полностью человеческий вид, продолжая равнодушно наблюдать за перепалкой двух слуг Смерти.
— Слушай, Псина, а я и забыла, что меня убил ты, — шипя, произнесла на крыше Кошка.
— Тебя убила верность. Убежала бы от него — осталась жива, — отрезал рыжеволосый высокий парень крепкого телосложения. Одна его рука, ещё человеческая на вид, сжимала косу. Её лезвие, что раньше было украшено оскалом злой собаки, сточилось до белоснежных острых, как бритва, зубов. Рукоять, исполосанная когтями, потускнела от времени. Раньше её неестественный жёлтый идеально копировал цвет глаз владельца, а сейчас янтарные озера выглядели ярче. Виной этому замена человеческих на собачьи. Он давно не смотрит на мир очами, данными ему матерью…
— Смотри, Ящерица откусила ухо Пауку, — поморщилась зеленоглазая Слуга Смерти и красноречиво высунула язык, показывая своё отвращения. Но Пёс его не разделил. Он странно нахмурился, рассматривая пустоту перед собой. Огромная когтистая лапа прикрыла истинные эмоции на лице...
Каннибализм всегда напоминал о ней…
***
Яркий солнечный луч ворвался в комнату, пропитанную потом и кровью. Изнеможённая женщина лежала на подушках без признаков жизни. Ещё десять минут назад она кричала, впивалась пальцами в дорогие ткани и рвала голос до хрипоты. Тазовые кости отдавали болью. Да что там, всё тело верещало от сумасводящей боли. Согнутые в коленях ноги выкручивало, словно их обули в испанские сапоги. Ногтевые пластины потрескались от силы, с которой рвался хлопок под ними. Одинокие ниточки так и остались торчать, зажатыми в кровоточащих трещинах. Низ живота онемел от происходящего, а поясница ныла, словно позвоночник вывернули в обратную сторону и завязали в узел. Каждая клеточка пережила дикий шок. Но сейчас на её лице блаженная улыбка. Приятно быть спокойной, не чувствуя ничего. Два маленьких омерзительно сине-красных комочка прижимались к груди чужими руками. Видел бы кто, что кормилица делает с госпожой, та бы точно получила по плечам. Но в комнате лишь она может отдавать отчёт своим действиям. Обладатели мутных глаз полностью под властью рефлексов. И сейчас один из них спасает их от голода. Сосать грудь малыши ещё толком не умели, но отчаянно старались постичь это хитрое умение, обещающие им пышные щёчки. «Вот же обрадуется господин, узнав, что жена родила двоих: сына и дочь», — думала про себя кормилица, что выпроводила повитух и осталась с обессиленной госпожой. — Два ярких огонька, — рассматривая новорождённых, сказала вслух женщина. Веснушки щедро украшали лицо. Рыжие кудри падали на янтарные глаза и тонкие плечи. Парень чуть темнее, более медный, сестра ближе к солнцу и золоту. Она выросла очень красивой и видной девушкой, на которую засматривались мужчины разного возраста. А он… Он срывал глаза всем дамам. Подающий надежды юрист, как же много вдов просили его о личной консультации, но он держался профессионалом, полностью игнорируя попытки флирта. Его сердце занято настоящей чистой любовью. Милая сестра, напевая, любила собирать полевые цветы дни напролёт. Не раз именно там на неё начиналась охота женихов, что боялись приблизиться к девушке из-за её брата, которого в городке часто сравнивали со злющей сторожевой собакой. Как бы обворожительно он ни вёл себя с дамами, со своим полом был жесток. Каждого неугодно вызывал на дуэль и без раздумий стрелял в руку — метка — укус пса. Все прекрасно знали, что в сердце не выстрелит, но попадёт в ладонь, державшую рукоять. Пуля пройдёт по согнутому указательному пальцу, разрывая кожный покров, словно зубами, и застрянет в суставе, навсегда лишив его возможности двигаться. Тем самым испортит рабочую руку и заставит дважды подумать, перед тем как что-то сказать или сделать. Никому не позволено своими пьяными речами воспевать в пошлостях фигуру сестры. Отец при жизни всегда наказывал ему следить за малышкой. Оберегать её и защищать. А юноше расти настоящим мужчиной способным постоять не только за себя. Помня наставления родителей, он, словно верный пёс, сторожил сестрицу то от купцов, что годились ей в отцы, то от мелких царьков в преклонном возрасте, то от горячих юношей, не способных предложить ничего, кроме неба над головой. Единственное, от чего он никак не мог уберечь сестру — проклятье. Все его старшие братья остатками своими спустились в могилу. В далёком детстве двойнята очень болели. Мама водила их по разным знахарям и ведуньям, но никто ничего не мог поделать с хворью, что ложилась глубокими полумесяцами под глазами. Дочка выглядела как тряпичная кукла, не ела и не пила. Маленькое солнышко теряло свою яркость. Сын становился слабее с каждым днём. Иногда даже терял сознание на несколько часов. Тогда в отчаяние мать пошла к старой ведьме, что посоветовала очень действенный способ вернуть к весёлой жизни малышей. От услышанного кровь свернулась в жилах, но делать было нечего. Мать исчезла под покровом ночи, а вернулась, держа странную жидкость в странном кубке. Она напоила ею детей, и — о, чудо! — мальчишка открыл свои глаза, даже улыбнулся, а девочка, что была чуть сильнее, похорошела на глазах. Волшебство, но какой ценой… Прошли года. Мать раз в месяц уходила и возвращалась с той же жидкостью, давая по ложке уже каждому из своих детей. Но старший быстро определил ведьмовство. В очередной месяц первенец отказался от ложки «снадобья» и пригрозил пожаловаться отцу. Вскоре, через три дня, первый сын пал замертво. Словно кто-то до невозможности острой белоснежной косой одним взмахом перерезал его нить жизни. Был, и нет. Теперь он лежал в своём гробу, охраняемый полуживой матерью. Она рыдала, захлёбываясь в собственных мучениях. Полностью отвергала окружающий мир и причитала о том, как же сильно любила сыночка. Отволочить её от гроба было нереально. Да и отец, отчаянно старавшийся сохранять остатки здравого мышления перед остальными детьми, не трогал любимую. Только изредка навещал её и просил поспать. А она отказывалась, держала руку покойника и целовала синие пальцы, которых, к слову, стало не хватать. Сначала исчез мизинец правой руки. Это очень насторожило отца, но он не придал должного значения — померещилось что ли. Потом пропал указательный и первая фаланга безымянного. Глава семейства приказал немедленно опустить труп под землю, но мать всё не хотела отпускать сына. Она в истерике цеплялась за гроб и кляла всех и вся, лишь бы подольше быть с ним… Муж сжалился над женой, но при условии, что эту ночь дежурить будет сам. Он долго извинялся перед сыном за упущенное время, мелкие ссоры, подзатыльники, но уснул. На утро пальцы на руках были целы. Сторожу даже дышалось легче. Он смог. Его малыш остался цел. Но оглядев его полностью, старик застыл в немом ужасе — кто-то точно разворачивал ему ноги. Приоткрыв белую простынь отец ужаснулся — ни одного. Ни одного пальца не было на ступнях мёртвого парня. Да и сами ноги были искусаны. Слепок зубов не подходил ни под одного зверя. «Человек?» — пронеслось в голове родителя. Дабы избежать невесть чего, глава семейства приказал тут же попрощаться со старшим братом всем и, пока мать была в тяжёлом сне от успокоительных трав, похоронил труп. Скандал гремел в доме ещё неделю. Бедная женщина кричала на любимого и голыми руками рыла землю могилы. Её насильно поили отварами, а она упрямо возвращала их в посудину. Лишь полная луна вернула госпожу в ум. Ночью, когда все спали, а муж нет — она этого не знала — мать ушла из дому. Вернулась и каждому из своих детей принесла странной жидкости из странного кубка. Ещё сонным она по ложке влила в рот, остаток отнесла на могилу и медленно опустошила посудину. Верный муж застыл в немом испуге. Утром словно не было ни похорон, ни истерик: жена готовила голодным детям завтрак. Они с аппетитом все съели, ни разу не кося глаза на опустевшее место слева от отца. На следующее утро место первенца занял второй сын без разрешения. Просто сел. Главу семейства это насторожило, но он предпочёл не трогать семью, что, кажется, справилась с потерей одного из членов. Новая полная луна не позволила мужу сомкнуть глаз. Он притворился крепко спящим, а когда благоверная скрылась в ночи, решил проследить за ней, но её и след простыл на улице. Спрятавшись в комнате детей, он не дыша следил за действиями супруги и тихо давил слёзы — ведьма. Не веря, надеясь на лучшее, он разбудил старшего сына, не дожидаясь утра, но тот не открыл глаза. Отец бил по щёкам, тряс, но мальчик спал очень крепко. Мужчина прижимал к себе кровинку и горько плакал, боясь, что тот умер от рук матери. Но тут яркие голубые глаза распахнулись, словно по щелчку пальцев. — Па-ап? — протянул мальчик, обдавая отца неприятным запахом изо рта. — Что ты делаешь? — Спи, сынок, спи, — начиная креститься, пятился мужчина. Этот запах он ни с чем не перепутает. Утром снова было тихо и мирно. Может, все было сном? Но у малышки, солнышке этого семейства, на пухленькой щёчке было едва заметное пятнышко. Намочив палец слюной, заботливый папа убрал его и лизнул фалангу… — Ведьма! Ты точно ведьма! — начал скандал глава семейства в присутствии малышей. — Я всё знаю! Я вызову святого отца! Дети молили не отдавать мать. Просили не звать инквизиторов. Самому старшему на тот момент было девять. Ему мама как воздух нужна. И муж смиловался, получив с жены обещание не выходить больше ночью… Через год в гробу покоилась второй сын. Какое несчастье — упасть с коня во время учений. Мальчик долго бился в горячке, борясь за жизнь. Он истошно кричал, не приходя в сознание, и умер, полностью лишённый пальцев на ногах. Боясь, участи первенца, отец не допустил жену сторожить тело ночью. Особенно учитывая, что ещё живого парня умудрились обокрасть. А ведь мать его обхаживала вместе с детьми. Те должны были что-то да видеть, но никто ничего не говорил, как бы мужчина ни спрашивал. По приказу главы семьи конечности усопшего были плотно завёрнутые в простыни, даже руки. Мать никто не подпускал к телу, только братьям и сестре было дозволено попрощаться. Так решил отец. Он сидел у гроба и, не моргая, наблюдал за луной, что уносила память о шебутном, неугомонном малыше. Тучи уже развеивались первыми лучами солнца, когда выдохнувшийся отец погрузился в неспокойный сон. Пропали уши. Он не понимал, как нечто тёмное могло сделать такое под утренними лучами солнца. Единственное, что его пугало — это находка. Возле пшеничных светлых локонов увядшего красовался кудрявый рыжий волос. Именно такие у его жены. Золотисто-рыжее локоны, которые она прячет под платком. Старшие дети унаследовали его цвет макушки — пшенично-светлый. А младшие в жену. Их кожа, также и её, боится солнца и быстро покрывается красными пятнами под яркими лучами. В особенно солнечные дни те не выходят из дому без головного убора с широкими полами и полностью прячут кожу под белой плотной тканью. Но боязнь ожогов не отбивает желание резвиться в чистом поле в полдень. Единственная дочь так любит собирать цветы, а мальчуган… Он пристально следит за сестрой не только по просьбе отца. Годы шли. Третий сын слег с тяжёлой хворью. Каждую ночь он кричал, а днём спал. Маму к нему не пускали, так решил сам отец. А вот сестра часто навещала братика. Он вскрикнул очень громко. На шум сбежались все домашние. Мальчик бился в агонии, испуганно глядя на сестру. Она же плакала, роняла слезы на белую ткань и жалась в углу. Отец копошился у больного, пытаясь помочь. Мать, улучив момент, притянула мальчика к груди и сама горько разревелась. Рыжеволосый брат кинулся к сестре. Кутая в объятиях, шептал успокаивающие слова на маленькое ушко. Он так сильно хотел спрятать сестру от всего ужасного мира, что расстегнул пиджак и завёл её тонкие ручки себе за спину. Острые дрожащие плечи укрыл полами пиджака и прижал к себе со всей силы. Раскачивал её и шептал, что любит, что никому не даст в обиду и что обязательно поборет чудовище, пришедшие к братику и напугавшие его солнышко. Старшенький умер спустя пару минут. Стопы без пальцев. Его ноги были покусанны. Щиколотка голая, без кожи. На голень глубокие укусы. Самый большой и свежий — на левом бедре. Мать плотно прикрывала рот, давясь слезами. Отец ревел подбитым зверем, винил во всем жену. Дети жались друг к дружке в углу. — Ведьма! Ты ведьма! — кричал супруг. — Ведьма! Мать убрали из дома сразу после похорон. По-тихому увели, без скандалов и криков. Ещё после первой странной смерти из богатого дома ушла вся прислуга. После второй они сменили место жительства на то, что проще. После третий — переедут. Так решил отец. Собрав все свои пожитки и скоро продав дом, семья скрылась от позора. Поселились они через две деревни, в небольшом городе недалеко от кладбища. На тот момент это было единственное, что они могли себе позволить. Жаркое лето сменилось первой прохладой. Улицы городка украсили ко дню Урожая. Сестре было уже четырнадцать, и на первой осенней ярмарке с ней охотно знакомились особи противоположного пола. Брат же жестоко сбрасывал с хрупких плеч чужие руки. На тот момент он уже был выше её на голову. Жилистый, бледный, но привлекательный. К нему также тянулись девичьи ручки, но ни одну в танце он так и не закружил. Честь сестры важнее пары минут пустых утех… Пришла белоснежная зима. Семья на тот момент немного разжилась. Отец решил поддержать местного гробовщика. Они вместе открыли лавку. Наняли дополнительную пару рук, да и рыжеволосый парень начал там подрабатывать. Он копал могилы, носил доски и занимался самой разной работой. Физический труд сделал из прозрачного аристократа усладу для женских глаз. Широкоплечий, мужественный, юный. Его руки стали грубыми. На ладонях появились первые мозоли, но противоположный пол это не отталкивало, наоборот, привлекало ещё больше. А он смотрел на свои пальцы и боялся прикоснуться к сестре, чтобы не ранить её молочную кожу. Такую нежную, бледную, тонкую. Через неё просвечивали все сосуды. Девочка чахла на глазах. Красота увядала. Волосы теряли свои блеск. Голос охрип и больше не напоминал щебетание райской птички. Руки дрожали, когда пытались подняться с простыни. Даже кружку удержать не могли. Но самым страшным было смотреть в её глаза. Светло-янтарные радужки тускнели, теряли огонь, прощались с жизнью. В них не было ни страха, ни печали, ни желания дышать. Отец боялся. Он очень сильно переживал, что единственная дочь повторит судьбу старших братьев. Глава семьи места себе не находил. Отбивал пороги врачам, знахарям, церкви. Почти настроился на поход к ведьме, как одна старушка предложила ему напоить девушку странным чаем. Стебель травы полностью покрыт длинными острыми колючками, а высохшие бутоны цвета венозной крови отталкивали глаза. Но делать было нечего, необходимо спасти доченьку. Нагрев воды, как велела старушка, отец прямо у кровати больной стал готовить ей настой. Очищая стебель от колючек и прислушиваясь к тяжёлому дыханию девушки, он укололся. Алая капелька выступила на большом пальце, но его это не волновало. Девочка прохрипела… Прошелестела голосом, словно золотая осень листвой. Так тихо, почти незаметно. Но отцу показалось, что она просила пить. Он в секунде набрал чистой священной воды. Очень осторожно, чтобы не сделать больно, приоткрыл раненым большим пальцем маленький рот. Алая капля размазалась по нижней губе. Девочке в щёлочку влили воду. Шершавый язык скользнул по устам и спрятался за зубами. Больше она не проронила ни звука, видимо, уснула. Мужчины вернулись к очистке растения. Вместе с бутонами бросал лекарственное сырье в воду и помешивал его до готовности на маленьком огне. Всю ночь отец и брат по ложке поили родственницу лекарством, а на утро… Тонкая ручка нежно погладила медные кудри. Ему показалось это сном. Ласковый голос, больше похожий на пение райской птицы, произносил его имя. Комната была залита солнцем и теплом, словно цветущая весна резко вытеснила суровую зиму. Она жива, жива. Не сдерживаясь в порыве эмоций, парень схватил лицо сестры и щедро покрыл его поцелуями. Она смеялась так заливисто, была полна энергии и сил. В тот день в их дом пришла радость. Но ровно до дождливого апреля. Отец умер. Просто упал замертво и всё. Это случилось на глазах дочери в обед воскресного дня. Малышка разревелась, стоя на коленях. Или рассмеялась… Сложно было судить. Ей было очень плохо… Не ведая, что делает в горе, она выбросила всю посуду со стола вместе с остатками еды и ароматного чая, что заварила для любимого папочки. Пока гробовщик делал замер, соседки омывали труп, а брат оговаривал будущую службу в церкви, девочка тихо сидела в своей комнате. Светло-янтарные глаза прятались в белоснежной расшитой яркими нитками подушке. Она не скрывала эмоции. И от этого люди быстро покинули их дом, давая детям справиться с потерей наедине. — Я останусь с ним на ночь, — погладив по спине уставшего брата, сказала она и уселась на стульчик возле покойника. — Ты же завтра будешь ему могилу рыть, силы нужны, — нежно надавливая на напряжённую шею, пела милым голоском. Кожа покрылась мурашками от приятных прикосновений. Брату так не хотелось оставлять её здесь. Одну. Светло-янтарные глаза блестели нездоровым состоянием. Полные губы дрожали, как в холодную зиму, но она не ревела и не замёрзла. Мышью сидела у ног покойного отца и поглаживала крепкую спину брата. Заметив, как грудная клетка тяжело поднимается, а дыхание становится всё громче, девушка остановилась. Кивком указала на дверь и убрала руки на колени. Передник сжался в кулачках. Глубоко вздохнув и тряхнув головой, мальчишка встал. Он окинул взглядом дрожащую фигурку сестры и хотел было погладить по плечу или обнять, но передумал, скривив губы. «Видимо, ей надо дать время попрощаться одной. Пусть будет, как она хочет, сейчас необходимо отдохнуть», — уговаривал он себя, покидая комнату со странной нарастающей тревогой внутри. Сон всё не шёл. Парень ворочился в кровати, подминая под себя одеяло. На ум приходили картинки, как неизвестное зло приходит кусать труп отца и разом разрывает могучими пастями кожу любимой сестры. Перед глазами вставали воспоминания с их детства: как уводили тихо плачущую маму, как хоронили искусанного брата, что точно видел чудовище, как плакала двойняшка, прижимаясь к нему всем своим тельцем. Она была такой маленькой и тонкой, так дрожала и виновато хлопала глазками, словно должна была победить зло. Но разве нежный цветочек способен справиться с чудовищем? Нет. Монстрам противостоят сильные и храбрые рыцари. Отважные воины, герои. Он хотел быть для неё именно этим храбрым рыцарем. Но что мог сделать тринадцатилетний мальчишка? Успокаивать, кутая в объятиях, да и только. Тогда было так хорошо. Так тепло на душе, спокойно… Во рту пересохло от мысли, что он может потерять её. Нежную, дорогую сердцу, милую девушку, совсем юную, любимую. До одури, до греха любимую. Запретно… Запретно желанную! Сколько раз он не гнал от себя запрещённые мысли, они нагло врывались в его сознания. Вставали яркими картинками во снах и отзывались реакцией тела. Мокрое утро приходило к нему слишком часто, а виновница его и не подозревала. Она мило улыбалась, убирая золотистые кудри под белоснежный платочек, и приглашала к столу. Поглаживала плечо, когда парню было особенно тяжело, или расчёсывала волосы — брат плохо следил за своей шевелюрой. Он часто просил сестру помыть ему голову, спину… Она хихикала и, если была в хорошем расположении духа, велась на просьбы. Он обожал такие купания, пусть и наглая фантазия опошляла любое прикосновение тонких бледных пальчиков к натянутым от напряжения мышцам. Сидеть спокойно в горячей воде, что только сильнее распыляла желание, он не мог, и то и дело брызгался на девушку, невольно целясь в манящее прикрытое тканью декольте. Она смеялась, сравнивая его с непослушным псом и грозилась посадить на цепь, чтобы спокойно вымыть. А он был и не против. Он давно уже сидел у её ног с ошейником или нет. И только боялся, чтобы цепи самообладания не сорвались к чертям собачим. В последнее время держать демонов под замками становилось всё тяжелее. А после болезни сестры, когда ему приходилось омывать её ноги от месячной порции крови, подниматься мокрым полотенцем к самому сокровенному месту и проходиться по нему дрожащими пальцами, и вовсе невыносимо. — Нет! — вскочил парень с кровати и решительно направился к сестре. Он её не потеряет. Не даст ни одному чудовищу к ней прикоснуться! У самой двери он притих. Светло-карие глаза расширились в испуге. Что-то в той комнате шебуршало и чавкало. Стало страшно. Липкий, первобытный страх сковал молодое тело. Он медленно вытягивал воздух с лёгких и кружил голову. Колени подкосились, и первым порывом было бежать. Бежать, куда глаза глядят. Храбрости как и не было. Она улетучилась, как семена одуванчика, гонимые ветром в поле. В поле, где кто-то так любит собирать цветы и убегать от догоняющего, заключающего в объятия брата… Она там одна — солнце его жизни. Он обещал матери беречь её, он клялся отцу защищать её, он дал слово ей, что чудовище её не тронет. Вооружившись первым, что попало под руки, мальчишка с криком вбежал в комнату. Одетое в белое одеяние нечто сидело сверху на отце. Оно медленно обернулось и уставилось округлёнными глазами на потревожившего пир. Рукоять топора выскользнула с рук. Ноги подкосились, и мальчишка упал на колени. Ладони накрыли перекошенное лицо. Крик страшный гортанный разошёлся по всей комнате. Он прогремел громом немыслимой боли. Горечь отозвалась жалобными нотами в первых хрипах и выступила слезинками. Бисеринки солёной воды срывались с рыжих ресниц и разбивались о грубые мозолистые пальцы. Крепкое, выносливое тело содрогалось в переизбытке эмоций. Парень кричал, ревел, зверел. От стен комнаты отражалось эхо душераздирающей боли. Её удушливый аромат травил собой каждую клеточку живого организма. Он заменял собой воздух в лёгких и углекислый газ в крови. Парень стал сосудом боли, её смыслом, ней. Вой плавно перешёл в плач, жалостный и тихий. Он побитым псом скулил, забившись в угол комнаты… Скулил и смотрел на гроб своего отца, не веря в живую картинку. — Ты чего орёшь? — дожёвывая нос, спросила сестра. Она облокотилась на гроб и заинтересованным взглядом скользила по лакомству. — Т-ты… эт-то всё т-ты… — заикаясь, собирал в кучу мысли ошарашенный брат. — Ты их?.. — Если не ем, плохо мне, — призналась сестричка, отводя глаза в сторону, словно ей стыдно было. — Мама нас с детства своей кровью поила. Я привыкла. Потом она перестала из-за старшего. Он грозился её сдать церкви. Вот дурак неотёсанный. А когда увидела, как я откусываю ему палец, передумала. Но отец… Он никогда её не понимал… — А зачем?.. — перебил парень, вернув подобие дара речи. — Зачем ты их… — не мог сказать «ела», — братьев наших. В рыжеволосой голове не укладывалось, что такое возможно. Его сестричка, его любимая, нежная, милая девочка сидела на покойнике. Тонкая, любившая цветы ела братьев. Ласковая, воспитанная, неземная поедала отца, словно изголодавшееся чудовище из самых тёмных глубин Ада. — Я сошёл с ума. Это всё сон, — шептал он, не поднимаясь с колен. — Это всё просто кошмар. Парень бился головой об пол до кровавой раны. Он всё причитал что-то и кусал губы, не обращая на металлический вкус во рту. Молился, ползая на коленях по комнате. Крестил каждый угол и снова взывал к Богу. Эмбрионом сворачивался на голых досках и рвал волосы. Он скулил раненным зверем, жестоко побитой собакой… Пот лился градом со лба. Тело пробивало крупной дрожью, словно через него пропускали разряды электричества. Собственная кожа душила. Хотелось выбраться из неё и спокойно вобрать воздух на полные лёгкие. Короткие ногти с остервенением впивались в крепкую грудь. Руки двигались хаотично, отчего вся грудная клетка украсилась бороздами безумства. Широкие красные полоски набухали, некоторые дополнялись тонкой алой ниточкой, что быстро переходила в ручеёк. Капиллярная кровь забивалась под сорванные ногти, впитывалась в хлопковую ткань, размазалась по мышцам. Воздуха катастрофически не хватало. Его мутило. Тошнота поднималась выше к горлу, которое он также безжалостно пытался разорвать собственными руками. Со стороны братец и был похож на душевнобольного зверя, мечущегося в клетке реальности. Мерзкое хлюпанье отрезвило его. Вернуло к страшной действительности, напомнив, что это не сон. Его маленькая девочка, его солнышко, ангелочек вгрызалась в глотку отцу сопровождаемая отвратительными звуками. Она выдавливала из застывших вен комочки крови и дольно глотала их, прикрыв глаза в блаженстве. Тело дрожало от возбуждения и предвкушения продолжения пира. Рот, пальцы, одежда — всё было испачканное кровью. Малышка улыбалась, облизываясь. Она обсасывала кончик пальцев, сгребала остатки комочков с подбородка и отправляла в вонючий рот. Довольный смех вырывался из груди. Зловещей аурой окутывало комнатку, в которой пахло смертью и сумасшествием. Сестра билась в эйфории. Утопала в гастрономическом оргазме и, казалось, действительно могла кончить в самозабвении. Белоснежные зубы вгрызлись в щёку, смачно оттягивая ткань от челюсти. Противное чавканье резало слуг. Рот, полный пищи, улыбался. Красные слюни стекали на подборок и капали на запачканное платье. Она вытерлась рукавом, точно позабыв этикет за столом, которому так строго обучала мать, и также строго придерживался отец. Отец. Брата вырвало себе под ноги. Потом снова и снова. Он не мог смотреть, как нежнейшее существо на земле с алчностью присущей демонам пожирает человеческую плоть… Перед глазами всё потемнело, а в голове продолжали кружится обрывки кошмарного сна. Утром милейшая сестра принесла братику воды. Тот отключился прямо на полу возле своей блевотины, которую тщательно пытались убрать, но не полностью. Девушка ласково улыбалась с сочувствием, словно принесла ему попить после весёлой ночи с ребятами. Её лицо было чистым и свежим, волосы убраны в сложную причёску с блестящей заколкой. Глаза горели жизнью, словно никто не умирал, словно вчера всё было обычным ночным кошмаром, развеивавшимся поутру. Тонкие пальчики погладили медные кудри. Она коснулась губами холодного лба и снова пригладила растрепавшиеся волосы. В порыве парень притянул девушку к себе, прижал со всей силы. Зарылся носом в волосы и задышал на всю мощь лёгких. Локоны пахли полевыми цветами и мёдом. Весь дом пах и благоухал. Может, это сон? Был всего лишь плохой сон. Кошмар, что исчез с первыми лучами тёплого апрельского солнца. — Я приготовила поесть. На завтрак мясо, — улыбнулась девушка, поглаживая медные кудри. Осторожно высвободившись из крепких объятий, она указала рукой на убранный стол. Овощи с большими кусками мяса ждали на тарелках, когда же их отведают. Парень сглотнул подступающую слюну и на миг повернулся к гробу отца. Он был пуст. Мальчишка вскочил на ноги. Пошастал рукой по белой простыни, словно это помогло бы найти труп человека. Посмотрел под лавкой, в каждом углу дома. Чуть было не проверил каждую щель, но в глаза бросались только грязная разделочная доска для мяса и большие ножи. Ошарашенный догадкой упал наземь. Он истерично спрашивал у сестры, где их папа, отгоняя страшные мысли. Вчерашние картинки не были сном? Нет. Нет. Нет. Желудок вывернулся на изнанку. Голова закружилась. Мир встал с ног на голову и обратно. Схватив сестру, он яростно повторил вопрос. Но она хлопала длинными белыми ресницами и пыталась вывернуть тонкие запястья из широких мозолистых ладоней, что кандалами сковали ей руки. — Попробуй, — кивнула она на стол, — тебе понравится. Парня снова стошнило. Он упал побитым псом под стол и, схватившись за живот, жалобно заскулил. Слабый мальчишка ронял слёзы и бился в истерике. Хитринка вспыхнула в глазах сестры местью. Схватив большой поджаренный кусок самой мякоти, она стала пихать его в рот брату, уговаривая отведать. — Ешь, милый братец, ешь! — сунула под нос и мысленно мстила за каждое касание его рук. Ей до чёртиков не нравились его прикосновения, после которых хотелось вымыться с пристрастьем. А он всё гладил её по голове, спине, плечам. Трогал своими дрожащими, шершавыми, мозолистыми руками и мило улыбался. Знал бы он, как ей мерзко было прикасаться к его волосам, точно так же воротило, как и его от завтрака. — Дурак! Мне больше достанется! Людям сказали, что ночью труп отца растерзал голодный огромный пёс, возможно волк. На самом деле сестра засолила мясо, приговаривая, почему такая светлая мысль не пришла ей в голову раньше. На улице сестрица демонстрировала глубокий траур, дома порхала, словно бабочка. Через две недели девушка сняла с себя чёрные ткани и лучезарно улыбалась на улицах города. Она собирала на себе голодные взгляды мужчин и завистливые барышень. Только при виде брата отводила глаза. Парень продолжал работать у гробовщика, но давалось ему это с трудом. Старик винил во всем смерть родственника, он же не знал, что с тех пор за их обеденным столом всегда была солённая мертвечина. Но лакомилась ею только девушка. Брат не мог. Он вообще перестал есть. Исхудал, осунулся. Жизнь с каждым днём уходила. Покидала его ранее сильное тело. Сестра все негодовала. Просила поесть вместе с ней. Но тот упрямо отказывался. Мотал головой. А однажды, когда малышка была слишком настырна, оттолкнул от себя. Да так сильно, что та влетела спиной в шкаф. Больно ударилась и застонала. Очнувшись, он подлетел к ней и стал поглаживать спину и ушибленное плечо. Через ткань он чувствовал её мягкую кожу, но боролся с нарастающим чувством внутри. Он не раз ловил себя на постыдной мысли, что вилась вокруг фигуры сестры. Брат резко выдохнул и вышел на улицу. Ему необходимо остыть. На улице был тёплый май, и вода в реке не должна быть ледяной. В дом он вернулся мокрым и голодным. Собрал овощи и спокойно поел в одиночестве. Наступило жаркое лето. Девушка становилась ещё прекраснее и откровеннее, а бороться с желаниями, тянущими внизу живота, брату было всё труднее. Но он старался. Сжимал зубы. Бился головой об стенку, но старался. Искал дополнительный заработок и выматывал себя работой, что сил хватало только, чтобы дойти до кровати. Девушки вились возле него, но ни одна не разжигала желание. Каждая из них пыталась добиться его внимания разными способами: кто кормил вкусной едой, кто рубашку зашивал, а кто нагло поглаживал причинное место, что слабо отзывалось. Последних он быстро спускал на землю, а первыми двумя откровенно пользовался. Верно его сердце до одури. Праздник Урожая собирал всю молодёжь. Только сестрица была в плохом настроении. Остатки отца она доела месяц назад и с тех пор постоянно ворчала и жаловалась. На празднике её часто приглашали потанцевать или прогуляться, но она отказывалась, ссылаясь на слабость, головную боль и просто отсутствие чувства праздника. Зато брат наслаждался обществом портных и поварих. Он прекрасно понимал, что если не будет с ними учтив и весел, завтра никто не принесёт ему кувшин молока или свежий пирожок. Он танцевал с ними за еду, как собачка. И его тошнило от этого, но по-другому он не мог. Все блюда сестрицы убивали аппетит, а есть хотелось. Поймав улыбку дочери пекаря, брат пустился с ней в пляс вокруг большого костра. Мысленно он уж жевал вкусные свежие булочки и запивал их парным молоком. Поняв, что брат не следит за ней, девушка быстро согласилась на прогулку с одним пухлым сыном купца. И если мысли парня местами были неприличными, то в её золотой голове они вовсе были вон выходящими за рамки морали. Пара неспешно прошла мимо костра, отошла от гуляющих на празднике. Также неторопливо, боясь спугнуть девушку, сын купца повёл их к кромке леса. По тропинке свернул за дуб и мило заулыбался. В тени деревьев наглец хотел сорвать поцелуй. Он прижал девушку всем своим рыхлым весом к стволу. Она зачаровано подняла светло-янтарные глаза, что странно блеснули под луной. Сын купца навалился на неё и вытянул губы. Он был уверен, что птичка попалась в клетку, и он наиграется ею вдоволь. Но не успел ничего сделать, как закричал. Девушка невинно посмотрела на него и потянулась снова. Он же, прижав руку к нижней губе, верещал, что его укусили. Больно, до крови. Крик собирал зевак. А девушку стошнило прямо на ноги кавалера, что подлило ещё больше возмущения в его визг. Брат, не найдя глазами своё солнышко, рванул на звук. Он, быстро расталкивая всех, пробирался к середине. Увидев сестру в слезах, парень с пеной во рту кинулся на орущего ухажёра. Одним ударом помощник гробовщика повалил рыхлое тело и принялся месить лицо ударами. Его еле оттащили. Он избивал пухлого с остервенением, присущем бешеной собаке. Правда и сам пропустил удар в нос. Алая кровь ровными струйками стекала с ноздрей. От одного вида сестра затряслась. Она вспотела, дрожала и нервно грызла нижнюю губу. Без слов девушка потащила родственника домой, судорожно соображая, как уговорить его, как попросить у него пару капель его дурманящей, вкусно пахнущей крови… — Зачем ты пошла с ним в лес? — грымнул брат, как только они оказались дома. — Ты знала, что он мог с тобой сделать? — Я его укусила, — призналась девушка, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Зачем? — озверел парень и принялся искать, чем ему вытереть лицо. — Я хочу твоей крови! — словно не слыша вопроса, отвечала она. — Дай мне её, — упала на колени перед братом. Она вцепилась в штаны и послушной ласковой кошечкой потёрлась щекой об штанину. — Пожалуйста, — протянула, судорожно хватаясь за ткань, поднимаясь выше. Острый подбородок застыл чуть ниже пояса. Там, где желание собиралось жарким комом. Её пухлые губы молили, глаза просили, а руки дрожали, сминая рубашку. Он рухнул на лавку, ладонью накрыв лицо. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Мысли лихорадочно метались в голове, сталкивались и разбивались. На лбу выступили первые капли пота, а желудок предательски сворачивался. Подняв усталый взгляд на потолок, парень глубоко задышал, надеясь подавить рвотные позывы. Она хочет его крови… А девушка так же на коленях, сложа руки в молитве, приблизилась к нему. Она нежной любовницей вилась вокруг брата. Гладила по плечам держащими пальцами, зарывалась в грязные кудри, направляла взгляд на себя. — Прошу, позволь, — просила она голосом, выворачивающим душу. Щенячье глазки смотрели в саму душу, молили. Он смотрел на её красивое лицо, как заворожённый, и ничего не говорил. Она приближалась к нему. Широко открытые глаза, затуманенные желанием, закусанная нижняя губа. Тёплые тонкие ладони легли на щёки. Горячий язык скользнул под носом. Она блаженно замычала. Задрожала всем телом и снова лизнула брата. Девушка так сладко стонала от наслаждения, что вожделение новой волной поднималось ниже пояса. Сестра жадно слизывала все следы крови, не боясь задеть его губы. А они горели… Горели желанием поцеловать её. — Позволь и мне, — прошептал брат, прежде чем переступить черту навсегда. Затуманенный любовью рассудок покинул горячее молодое тело. Он жадно набросился на девичьи губы, что явно не ожидали такого напора. Девушка попыталась его оттолкнуть, но тщетно. Крепкие мужские руки только сильнее вдавили её в себя. Широкая ладонь разместилась на затылке, пресекая попытки отвертеться. Язык, скользнув меж устами, властно исследовал маленький ротик. Даже вкус собственной крови не отрезвлял, наоборот, будоражил, подталкивал согрешить. Даже когда она больно укусила за нижнюю губу, он не оторвался, лишь сильнее, до хруста костей обнял её. Даже когда услышал робкое, приглушённое «пожалуйста», всё равно не остановился, а лишь утонул в безумных ласках, изучающих тонкую фигурку. Брат боялся, что стоит только разомкнуть руки, как его лучик солнца исчезнет навсегда. Развеется обманчивым миражом желанной воды в пустыне, и будет он жаждущим доживать свой век. Мир затянется кромешной тьмой, из которой не выбраться. А одиночество посадить на цепь, как провинившегося пса. Но воздуха в лёгких перестало хватать. Они нещадно жгли, моля о кислороде, а сестра продолжала брыкаться, словно сражалась за свою жизнь с монстром. — Я тебе кровь, ты мне себя! — грубо сказал прямо в глаза парень и снова припал к опухшим губам. Они целовались долго. Словно взвешивали все «за» и «против». В ту ночь брат лёг спать в кровать сестры и больше никогда не отказывал себе в желании взять её, когда хотел и как хотел. Один порез первой фаланги пальца, и она на всё согласна… Времена года меняли себя чередой событий. Ласки становились требовательнее. Укусы больнее, но тщательно скрытые. Дело, начатое покойным отцом и гробовщиком, приносило достаточно денег, чтобы больше не копать землю. Молодой человек стал учить профессию юриста и продолжал отбивать желание у кавалеров. Только он за порог дома, как к юной невесте выстраивалась очередь. Сестра выросла на удивление красивой. Нереальной, колдовской красоты она была. В неё влюблялись молодые и старые, женатые и холостые. Они носили дорогие ткани, дарили шикарные подарки, украшения, платки, шкатулки. Брат всех женишков браковал — не желал делиться. Особо настырных вызывал на дуэль и кусал пулей. Так длилось до одного жаркого июльского дня. Летнее платье с лёгкой ткани еле прикрывало стройное тело, что только что вышло на берег. В такую жару много девушек и парней отправлялись к реке поплескаться в воде. Золотое солнышко, помня о возможной жестокости ревнивого брата, отошло подальше от кавалеров и девиц, что могли заметить следы на белоснежной коже. Он часто любил кусать её в ответ, оставлять синяки от пальцев и губ, где никто их не должен видеть кроме него. Для всех остальных они должны оставаться приличной семьёй. Выкрутив мокрые волосы, девушка принялась искать верхнюю юбку. Ткань ей протянул немолодой священник, что тоже любил плескаться в воде подальше от остальных. — Благодарю, — робко ответила девушка и потянулась за юбкой, но мужчина резво убрал её за спину. — Поцелуй — отдам, — не веря сам себе, сказал он. — Грех! — парировала сестра и сделала маленький шаг назад. Тучный мужчина, не знавший ласки женщины до этого, почувствовал себя настоящим охотником. Он медленно сделал шаг вперёд, который девушка тут же отзеркалила. Смелость взбурлила в крови служителя. Мерзкая улыбка украсила безобразное лицо. Липкий, плотоядный взгляд скользнул пошлым интересом по босым ступням вверх к прилипшей ткани на коленях. Затем, облизав нижнюю губу, он поднялся выше к узкой талии, что демонстрировал ему порыв ветра. Очертание груди с горошинами замёрзших вздыбленных сосков отозвались покалыванием в области паха, зудом, который хотелось немедленно успокоить, чего бы это ни стоило. — Ну же, один раз — не грех, — елейным голосом протянул он. — Придёшь на исповедь ко мне потом, — договаривая, он сделал широкий шаг в сторону испуганной девушки. Сестра быстро сорвалась с места, подняв руками нижнее лёгкое платье, чтобы быстрее убежать. Она гналась по полю со скоростью ветра, как ей казалось. Добежав до дома, она тяжело дышала, но темп не сбавляла. Сердце выпрыгивало из груди, билось где-то в горле, нагнетая тошноту. Желудок сворачивало от одной мысли, что, если он бы её догнал. Прислонившись спиной к запертой изнутри двери, девушка медленно сползла на пол, начиная дрожать. Брат, вышедший из своей комнаты, широко открытыми глазами осмотрел любимую. Раскрасневшаяся, напуганная, с растрёпанными волосами и полуголая. Вопросы сами собой срывались с уст, а ответы поднимали волну слепой ярости. Никому не позволено обижать сестру. Разъярённый цепной пёс широким тяжёлым шагом вошёл в церковь. Он вызвал главного и с присущей ему вспыльчивой манерой спросил о происшествии, но тучный мужчина всё отрицал. Наоборот, это он, бедненький, отбивался от несдержанной особы, что таким дьявольским образом просила отпустить ей грехи. Она соблазняла его как чертовка и заслуживает проверки на ведьмовство. — Она не ведьма! — кричал брат, задыхаясь от безысходности. — Не ведьма! — в его глазах отражалась мольба о помощи. — Она не ведьма! Но его никто не слышал. Ряды оскорблённых ими мужчин свидетельствовали на суде не в их пользу. Они в красках рассказывали, как девушка выманивала у них подарки, строила глазки, флиртовала и намекала на уединение. Сын купца и вовсе перекрутил историю в лесу, в которой именно она его прижала к стволу дерева и набросилась голодной мартовской кошкой на губы. Да и находились женщины, наивно полагающие, что, если убрать сестру, молодой человек станет искать утешение у них под юбкой. Не жалея слов, они описывали, как чудно собирала цветы в поле девушка, полностью прикрывшись от солнца. И не забыли упомянуть, что она никогда не купалась с ними в реке, только одна — точно ведьма. С пеной изо рта брат лаял, что все они врут. Но свидетелей было много, и все твердили одно и то же. Рыжеволосое создание просило, молило её отпустить, но кто стал слушать красивую юную девушку. — Сжечь на костре! Брат упал на колени прямо посреди зала суда. Гул в голове превратился в один назойливый писк. Тело не слушалось. Хотелось кричать и рвать всех и вся. Он не может лишиться её. Не может и точка. Но стража, уводящая девушку в камеру, говорила об обратном. Люди, что смеялись с него или сочувствовали, доказывали, что реальность — не сон. Уже завтра любимой не станет. Дым унесёт её душу, а он… — Дайте попрощаться, — стоя на коленях, обратился он к главному судье, дочь которого давно была влюблена в парня. — Ей нравятся красные розы, — глядя в пространство ответил мужчина. И пусть связываться с родственником ведьмы не хотелось, видеть страдания родной кровушки по нему было невыносимо для отцовского сердца. Он обязательно решит эту проблему, но через недельку, когда дочь сама попросит избавить её от насточертевшей игрушки. А сейчас пусть простится с сестрой. Жаль такую красавицу скармливать загробным волкам… Сырая камера пахла помоями и экскрементами. Девушка жалась к решётке и плакала. Горькие слёзы уносили счастливые воспоминания: тёплый шёпот летнего ветра, прохладу речной воды, ласковые руки матери и нежный взгляд отца. Пленница вытерла рукой мокрою щёку и громко шмыгнула носом. Сколько не плачь, горю не поможешь. Никто ей не поможет. Вдали коридора послышались шаги. Она была уверенна в галлюцинации, он не мог прийти к ней. Его бы не пустили. Высокая тень остановилась совсем рядом. Присев на корточки, брат иглой поддел кожу на пальце и протянул ей. — Пей, моя любимая, пей, — погладил по золотистым кудрям припавшую к желанной влаге и закрыл глаза. Он целовал её губы через решётку, снова и снова ранил свою руку, лишь бы она в последний раз могла почувствовать себя счастливой. Луна ярким жёлтым диском освещала город. Жители уже давно спали, только стража неугомонно стаскивала брёвна на центральную площадь. Завтра такая потеха народу будет, надо потрудиться. — Это я убила старшего брата, — пискнула сестра в темноте камеры. Прижатое к каменной стене тело напряглось от слов откровения и было готово к чему угодно. Таить секрет в себе не за чем, он должен знать, как всё случилось. Тёплая рука брата сильнее сжала её тонкую кисть, не отпустила. — Я услышала, как он пригрозил маме сдать её, и убила. Заварила чай, напоила. Он умер, как и обещала старуха. Прости. — Это всё в прошлом, — сухо ответил брат, почувствовав, как кольнуло его сердце от признания. В детстве он был уверен, что за ним пришло чудовище, а сейчас… Чудовище оказалось живым человеком. — И среднего тоже я, — схватилась за ускользающие пальцы девушка и сжала их, что есть сил. Кулаки сжались до побледневших костяшек и разжались с тяжёлым выдохом. Сердце заколотилось в желудке, с каждым ударом уходя всё ниже. Мысли в голове были подобны сонным мухам. Каждая начинала полёт и падала, ломая крылья о правду. Но она же не могла. Не могла же… она. Шум кожи о камень пробился слабым звуком через вакуум, касаясь уха. Девушка поджала к груди колени и опустила на них предплечья. Гладкий лоб потёрся о бледную кожу с парой синяков. Грязные золотые волосы паутиной легли на острые плечи. Она шмыгнула носом, явно выравнивала голос перед продолжением предсмертной исповеди. — Я напоила его лошадь. Знала, что он плох в седле. Надеялась, что не убьётся, и я смогу… Смогу… — Что сможешь? — галькой перекатился поникший голос брата. Перед светло-карими глазами, как и у среднего брата, пронеслась гнедая лошадь, встала на дыбы, а дальше крик, вопли матери и мерзкий смех, который тогда казался истерикой боли и скорби за десятилетним мальчиком. — Прости… Девушка стёрла слезу и подняла голову к луне. Смотрела на неё и хмурила бровки. Размышляла, продолжать ли ей. Это чистосердечное признание — чистейшее издевательство над братом, но лучше ему знать правду, кого он любил всю жизнь. Парень сидел к ней спиной, и пусть она не видела его лицо, была уверенна — он расстроен и ему очень больно. Сдерживает слёзы и хмурится, а ещё его тошнит… — Третьего, — запнулась она, услышав резкий вдох и дождавшись выдоха, продолжила: — тоже. Я хотела, жаждала крови, но не знала, где её взять. Мама не хотела давать свою, и тогда… — снова глубокий вдох сквозь стиснутые до трещин зубы и такой же медленный выдох. — Прости… Он молчал. Даже не шелохнулся, когда сестра опустила свою ладонь на широкое плечо и погладила его. Вобрал зловонного воздуха побольше и продолжал молчать. Дохлые мухи в голове больше не пытались жужжать. Их размозжённые тельца тонким мерзким слоем лежали поверх памяти, отравляя каждое воспоминание о ней. — Я ела его ещё живым. Тёпленьким, — громко сглотнула она подступившую слюну. Брат дёрнулся как ошпаренный. Но не ушёл, не смог пошевелиться. — Прости. Мне следовало сдержаться… — она прислонилась к нему спиной через решётку и затылком почесалась о его взлохмаченный хвост. — Отца… — её перебил внутренний гул чувств, что передавался ей спиной. — Прости. — Вот у них и попросишь прощения, — сухо сказал брат, еле поднимаясь на ватных ногах. Он не был готов к правде. Хоть и долю благодарности за слова сестры почувствовал. Пошатываясь, он вышел на улицу и был готов выть на полную луну, но вместо этого горько заплакал. Он рвал на себе одежду, царапал кожу и кричал, срывая голос. Он её так любил, так любил… Так хотел уберечь от монстра. А Она… Чудовище. Ему необходимо переварить дохлых мух в своей голове и смириться с потерей любимой. Не ведая куда, брат брёл по улице, дорожке, тропинке, уходя всё дальше от городка. Колени подкосились на рассвете, и парень упал лицом вниз. То ли от удара, то ли от пережитых эмоций он отключился. Сознание рисовало любимую улыбку, что расцветала, когда она была сверху. В ушах стоял сладкий стон, предвкушающий жаркую развязку, когда она ускоряла ритм и упиралась ладошками в его каменную грудь. Кожа горела от прикосновений сестрицы и таяла от её окровавленных его кровью губ… Нет. Кожа на груди покрывалась яркими красными пятнами под лучами палящего летнего солнца. В бреду он перевернулся на спину и сейчас лежал посреди поля в рваной рубахе. Грязный и побитый на вид. Перед глазами стоял образ любимого чудовища, как она пожирала отца… Брат зарычал сорванным голосом и побежал. В полдень её сожгут как ведьму. Он должен успеть… Пламя пожирало сухое дерево. Брёвна противно потрескивали, а жар от костра пёк щёки. Она кричала. Кричала, молила и ревела из последних сил. Её голос разносился по всей округе, собирая зевак с полей на площадь. Дым на удивление шёл на зрителей, гонимый жестоким ветром. И откуда он, такой неуправляемый, взялся? Стихия словно играла с нервами девушки, всё никак не подпускала к ней огонь, гоняя языки пламени по кругу, но не в центр. Копна медных грязных волос показалась на горизонте, когда голос осип от криков. От увиденного сердце разрывалось на груди. В голове набатом звучал один и тот же вопрос. Он не мог отпустить её без ответа. Подойдя вплотную к костру, игнорируя крики зрителей, светло-карие глаза с тоской и болью посмотрели в янтарные. Как по волшебству пламя расступилось перед ним, и парень, не колеблясь, шагнул к ней ближе. — А меня бы ты? — опустил он очи, собираясь с духом. — Если бы я не предложил бы тебе сам, ты меня бы… — Съела, — нежно, без тени вранья или безумства, уверенно, как жаждущий просит воды, она ответила, глядя прямо в глаза, что отдалялись с каждой секундой. Он упал на колени перед ней, опустив руки. Макушкой уперся в колено и потёрся о него, словно щенок выпрашивал ласки. Огромные глаза полные боли и любви посмотрели снизу вверх и столкнулись с закусанной нижней губой. В светло-янтарных глазах читалось возбуждение от мысли о него вкусной плоти. Пусть он сам предлагал ей свою кровь тысячу раз, пусть разрешал кусать, как ей вздумается, откусить от него хоть кусочек мяса ей не удавалось никогда. И раз он завёл эту тему, то да — она съела бы его с удовольствием и неприятным чавканьем, засолила, закоптила, засушила смачные кусочки и даже кости варила бы. Все же последний родственник… — Прости, — шевельнула она губами, перед душераздирающим криком, ведь пламя, будто ожило, коснулась спины широкой лентой. Ветер погнал языки оранжево-красной стихии на хрупкую фигурку девушки. Она закричала так истошно, так бешено, так душераздирающе, точно тысяча голодных сук разом укусили её, выдирая мясо. В воздухе что-то блеснуло, видимо в глаз попал последний солнечный лучик. — Я люблю тебя, — прошептал парень и крепко прижался к привязанным ногам, которые почему-то огонь не трогал. Он целовал их и скулил выброшенным на помойку старым псом. Не шелохнулся, когда острое лезвие стихии лизнуло его босую ногу, и не отдалился, когда пламя завладело юбкой сестры. — Я люблю тебя. И без тебя нет… Он хотел сказать «жизни», но не успел. Весь мир замер. Пропало всё: крики зрителей, что вещали о ведьмовстве и глупости; запах горелой плоти, от которого некоторых выворачивало наизнанку прямо в толпе на площади; жар огня, что алчным демоном пожирал дерево и, кажется, сознания брата и сестры. — Он остался ей верным до конца, — прошелестел незнакомый голос. Его обладательница говорила тихо, уверенно, с долей восхищения. Тёмный плащ играл огненными бликами на чешуе и полностью скрывал её лицо под капюшоном. Руки, спрятанные в высоких перчатках, покоились в мирной позе. Она была повёрнута к своему собеседнику, одетому в плащ цвета тьмы, и испытывающе смотрела. — Если хочешь, можешь служить мне. Будешь видеть жизнь и отбирать её, когда придёт время. Греться под лучами солнца или прятаться под луной. Тебя научат, расскажут… — протянул косу Смерть парню, оторвавшись от собеседницы. — Соглашайся! Пустые глазницы, скрытые под тканью, приобрели светло-карие радужки. Спустя мгновения на парня смотрела мать, потом отец, потом снова мать. — У тебя её глаза… И его… — сменил облик на второго сына в семействе владелец душ и по-доброму улыбнулся. — Почему не она? — словно сквозь туман в голове, спросил брат, не отрывая руки от тела сестры. — Ты Смерть, так ведь? — получив кивок в ответ, он продолжил. — Я никого не убил за всю свою жизнь, а она… Лучше предложи ей греться под солнцем… — Она не подходит, — вклинилась в разговор статная девушка с длинными коричневыми волосами. В её руках блеснула похожая коса. Она замахнулась и затормозила у самой шеи безвольно болтающейся на верёвке золотоволосой куклы. — Нет! — крикнул брат и голыми руками вцепился в лезвие. Сжал его до выступившей крови. Он чувствовал, как режутся сухожилья, как уходит сила, как боль кусает злой собакой, но продолжал удержать косу. Он же сражался за жизнь любимой. Секунда, и оружие Слуги Смерти растворилось в воздухе. По инерции парень завалился вперёд и упал у ног незнакомки. Он сжал руки в кулак и прижал их к животу. Они нестерпимо болели и жгли. Кое-как поднявшись на ноги, парень прижался спиной к сестре. Он защитит её тело, чего бы это ему ни стоило. Он любит и будет всегда с ней. — Что и требовалось доказать, — перевела дивный цвет глаз обладательница косы с парня на Смерть и вернулась назад. — Бери его дар и умирай вечность, верный Пёс, — прошептала она и нежно прикоснулась к челу девушки черным пальцем с длинным закрученным когтём. Она затряслась, извернулась и резко распахнула глаза. Светло-янтарный глаза напоминали две искры, готовые разжечь любое пламя. Они лихорадочно осмотрелись, на миг застыв на белоснежной тени, мелькнувшей в толпе недвижимых зевак, и уставились на перекошенное лицо родственника. — Даже после смерти ты! — закричала сестра, глядя, как сползает к её ногам парень. Он целовал их и прижимался, а она старалась оттолкнуть его подальше, но верёвки мешали. — Отстань от меня, — зашипела она, точно исчадие Ада. Красивое лицо исказилось маской демона. В глазах читалось отвращение и ненависть, способная неконтролируемой стихией сожрать её с потрохами. Ноги топтали пепел под собой, намереваясь согнать брата, как назойливого жука с юбки, но тот держался крепко, не переставая шептать бред, как он испугался, как он боялся её потерять, как он, как он, как он. — Бесишь! — дёрнулась всем телом сестра и протянула: — Фу-у! Отстань! Уйди с глаз моих! Не трогай! Не трогай меня! Нет! Он поднял руку и, смотря прямо в озверевшие от ненависти и безумства, любимые очи, сказал: — Кусай… Сестра, не раздумывая, кинулась на угощение, словно тысячу лет была голодавшей и сейчас ей предложили самое вкусное лакомство на свете. Жидка слюна вмиг наполнила рот, вырываясь из губ тонкой ленточкой. Он такой вкусный, поджаренный и солёный, что отказать себе в удовольствие казалось за пределами реальности. Сам же предлагает, так почему бы не отведать? Только острые зубки коснулись закоптившейся кожи, как сестра исчезла, растворилась мраком на солнечном луче. Ошарашенный брат осмотрелся по сторонам и наткнулся на картину, вызывавшую улыбку на лице. Его сестра стояла рядом на какой-то зеленой поляне с этой странной дамочкой и держала в руках косу. Тонкая, извивистая рукоять огненного цвета, лезвие белее снега. Она крутила её, примерялась, как будет замахиваться, а потом резко побежала на него, заведя руки назад. В глазах читалась ненависть и боль, всепоглощающая бездна, в которую вылетали эмоции, воспоминая, чувства… Он перехватил оружие одной рукой, а второй сестру прижал к себе. Так сильно, так крепко держал, сомневаясь в своём решении. — Прощаю, — шепнул он и оттолкнул девушку. Острое лезвие, украшенное оскалом злой собаки, блеснуло и полоснуло воздух, что так напоминал сестру. Мираж. Он самый перед глазами жаждущего.***
— Господин бы не одобрил этого! — возмутилась, наблюдая за вознёй в квартире предка Ящерицы, высокая коренастая женщина в белом плаще в пол. «Разве?» — подумала статная девушка с длинными волнистыми волосами. Насмешка искривила её уста, стерев каменную маску без эмоциональности. Она стояла поодаль от остальных слуг и наблюдала за представлением. Кромешная ночная тень занавеской, ширмой скрывала её присутствие от остальных, поглощённых действием за окнами. — Сова, откуда тебе может быть известно мнение Смерти о них? — повернулась к женщине в белом Кошка. Зелёные глаза хитро сверкнули. На лице медленно расползлась улыбка, превращаясь в хищный оскал. — Он сам тебе сказал об этом? — В прошлый раз ему такое не понравилось, — фыркнула женщина. Резко взъерошив появившиеся перья, она белоснежной птицей нырнула в темноту города. Её ждала работа, пожалуй, самая тяжёлая из всех слуг.
