Жнец на кровавом поле

Тем временем Мэйси, только что договорившийся с Греллем о встрече, вернулся домой. Он осознавал, что, вероятно, эта встреча будет последней, но храбрости сказать об этом ему не хватило. — Увидимся в нашей рощице утром. В обычное время. — бросил он, нервно дёрнув острым плечом, но чувствительный и романтичный Сатклифф проигнорировал этот жест и, словно дитя, отбежал куда-то в сторону, на бегу разбрасывая незримые лепестки цветов на гнилой скрипучий пол. Одному Богу известно, что он представлял в тот момент, вот только его радости не было предела, а вот терпение Мэйсона было на исходе. Он с некой грустью, восхищением и даже прозаичностью смотрел на того, чьё сердце вскоре будет разбито. — Мэйси, Мэйси, Мэйси!! — щебетал Грелль, хлопая парня по плечам, макушке и всему, куда вообще могла прицелиться трясущаяся тонкая ручонка. — Я обязательно куплю нам чего-нибудь вкусненького по такому случаю.. Вот только потом вновь придётся экономить и голодать.. Хотя, нам-то не привыкать, всё равно умрём! После этих слов щеки мечтателя порозовели, а уголки губ растянулись в ещё более извращённой улыбке, до самых ушей, как у Чеширского кота. Только Грелль мог с таким пленительным очарованием размышлять о смерти, при этом не вкладывая в эти рассуждения что-то прискорбное и гнетущее. — Гм.. — хмыкнул Мэйси, вымученно выдавив из себя это междометие. — Тебе не стоит так тратиться. Барнетт позаботится обо всём, с тебя лишь требуется твоё присутствие.. Я должен сказать тебе нечто важное. Выжав из себя последние соки, он исподлобья взглянул на своего приятеля, мысленно успевшего нарожать от него превеликое множество здоровых круглолицых детишек, не взирая на то, что биологически это невозможно. Взгляд этот был немигающий, безнадёжный и пустой, подобно взглядам фарфоровых кукол, предателей или опасных преступников перед казнью. Мэйси чувствовал себя виноватым перед Греллем, но в то же время понимал, что так будет лучше и никто уже не сможет что-либо изменить, ибо выбор сделан. Сделан в пользу рациональности и сносного выживания, так что всякого рода чувства здесь были отнюдь не к месту. А были ли вообще эти чувства? Мэйсон так и не смог ответить на этот вопрос. Безусловно, со стороны Грелля были определённые поползновения, которые на протяжении всей истории были скрыты от глаз читателя. Грелль любил, расцветал и воображал лучшую жизнь, ведь Мэйсон буквально был смыслом той самой жизни — чистым и непохожим на всех остальных. Он был тем, кто никогда не отворачивался от непостоянного и местами безумного Сатклиффа; никогда не боялся его причуд, будь то странная манера излагать свои мысли или приходить на их встречи с обязательным опозданием длиной в семь минут — ни больше, ни меньше. Была ли это истинная любовь или же банальное равнодушие, эгоистичное желание занять свою серую жизнь чем-то ярким и пёстрым — Мэйсон не мог решить для себя, но с сожалением склонялся ко второму варианту. Порой жизнь играет с судьбами людей весьма жестоко, особенно если в игру вступают двое абсолютно разных, но в равной мере инфантильных человека: один пыщет энергией и с радостью готов брать, в то время как другой способен лишь созидать, но не готов отдавать. Даже жаль, что ход игры обернётся так печально.