Жнец на кровавом поле

Смуглая грубоватая рука протянула небольшой стеклянный сосуд, у самого горлышка перетянутый какой-то грубой грязной тканью. На самом дне колыхалась непонятной природы жидкость фиолетого цвета — настолько противного и синтетического, что непременно хотелось её вылить. — Вот, держи. — послышался юношеский голос. — Едва смог у отца стащить. Правда, ты очень дорого за это заплатишь.. Ты ведь понимаешь это, Барни? — Да, понимаю. — грубо ответил девичий голос. — И не зови меня так, если всё ещё хочешь жить. Мы давно не маленькие дети, дающие друг другу милые прозвища. Всё в прошлом. В глазах юноши блеснула тоска и некое отвращение, но он ничего не ответил и судорожно вздохнул. Он знал эту девушку с самого детства и всегда восхищался её бойким характером, а также весьма смелыми выходками, но сейчас.. Сейчас он лишь с ужасом наблюдал её моральное гниение. Барнетт уже подошла к двери, чтобы уйти, но какая-то мысль врезалась в её разум и она остановилась. — Что здесь содержится? — бесцеремонно спросила она, даже не оборачиваясь к парню. — Да без понятия.. — бросил он, шмыгнув носом. — Что попалось под руку, то и намешал.. У отца много подобных баночек-скляночек, черт их разберёт.Тем не менее, я старался взять наиболее сильнодействующие.. — Довольно! — вскрикнула она то ли от восторга, то ли от нетерпения. — А своё ты скоро получишь, за это будь спокоен. Я надеюсь, этот «коктейль» всё же способен отправить на тот свет. Тут сердце парня нервно забилось, и его быстрый стук был хорошо слышен в пустой тёмной каморке. Он было хотел подбежать к девушке и выхватить из её рук убийственный сосуд, но лишь потупил свой взгляд и застыл. — Ты.. Хочешь убить человека? — выдавил он, и Барнетт сгнила для него окончательно. — Нет же, глупый. — рассмеялась она. — Как ты вообще мог о таком подумать?! Мне всего-то нужно отравить местную облезлую шавку, которая однажды забрела в наш двор и теперь никак его не покидает. Мне страшно находиться там из-за неё! Выплеснув эту ипровизированную душераздирающую тираду, Барнетт начала тяжело дышать, восторгаясь собственной убедительностью и гениальностью, но в эту же секунду помрачнела и нахмурила густые брови. — И вообще, почему это я должна перед тобой отчитываться? Ты сам согласился на это, а остальное — уже не твоё дело. — Да, согласился.. — грустно засмеялся парень. — Ты просто заговорила мне зубы. Но едва он успел возмутиться, Барнетт уже и след простыл. Напряжение и страх заполнили собою пространство, не позволяя продышаться. «Что скажет отец, если узнает? Ты сын человека, ответственного за здоровье праведных англичан, а сам только что косвенно подорвал чью-то жизнь..» — послышалось в его голове, отчего юноша закашлял и схватился за голову. Минутами позже меж его вен уже гулял острый предмет, и алая кровь брызнула на письменный стол, раскрасив написанные отцом рецепты в темно-красный цвет.

***

Зной. На кухне было душно, и даже открытое настежь окно не спасало, приглашая всех сонных толстых мух залететь внутрь. Пахло свежей выпечкой, над которой трудилась Барнетт. — Сахар, два яйца, мука.. — бормотала себе под нос девушка, попутно оглядываясь по сторонам. — Сахар... Говоря какую-то чушь, она слегка шаталась из стороны в сторону, как бы успокаивая себя и убеждаясь, что поблизости никого нет. Все её мысли сейчас занимала вовсе не готовка, а предвкушение скорой расправы. Почему именно расправы? Да потому что у Барнетт явно были не все дома добрых пять лет по вине черезчур религиозных людей и престрогих родителей. Сама себе не признаваясь, она боялась каждого встречного, заведомо рассматривая в нём потенциальную угрозу, а уж если этот человек по какой-либо причине подливал бензина в огонь её ненависти — пощады ждать было бессмысленно. Барнетт ненавидела Грелля всем сердцем, и неясной природы ярость к этому молодому человеку росла в ней с геометрической прогрессией, подобно лаве, что бурлит в действующем вулкане и вот-вот достигнет своего предела. Она боялась его, тайно восхищалась им и ненавидела его в одно и то же время. Она завидовала его экзотичной и при этом до дурноты искренней манере жить и вести себя не так, как все остальные; его врождённой «девичьей» грации, что оттеняла каждый жест, будто бы всё в Грелле было чётко спланировано и отточено долгими, упорными практиками. Вот только секрет был в том, что Сатклифф никогда не являлся человеком голубых кровей, а следовательно все эти жантильные замашки — вовсе не результат труда сотни хореографов, преподавателей по этикету и пластике, а банальная данность. «Почему кому-то, чтобы нравиться людям, вовсе не нужно ломать себя и стараться, пока кто-то из кожи вон лезет, чтобы воспитать в себе эти чёртовы качества ?» — стучало в голове Барнетт раз за разом. Вопреки всему, она продолжала называть его беспардонной грязной шавкой, пытаясь хоть немного утешить себя и внушить своему воспалённому эго, что Грелль — просто порочное больное создание, увязавшееся за её двоюродным братом, и все его ужимки — это не дар Божий, а просто лживая, пустая пародия на кого-то чужого и неизвестного. Совершенно не зная Грелля, девушка уже успела сделать определённые выводы, к тому же весьма ошибочные. Ей казалось, что он — самый настоящий баловень судьбы, ангел и бес, бедняк и богатей, пришедший из другого измерения; нечисть, в забытье просидевшая у самого ядра Земли целые века, а как запахло жареным — пробравшаяся в грешный мир людей в качестве проклятья. Грелль был неизвестен ей, и потому особо опасен. Грелль был травмирован, и потому интересен. Барнетт тоже была по-своему травмирована, вот только это нисколько не придавало ей шарма, а лишь медленно убивало в ней человека. Зато в её руках был сосуд. Сосуд, из которого только что вылилась ядрёная синтетическая смесь, на секунду вскипятившая тесто для выпечки.