Кофе с оттенком виски.

— Ён… — сдавленно, одними только губами, Чонгук шепчет имя возлюбленного сжимая в руке, деревянную, с имитацией металлического покрытия рамку с фотографией Ли. На ней он был начисто перепачканный в муке, да так, что в белесом порошке был нос, щёки, руки, одежда и даже волосы, а губы были слегка опухшими от длительных, затяжных поцелуев, которыми в тот день одаривал его Чон, хитро улыбаясь каждый раз когда младший отворачивался от него чтобы продолжить готовить. Тогда Фел хотел порадовать юношу, сделав ему сюрприз, приготовив его любимый десерт, хоть и до их встречи парень терпеть не мог готовить, перебиваясь каждый день то огромными количествами кофе, то полуфабрикатами, которые забивали его холодильник вместо нормальной еды, но Гук пришёл довольно не вовремя, замечая всеобщий погром на кухне и своего возлюбленного, что выругивался отборным матом на тесто которое он переделывал в… Третий? Раз, пачкая всё вокруг себя, да и себя тоже, либо в муке, либо в белке яиц, либо в сахаре, что аккуратными крупинками рассыпался по полу. Нет, конечно Чонгук как истинный джентльмен помог своему парню, показывая ему как и что делать и естественно же, отвлекая его от основного процесса. Это была одна из немногих вещей что осталась после ухода его любимого, после того дня, когда он смотрел на старшего абсолютно пустыми глазами кофейного цвета, теми, в которых обычно плескались лучи добра и позитива, но не тогда. Гук с опаской, даже с ужасом наблюдал, как его Ликси едва-едва сдерживал себя от того чтобы упасть на пол, содрогаясь в рыданиях, которые невозможно даже было подавить, от того чтобы зарыться пальцами в блондинистые волосы, сжимая их, до боли, до побеления в костяшках, до того пока не поутихнет моральная боль, заменяемая физической. В таком состоянии до того самого дня, Гук видел его лишь однажды, когда поздно вернулся домой, тогда когда и не должен быть, наблюдая картину как его хрупкий лучик света, плакал свернувшись в небольшой комочек, а руки хаотично дрожали, сжимая плечи. В тот момент он не спрашивал что случилось у Фела, почему он плачет. Он просто тихо залез на кровать, приобнимая возлюбленного со спины и мягко осыпая поцелуями волосы, плечи, а когда младший повернулся к нему лицом, доверчиво утыкаясь лицом в грудь, аккуратно поглаживал по всей поверхности спины, шепча что всё будет хорошо, чтобы у него не случилось, что Гук рядом и не оставит его. «Мы ценим только когда теряем» — вот и Чон понял насколько не ценил Феликса и что именно это стало причиной его ухода. В глубине души Ликс был для него самым сокровенным человеком, которого не хотелось отпускать никогда, которого хотелось держать в крепких объятиях и говорить какой он чудесный, волшебный, говорить о том что он его счастье. Но Чонгук не умел до конца проявлять свои эмоции и его любовь скорей заключалась в этих подколках и постоянном дразнении младшего. Его смешило как Ли дул губки делая вид словно он обиделся, а потом приходил к старшему, медленно поглаживая его по шелковистым волосам, именно в тот момент когда Гу был особенно напряжён и сосредоточен. Таким образом он отвлекал его, не давая истощать свой разум и тело, одновременно обращая на свою персону внимание. Сейчас Чон понимал, что снова сделал ему больно, что действительно перешёл грань между шуткой и колкой фразой, которая смогла с лёгкостью задеть и сломать казалось бы безграничное терпение. Это стало последней каплей, что переполнила чашу и выплеснулась наружу, ломая стену между: «Я тебя люблю и готов принимать тебя любым» и «Я устал уже от всего». В груди снова защемило от той мысли, что блондин больше не вернётся, что Гук никогда не услышит его радостный смех и не будет считать россыпь веснушек на лице. Погрузившись в свои мысли, он даже не почувствовал как на плечи опустился мягкий, сшитый из бархатистой на ощупь ткани, плед и как по комнате зашагали, направляясь на кухню. Шаги были тихими, почти незаметными, ведь у юноши была привычка бесшумно ходить, пугая этим окружающих. Старший часто посмеивался с этого и говорил что блондин похож на котёнка, который ступает мягкими лапками по паркету, не издавая при этом ни звука. Почему же он вернулся, если разозлился на него, если буквально несколько дней назад швырял всё в стену крича о том что ненавидит Гука? Ликс не смог без него без своего Чонгука. Не смог без его сонного лица, без тихой колыбельной на ночь, без частых бурчаний о том что младший безалаберный и ходит то без шапки, то в расстёгнутом пальто посреди зимы. Ли уже привык к такой холодности и закрытости от старшего. Научился, терпеливо ждать пока тот сможет открыться после неудачных влюбленностей, после того как от него отворачивались все, решая что кто-то подарит больше тепла и эмоций чем Чон. Ведь после зимы же наступает весна, а потом лето, не так ли? Но в один день терпение закончилось, в тот зимний день когда белоснежный дух брал в руки небольшую скрипку и наигрывал грустную мелодию, заставляя снежинки становиться в пары и кружиться в последнем вальсе, перед тем как они упадут на землю, с хрустом ломая свои хрупкие, ледяные тела. Так и терпение Ликса дало трещину, ему стало обидно от такого отношения к себе, от того что к нему относились так, словно он мебель, словно он ничего не стоит в этом доме, словно он постоянно раздражает Чонгука, так словно он очередная игрушка. Они не часто ссорились, но когда это всё-таки происходило, с уст Гука срывались ранящие душу фразы, которые он говорил неосознанно, он даже не хотел сделать своему возлюбленному больно, но раз за разом делал это, а следом не находил в себе силы духа чтобы извиниться. Ёнбок улыбался, вытирал горячие слезы с щёк и молча уходил на кухню чтобы приготовить еду на двоих, но сам к ней не притрагивался, говоря старшему что всё хорошо. На это время блондин становился холодным, немногословным, он всё время проводил в наушниках, раздумывая над поведением Чона, над их отношениями, над тем стоит ли их продолжать. Он понимал что возможно его поведение не является правильным, но тем не менее это было словно приятный яд, который хотелось вкушать не смотря на то что он отравляет тебя. Да и Ликс понимал что на самом деле юноша не такой, ему просто нужно время. Ему нужно научиться заново доверять людям, заново учиться показывать свои эмоции, заново учиться быть счастливым. Ему хотелось обсудить это со старшим, попросить чаще открываться, попросить чтобы если что-то не так, если он хочет побыть один, он бы _говорил_, а не делал вид словно Ёнбока не существует, словно для Гука он сейчас пустое место, которое при каждом своем движении становится отличным объектом для того чтобы сорвать свою злость, а потом жалеть, видя жгучие слёзы, за прикрытой дверью. Может и хотелось бы извиниться, но… Он не сможет. Одно прости ничего не сделает, осадок всё равно останется, а сказать что-то большее, признаться что младший дорог, что он его любит и что не желает делать больно, выше его сил. Страх быть преданным и высмеяным за свои чувства всегда стоял позади как тень, как призрак, мешая иногда даже _дышать_, не то что говорить. — Ликси. — Чонгук поправляет на себе бархатисто мягкую ткань пледа, поднимая взгляд карих глаз в поисках своего возлюбленного, но вместо этого заметил пустоту и по случайности выпавший из кармана носовой платок, кремового цвета, с крохотной вышивкой зелёного цвета в виде веточки розмарина, а на кухне тихое шуршание, прерываемое негромким замечанием от Феликса, что тут же появился в дверном проходе с почти пустой бутылкой в руках. — Ты выпил почти весь мой виски, Чон — а после слабая улыбка, так словно отчитывал провинившегося ребёнка, который рассыпал муку или же разрисовал красками весь пол, ведь старший смотрел на него широко раскрытыми глазами, прижимая к груди кусочек ткани который всегда был с любимым человеком и даже пропахся его запахом. Замечая это, блондин только шире улыбнулся, лёгким жестом руки откидывая пряди волос с лица — Ты ведь скучал по мне? — Скучал. — это слово получается с трудом, тихое и незаметное, от чего в глазах Ли появляются редкие проблески слёз. Ему сейчас не больно, он счастлив, что Гу хоть так, но признаться в этом может. Хотелось сейчас протянуть руку и взъерошить родные волосы, которые сейчас были настолько спутанными, словно их несколько дней не расчёсывали. От его вида сейчас буквально хочется заплакать, но младший лишь кусает нижнюю губу, не выказывая своих эмоций, ведь сейчас и время для этого, но для этого слишком рано. Да, он говнюк, да, он грубый, да, если бы юноша не был таким воспитаным то уже бы пару раз влепил ему пощечину, но такой родной, любимый и ранимый, которого не хочется отпустить ни при каких обстоятельствах. — Пойдём, я сделал кофе. Думаю виски хватит на нас — Ёнбок вытягивает ладонь вперёд и тихо выдыхает, стараясь улыбнуться. Сердце сейчас казалось кувыркнулось в груди, проезжаясь на американских горках, вверх-вниз, с бешеной скоростью. Чон несмело протягивает ладонь, словно чужая рука вот вот ускользнёт, как призрак, словно сейчас это сон и ему всё кажется. Откроет глаза, осмотрится, а фантом как был, так и исчез, но когда понимает что парень не шутит, цепляется за неё, привставая. Неспешно, ощущение что сейчас ноги его подведут и в этот раз он распластается по полу, сворачиваясь в болезненный комочек, как во время одного из своих приступов. Взгляд глубоких глаз цвета дорогого виски выбивает Феликса из колеи. Если раньше он злился на старшего, ведь по дороге сюда, высказал ему мысленно кучу нелестных слов, то сейчас… Глядя на исхудавшее вследствие двухнедельной голодовки лицо, сонные глаза и взъерошенные волосы, хотелось извиниться за то что ушёл, за то что оставил одного, не подумав о чужих чувствах. Чувство вины как шарик, стало надуваться в груди, не давая дышать, заставляя испытывать стыд, пока не встряхнулся лишь бы не было всего этого. «Научись думать о себе, Феликс, хватит заботиться о других, ведь люди неблагодарны, они только пользуются тобой» Эта фраза болезненной волной всплыла в памяти, отбиваваясь с глухим стуком по стенкам черепа, овладевая полностью мыслями Ликса, сковывая малейшее движение в попытках отогнать от себя её. Она должна жить, эта мысль, она должна посеять зерно сомнения, в ещё девственной, не тронутой никем, но в тоже время опороченной чужими словами душе. Всё  для других, себе ничего. Половая тряпка, как себя сам периодически называл Феликс, человек с маской, который настолько вжился в свою роль, что поверил в неё. Ли молчит. Просто вынимает руку из чужой хватки, отправляясь на кухню, спокойным шагом, не оставляя по себе шлейфа стука пятки об пол. Только тихое шуршание, призрака, что казалось вот вот исчезнет, словно это проявление шизофрении, словно Чон сошёл с ума, от сильной любви или же уязвленного самолюбия. А на кухне стынет кофе. Казалось бы атмосфера отдаёт спокойствием, теплом и уютом, вот только в младшем что-то переменилось. Он уже не пытается хоть как-то улыбнуться, сквозь боль, а смотрит холодным, безразличным взглядом на погоду за окном, чувствуя как на плечи опустились тёплые ладони, оглаживая худощавое тело большими пальцами, а после отходят и Чонгук уже находится напротив него, стараясь не смотреть в чужие глаза, ощущая покалывание на кончиках пальцев, как неприятно сжались все внутренние органы. — Если ты сейчас не захочешь меня простить и уйдёшь, я всё пойму — Гук резко, словно стрела выпущенная из лука всё же достигла своей цели, говорит эту фразу, откидываясь на спинку стула, стараясь показать полное безразличие к тому что сказал, лишь бы Феликс не остался с ним из-за жалости. Он бы мог стерпеть абсолютно всё, унижения, оскорбления, презрение к себе, но только не жалость. Когда человек в глубине души считает тебя гадким, омерзительным и скверным, но остаётся, ведь чувствует вину за что-то, либо же боится что тот себе навредит. — У нас осталось совсем мало продуктов, нужно сходить в магазин.