Пламенная женщина\Moeruyouna onna

Репетиции. Сколько их уже было в моей жизни? Я открываю блокнотик с аккуратно подчеркнутыми датами. Здесь все часы, что я потратила на театр с момента поступления. Жалкое зрелище. Я осторожно вписываю сегодняшнее число и ставлю напротив – 10\8. Я была здесь с десяти до восьми. Я ничего не съела. Выпила две бутылочки кока-колы. Я открываю жестяные крышки карманной открывалкой. Я всегда ношу с собой ее как талисман. У соседок мусумэ есть брелоки с именами любимых отокояку. У меня открывалка, которую подарила она. Готовясь к вступительным экзаменам в школу при театре, я усердно занималась. С десяти до восьми. С восьми до десяти. Мне нравится полнота этих цифр, если убрать ноль и к единице добавить одинокую восьмерку – получится возраст, в котором я поступила. Восемнадцать. Моя голова наполнилась мечтами о несбыточном. Я не хотела, чтобы меня продвигали, теперь я думаю, что с самого начала была начисто лишена самолюбия. Я хотела любви. Театр дал мне эту иллюзию. Каждая отокояку, стоящая в застенках, ожидающая своего выхода, гладкая, ухоженная, пахнущая смесью грима и духов, волновала меня. Каждая улыбка ярко-красных губ, накрашенных так тонко, чтобы не было заметно истинный контур, заставляла меня покрываться потом. Я видела их сотни. Этих женщин, затянутых в смокинги, с кипенно–белыми сорочками. Напомаженные волосы, у всех классический пробор. Они видением плыли мимо младшеклассницы в слишком короткой форме. Мои черные башмачки, облезлые на мысках, они не замечали. Я прикусывала губу, прячась во тьме, у меня потели ладони, я вытирала их о бархатный занавес. С неизбывной тоской глядела я на лакированные туфли молодой отокояку, которая, словно не касаясь пола, танцевала групповой танец. У меня ныло сердце от моей непричастности к этому чуду. Согруппница грубо толкнула меня вперед, и только тогда я вспоминала, что мы выходим на канкан. Я склоняла голову, улыбаясь сама себе. Башмачки превращались в роскошные туфельки на высоком каблуке. Моя серая форма становилась нарядом пестрой птицы. Я вскидывала голову, руки покрывались перьями, я бредила, стискивая губы, моя помада размазывалась по густо напудренному лицу... Они сказали, что я упала, что у меня жар. Действительно, я вся горю, в горле саднит, над головой белый потолок. Стоящая рядом медсестра готовит капельницу, а две одногруппницы гладят меня по ногам, пересказывая снова и снова страшный диагноз. Анемия, нервное истощение, на его фоне начались галлюцинации. У тебя слабость, ты ничего не ешь, когда последний раз ты хорошо завтракала? Я слабо усмехаюсь, на месте девушек я вижу звезду нашей труппы и нибантэ. Называю подруг чужими именами, зная, что только испугаю добрых помощниц, но не способна удержаться. Девушки вскрикивают, острая иголка входит в вену, и я забываюсь. В следующий раз я пришла в себя ночью. По потолку ползала грязная серая тень. Сквозь пластиковые окна не проникало ни звука. В голове бился пульс. Я легонько прикоснулась к правому локтю проверить иголку, как мусумэ, касающаяся лица партнерши в любовной сцене. Я шептала потрескавшимися губами монолог Джульетты, звала несуществующего Ромео. В бездушно тихой палате раздавался мой голос. Будто не я,а кто-то иной говорит мной. «…Не введена, и я сама другому Запродана, но в руки не сдана.» Дежурная медсестра пришла проверить меня. У нее бледное восковое лицо, брови черные. Она заботливо поправляет подушку подо мной. Садится рядом на постель, говорит мне, что я обессилена. Она целует мне лоб, вынимает иглу, осторожно и нежно. Из вены медленно течет тонкая полоска крови, медсестра сгибает мне руку и говорит, что сейчас перевяжет. Я хотела бы попросить ее послушать меня дальше, но она ложиться рядом, поглаживает мне грудь поверх одеяла. Мы лежим на узкой больничной койке, меня укачивает безмерный покой, какого не бывает в комнате общежития. Я рассказываю медсестре, что поступила в театр, чтобы влюбиться, она сипло вздыхает, говорит, что тоже хотела, но мать не пустила. Она спрашивает, какой любви я хочу? Как у Джульетты, чтобы мне было тринадцать лет, и я плакала над моим Ромео, а Ромео – это какая-то любимая взрослая актриса? Я морщу лоб, вспоминая. Лица знакомы,но ни единого имени не знаю. Они стоят в ряд, у них номерки на лацканах фраков. С первой по семьдесят шестую. Я здороваюсь с ними за руку, приседаю в реверансе, а они говорят: «Мы только вас и ждем, только вас». Фраки таят, превращаясь в лицо медсестры. Она придерживает меня за плечи, дает воды. Я делаю глоток, в нос ударяет запах спиртного. Мы стащили с Мейко бутылку дешевого вина. »Актриса никогда не крадет». Губы у Мейко в лаковом блеске с мелким шиммером. Она возит губами по моим, мы, кажется, вусмерть пьяны. — Вот так, хватит, второй стакан заканчиваете. Я откидываюсь на подушку. Губы медсестры такие же мягкие, как у Мейко.