Пламенная женщина\Moeruyouna onna

Они выписали меня через неделю, подкрепив мое тело живительными растворами. Медсестра приходила еще два раза ночью в свою смену. Она слушала меня, не моргая, а затем забиралась в постель. Уходя с рассветом, она надевала крохотную шапочку персонала, в своих синтетических туфлях и белом платье она напоминала мне застывшую статую, лишенную души. Ее лицо, ночью восковое и недвижное, впитывало утром всю пудру и становилось невыразительным. Я отворачивалась к стенке, надеясь, что за мной скоро придут. Постель топила мою плоть в неге, вверх и вниз по волнам. Я открыла глаза. В ладонь падали лепестки цветущей сакуры. Ветер играл концами красной ленты, что была повязана у меня на запястье. Я поправила узел, выбрасывая лепестки в открытый люк канализации. Вокруг него стояли милые, яркие предупреждающие знаки в виде кошечки с табличкой «Осторожно». Покружившись на поверхности грязной сточной воды, лепестки погрузились на дно, и меня едва не стошнило. Меня отчитали, говоря, что я не отдаю всю себя театру. А ведь неправда, какая жестокая неправда, я с досады хотела возразить сенсею, но остановилась, видя его удивленное лицо. Никто не перечит преподавателю. Меня перевели в труппу Снег. Я мыкалась из одной в другую так часто, что об этом уже больше не сообщали, меня не готовили в звезды, я была разменной монетой. Иногда с еще не высохшими на щеках слезами я встречала рассвет и тянула руки поверх вульгарно раскинувшейся во сне соседки к встающему солнцу, я складывала ладони, словно обнимала огненно – красный диск. Соседка переворачивалась на бок, она мерзко сучила пятками, наматывая одеяло между ног, она превращалась в тутового шелкопряда, лениво свисающего с дерева. Стена ливня за окном закрывала солнце, гасила розовато - лиловые лучи, оставляя только один яркий, белый проектор, бьющий в глаза. У меня сократились зрачки, лицо из темно – коричневого стало бежевым. Руки с крупными блестящими кольцами не слушались. Откуда-то из мрака выступала женская фигура. Лицо как маска. Я узнала медсестру моих прошлых ночей: такая же недвижимая, нежно-тонкая, тело в мягком шифоновом платье. Она бежала ко мне, раскрыв объятия. Я ощутила счастье, думая, когда же, наконец, мы станем единым, мир отдалялся вместе с шумом аплодисментов. Мы целовались под оглушительный грохот. Целовались так, как никогда не целуют в N. Отчаянно и глубоко, опускаясь вниз, исчезая из реальности. Это не мы стояли тогда на сцене, не меня звали, и не было тех бестелесных рук, которые несли меня все еще слишком слабую сквозь коридор в гримерку. Женщины поздравляли меня с первой главной ролью во втором составе, кто-то притворно охнул. Я не открывала глаз, медленно утонув в смешанном сладком говоре моих подруг. Мусумэ лепетали, почти шепотом над самым ухом, произносили мое имя с ласковым придыханием. Я разомкнула губы, потому что на лицо брызнуло шампанское, и так нестерпимо захотелось, чтобы Мейко поддержала меня, произнося первый тост. Я спросила, вскакивая с кресла, где она, несколько отокояку печально улыбнулись, протянув мне бокал. — Ее уволили, нет больше малышки. Все молча выпили, я сжала плечо Соно – сан. Взрослая актриса медленно подняла голову. Она подкрашивала свои черные волосы уже так давно. Я не хотела слышать правду, но как гром среди неба ее голос оглушил меня, подобно аплодисментам. — Кохэй уволили. Два дня назад… — она замялась, добавляя. — Все про вас знали, даже младшеклассницы. Она дурно влияла на тебя, это сделано из лучших побуждений. Прости нас, пришлось рассказать. Я испугалась ее лица: в глазах ни тени сочувствия. Они все подстроили, они захотели разлучить нас. Зрители поднялись со своих мест, хлопая. Тысячи этих хлопков. Сотни звуков. Они праздновали победу надо мной. Я сбежала со сцены, боясь софитов. Мир померк, что-то тяжело оттягивало карман брюк. Я извлекла отрывалку. На матовой поверхности вспыхивали мутные отсветы. Бутылочка кока - колы все еще стояла рядом с моей сумкой, я потянулась, сохраняя в душе эти долгие секунды боли и желания, тоски по моей маленькой Мейко, отчаянно храброй, кто-то теперь будет целовать ее колени, а я больше никогда не смогу ее встретить. Далеко-далеко...Крышка покатилась, подпрыгивая по ступенькам. Я разорвала простынь, потому что не могла больше чувствовать ее запах на моем футоне. На часах было два ночи, в напольном зеркале отражалось мое лицо, белое, бескровное. Загнанный, измученный зверь. Меня нашли в ванной комнате, между ног вилась красная лента, застывшая коркой на бедрах. Ласковая женская рука погладила меня по волосам, женский голос спросил, люблю ли я ее. Как я могла отказаться, мне так не хватало моей Мейко. Рука скользнула вниз, узел ленты распустился, и я вздохнула свободно, падая в руки нашей топ. Я снова была в ее объятиях, пройдя круг по всем труппам. Кое-где сменились на своих позициях отокояку. Я приглядывалась к тем, кто играл женские роли. Они дрались между собой от бессилия, высекая искры ненависти, которые не способны были зажечь настоящее пламя. Ночью они сворачивались на своих футонах, плача и смотря в окно, только так, чтобы соседка не видела. Обе знали, что другая бьется в истерике, но им было слишком страшно подойти и обняться. Протянуть друг к другу холеные руки, ощутить трепет и тепло. Страх перед увольнением за непозволительные отношения сковывал их мертвой хваткой. В труппе актрисы женских ролей – цветные пятна, легкий грудной пух. Пока они нежно лелеяли его, отокояку отращивали маховые перья, стремясь увеличить пропасть между ними и мусумэ. Безропотно принимались правила игры. Я жалела их, разве можно понять боль, подобную той, что испытывает женщина, позволяя унизить себя. Я хотела почувствовать это сама, разрешая пользоваться мной. Я не ждала от этих женщин сочувствия или понимания, я осознавала, что в их сердцах нет ни боли, ни жалости. Театр, породивший их, уничтожил любое человеческое чувство в душах. Но сама я не могла жить без женского тела. Мои плотно сомкнутые ноги развели с влажным звуком. Я повернула голову набок, ногтями царапая крутые боковины ванны. Ногти скользили, беспомощно опадали руки, я вздохнула, и в раскрытый рот полилась вода. Я казалась себе брошенной лодкой, которую несет по бурной реке. Хотелось утонуть, как много лет назад, когда я попала в больницу. Одинокие ночи в палате наедине с монологами из Шекспира, призрачная женщина с подносом, на котором лежат ампулы с обезболивающим. Поблескивает кончик иглы, выстреливая серебристые капли лекарства. Желанное ощущение, не смерть и не жизнь, отключающее мое тело. В те далекие дни я поняла главное: чтобы выжить в стенах театра, я должна закрыть глаза и дышать, считая секунды, не обращая ни на кого внимания. Закрывать каждый раз, когда буду готова все бросить, уйти и забыть лица коллег. Я сглотнула соленую воду, крепко хватая чью-то руку, вновь появляясь на свет. Меня тянули все выше, пока, наконец, не опустили на пол, укрыв одеялом. Я подумала, что, хорошо бы, пошел снег, настолько крупный, чтобы сумел засыпать меня с головой. Я бы спряталась под ним, пеленая израненное тело. На щеку капнула чужая слеза, чужая женщина участливо поправила одеяло. Я сощурилась, желая увидеть лицо. Наша топ. Смотрит на меня глазами виноватого ребенка. Но ведь ты не можешь помочь мне, почему ты плачешь? Я поворачиваюсь набок, тягуче рассказываю ей о Мейко. Под ее всхлипы и рыдания я рассказываю про медсестру и отокояку в других труппах. — Почему, почему ты молчала? Почему ты всегда молчишь? Ты едва справляешься на репетициях. Как ты можешь работать? Мне приятно, что ей больно, но я слишком слаба, чтобы сказать это вслух. Я так рада, что она мучается, я хочу, чтобы она с ума сошла от этой боли. Удивительно сильная ненависть просыпается в душе. Неужели я раньше не замечала, как сильно их ненавижу? У меня отнимаются язык и ноги. Не сбежать, не высказаться. — Но почему… — топ все еще трясет меня за плечо, стоя на коленях возле постели. — Разве тебе с нами плохо? — А за что вас всех любить? — удается спросить мне, едва раскрывая рот. За что любить тех, кто помогает скатиться на дно? — Дура, дура! — кричит женщина, дает мне пощечину, а затем снова рыдает, обессилено падая грудью на постель. Ей страшно видеть меня в подобном состоянии. Она никогда не сближалась с ненормальными. Я облизала треснувшие губы, слюна на вкус отзывалась кровью. — Не бойся. Я встану. — я смеюсь, беззвучно, плотно сцепив пальцы рук. Вижу, как она поднимает голову, ее глаза от страха теряют свой цвет, они затянуты пеленой слез. — Ты сумасшедшая. Извращенка. — пораженно шепчет женщина, бросаясь от постели к двери. Маска упала с моего лица. Что она прочитала в моих глазах? что ей открылось? Я медленно, как во сне, села, слыша шум в ушах. На кровати около другой стены полу лежит моя соседка, забито вздрагивая. Что ж, так даже лучше и правильнее. Хорошо, что ее не выселили, значит, моя болезнь все еще под контролем, и я не умру в одиночестве. Собравшись, я резко встала, едва не упав. Шатаясь добрела до трясущейся женщины, благодарно поцеловала ее в плечо, оставляя на ткани капли слюны. Как же хотелось обнять Мейко, исчезнувшую Мейко. Топ попыталась уложить меня, потянув обратно к кровати. Я слабо оттолкнула ее, сползая по стенке на пол. Перепуганная до смерти соседка пнула меня, и я потеряла сознание. Период моего лечения затянулся. Это были долгие, наполненные страхом, полтора года. Я всплывала на поверхность, а затем вновь погружалась на самое дно. Коллеги отучали меня от одиночества, давали заботу. Ничто не спасло бы меня кроме женских объятий, убаюкивающего пения на ночь. Я была благодарна, что не вижу лиц, не запоминаю имен, сквозь туман безумия ко мне тянутся женщины, все такие же строгие, затянутые в смокинги, вокруг голов клубы сигаретного дыма. Это было безумие на границе с рассудком. Я просыпалась или спала, дышала или задыхалась, плакала или безучастно сидела, прислонившись к стене. Обои расцвечивались красными нитями, нити оплетали мои запястья и лодыжки, беря меня в плен. Медленно умирало солнце, ища в запутанных шторах свои лучи. Багряный закат окрашивал стены спальни в красный цвет, и казалось, что я сижу внутри яшмовой шкатулки. Эти периоды забвения я хоронила в самой глубине моей памяти, если бы я позволила им занимать мое сознание, я бы снова оказалась в больнице с белым потолком, и уже другая медсестра подкладывалась бы ко мне в постель для ночного помешательства. Я была сыта по горло своей болью. Я не знала, как справиться с ней. Первая любовь оказалась адом на земле. В любой тяжелой болезни существует переломный момент, когда ты должен либо либо сдаться, либо подняться. Я переполнилась страданиями и слишком боялась смерти, меня изматывала мысль, что я исчезну из-за собственной слабости. Банальный страх толкал меня к тому, чтобы продолжать существовать, смутно надеясь на чудо. У меня не хватило мужества покончить с болью, покончив с собой. Лежа на дне воображаемой пропасти, я безразлично смотрела, как женщины сбрасывали мне веревочные лестницы. Я смотрела на них годами, лица менялись, солнце вставало и опускалось, а я все еще лежала, уверенная в том, что это конец. Но в один день мне не сбросили веревочной лестницы. В предрассветной дымке на краю обрыва показалась женская фигура, молча протянувшая руку.

***

Однажды я вернулась в комнату после тяжелой репетиции. На столике возле постели стоял букет лиловых хризантем. Головки цветов были крупными и распустившимися. К вазе скотчем был грубо примотан конверт. Я пробежала глазами по строчкам, сминая тонкую бумагу пальцами. На белой поверхности остались мои влажные отпечатки. У меня был день рождения. Праздник дорогой с детства. Родители мои жили под Осакой, и я не получала от них поздравлений уже четыре года. Целых четыре года…Если дирекция театра и смогла добавить трагизма моей ситуации, то откровенный разговор с моими родственниками прекратил все наше общение. Я села на одеяло, задумчиво глядя поверх письма. Они звали меня домой на выходные. Мама очень скучала, она бесконечно рассыпалась в извинениях, унизительно требовала меня вернуться, переходя от натиска к слезному выпрашиванию. Она грозилась рассказать отцу обо всем, что произошло со мной. Ее красноречия хватило на два абзаца. Я решила не дочитывать, смяла письмо, отправляя в корзину для бумаг. Конверт медленно разорвала на пять полосок, спуская в унитаз. Когда я вновь села на постель, то ощутила облегчение. Фотография, где я стою рядом с мамой перед нашим небольшим домом, потускнела и съежилась. Я помогла им покончить со мной, у них бы не хватило на это решимости.