Пламенная женщина\Moeruyouna onna

Мы подружились. Медленно, мучительно, но подружились. Я забредала к ней на чай, как она и просила, наносила визиты по ночам, крадучись проносила ей свежие сэндвичи и разваренную лапшу. Словно маленькие девочки, мы прятались от пристального взгляда соседей, которые неодобрительно оглядывали нас, случайно столкнувшись в коридоре. Кагири невозмутимо отворачивалась от дотошных расспросов, и, в конце концов, нас оставили в покое. Я молчала, если случалось увидеть матерей с детьми, которые живут, заполняя этаж, по обе стороны от наших соседних квартир. Они шушукались, как голуби, во дворике, провожая меня почти до самого порога своей ненавистью. После отставки я продолжала стричь коротко волосы и одевалась по-мужски. Я получила приглашение от дирекции одного из ведущих токийских театров. Шу слушала молча мои долгие пространные объяснения, она привычно постучала по столешнице небольшого стола костяшками пальцев, отвлеченно насвистывая несложный мотив, и перебивала меня. Я задыхаясь смотрела в ее невидящие глаза, сцепляя руки в замок. Когда я закончила, она перевернула стопку с рукописями, над которыми работала последнюю неделю, а затем обратилась ко мне: «Когда поезд?». Я застыла, опешив, ради чего она едет за мной. Так легко расстается с уже обжитым местом, Кагири выдыхает, затянув ремень на сумке: «Я хочу посмотреть Токио, не все ли равно, где работать, если ты не привязан к прошлому». Она забрала волосы ободком, ставя чемодан рядом с сидением, туже обматываясь шарфом. Мы уезжаем на рассвете. Бледное небо, желто – зеленое у кромки горизонта бросает на наши лица цветные пятна. Я оборачиваюсь к Шу, ее профиль светится на фоне незанавешенного окна. Она шмыгает носом, крылья носа трепещут. Она глотает таблетку, борясь с пустячной простудой и сжимает мою худую,но сильную руку двумя своими. Я ощущаю нежность ее тела сквозь слои одежд. Она так ласково трется о мое плечо гладкой щекой, улыбается и закрывает глаза. Я слышу шепот: «Как хорошо, мне так спокойно с тобой». Поезд вздрагивает всем составом, как захваченный возбуждением человек, совсем живой, тянет нас за собой. Мелькают, сливаясь в бесконечно яркое полотно, дома, холмы и дороги. Мы едем, минуя город за городом. Кагири достает из кармана леденцы, похожие в ее белой ладони на драгоценные камни. Она следит за игрой их красок на солнце, прижимает к моему рту один из леденцов. Я обхватываю его губами, стремясь отобрать, и чувствую, как она ласкает кончиком пальца мой язык. Ее глаза заволакивает пелена чувственности, слегка покрасневшие от недосыпа веки опускаются, ее сердце бешено стучит у моей руки. Я поспешно хватаю ее в объятия, мы сумасшедшие, потерянные для общества. Я сглатываю, ощущая, как вскипают слезы на ресницах, но держу ее так же крепко. Ее лодыжки показываются поверх ботинок, которые ей велики. Острая косточка на сгибе обнажается под моими окостеневшими от страсти пальцами. Подол юбки легко сминается настойчивым жаром ласки. Женщина подо мной выгибается. Из ее рта вырывается легкий стон. Бьющее сквозь темные жалюзи солнце расплескивает строго распиленные лучи поверх наших тел, пьяных предвкушением. Кагири отчаянно-медленно жмет истерзанные простыни, я вижу, как набухают вены на ее руках, она преображается, под слипшимися сурьмянистыми ресницами горит истеричный, похотливый взгляд. Я веду языком вдоль гладкой коленки, втягивая влажный воздух номера в легкие, и слышу, как Шу зовет меня. Во мне поднимается безудержная волна восторга, я ненасытно переворачиваю ее на спину, нависая сверху, и вижу, как она измученно дышит, закидывая тонкие руки над головой. Маленькие, точеные груди с отвердевшими сосками матово просвечивают сквозь шелк блузы. Перламутровые пуговички пускают солнечных зайчиков, попадая в плен истового июльского солнца. Кагири сглатывает, сжимая раскаленные бедра, я глажу тазовые косточки, виднеющиеся под молочной кожей, подушечками пальцев. Она играет с моим желанием, извивая змеей, и вскрикивает, притворяясь виноватой, когда ускользает от меня. Я невыносимо долго освобождаю ее от белья, прилаживая ладонь к лобку, накрывая его. Женщина остро и тонко вздыхает, будто это последний вздох в ее жизни, и разводит колени в стороны, показывая влажную поверхность бедер. Я проникаю в ее лоно, слышу тихое и одновременно жадное: «Двумя». Лоб у Кагири в россыпи бисеренок пота, она делает плавное , снисходительное движение мне навстречу, словно показывая превосходство. Я слежу за тем, как янтарные глаза темнеют, ее затопляет сладость наслаждения, губы в поцелуях отдают сливочным сиропом. Мускусный и тяжелый запах вьется над нашими телами. Я направляю ее руку между моих разветвленных ног, и кажется, схожу с ума от горящего внутри возбуждения. Поцелуи превращаются в хаотичные касания, и мы чаще стукаемся зубами, жалобно всхлипывая... Развязка наступает мгновенно, я дышу, не ощущая насыщения, оборачиваю одеяло ступней и, открыв глаза, вижу безмятежно спящую на соседней кровати Шу. Она охает во сне, мерно вздымается грудь. Я же, только что получившая мед оргазма, стараюсь приглушить свой голос до немоты, как будто выкручиваю до предела колесико динамиков. Что бы я сделала с ней, если бы могла? Трахала до обморока? Или не давала кончить? Может... Я приподнимаюсь, раздвигая пальцами тугие жалюзи, на улице тихо, непривычно тихо для Токио. Я потираю горло, в котором уже вторые сутки саднит, и поднимаюсь с постели. Кагири переворачивается на живот во сне, волосы скрывают ее лицо. Я присаживаюсь на корточки перед ней, поглаживая щеку большим пальцем, все еще влажным, и слежу за реакцией. Женщина несильно жмурится, бессознательно избегая моих рук, я улыбаюсь, осознав, что только раздражаю ее. Мы приехали в Сибую пару дней назад, замученные и усталые. Я не впервые видела пламенные сны, в которых она играла главную роль, роль моей жертвы. Я обходилась ласково с ней, тайно пряча свое вожделение под замысловатой игрой слов и действий, побуждая Шу теснее привязываться к внешне холодной одинокой женщине, которой я стала. Она не догадывалась или настолько привыкла видеть мои горящие черные глаза, что считала это выражение самым естественным. С непроходящей внутренней дрожью я поглощала все ее движения. Иногда, лежа в оцепенелом исступлении на старой квартире, я вспоминала затененную спальню, где Кагири предпочитала писать, сгорбившись над низким кофейным столиком, листки рукописи лежали вокруг нее веером, будто ограждая и спасая от жара моих фантазий. Я провела бог весть, сколько часов, упрямо сверля ее спину взглядом, боясь пропустить малейшую интимную деталь. Опустошая одну за другой чашки с чаем, я смотрела, как бежит секундная стрелка на циферблате, с мукой в душе считая оставшееся время. Кагири, позевывая, оборачивалась, она ходила по комнате, разминая затекшие ноги, и читала мне статью, надеясь, что я замечу неточности в стилистике. Я слушала, не слыша. В самом деле, я так и не поняла, почему такая уверенная в себе женщина просила помощи у актрисы, которая за всю жизнь не написала ни строчки, но я пыталась помочь, постепенно поймав себя на пристрастии к литературе, которым никогда не отличалась. Шу меняла меня, исподволь. Семена,брошенные ею, упали в благодатную почву, ростки быстро всходили на земле, пропитанной влечением и горячечной влюбленностью, с каждым днем становясь выше и сильнее. И вот теперь, спустя месяцы нашей неожиданной дружбы, она сорвалась с места, следуя за мной тенью, соглашаясь порвать с прошлым, которого не существовало, радостно принимая мое решение поселиться в этом модном районе. Она не беспокоилась, хватит ли у нас денег пусть и на самую простую и скромную квартиру, она словно не знала тяжестей бессонницы, голода и усталости. Я переживала, как смогу влиться в новый коллектив. Стану ли своей в этом роскошном, большом театре, сумею ли слиться с окружающей обстановкой? Нервничая перед первым просмотром, я едва не совершила глупость, почти опоздав. Но персонал, дирекция, актрисы труппы приняли меня так, словно я была долгожданным гостем. Я ощутила вкус свободы, мое сердце билось радостно и легко, я крутила фуэтэ еще безумнее, чем прежде, подлетала в прыжках, будто несясь сквозь цветное марево декораций, света рамп, направленных на меня. Аплодисменты, услышанные через такой промежуток времени, довели меня до слез, я запивала их шампанским в гримерной, принимая цветы и открытки от поклонников. Развернув очередное послание, я вдруг пошатнулась, цепляясь в бесплодной попытке устоять на ногах за край столика. «Здравствуй, Рейко. Как ты поживаешь? Я хотела бы встретиться, рада, что у тебя налаживается жизнь. Приходи как –нибудь на спектакль. Многое изменилось с тех пор, как ты ушла. Каэдэ Сумоши» Я вхолостую сглотнула, позволяя сознанию поддерживать мою связь с реальностью. Столько месяцев, часов порознь, чтобы увидеть несколько жалких строк, нацарапанных в порыве острой зависти с намерением уколоть. Разве это я заслужила от Каэдэ? — Скажи мне, разве этого я заслужила? — повторила я вслух. Кагири обреченно закатила глаза, быстро скатывая письмо в шарик и отправляя в корзину для бумаг. Моя злость и обида разом улеглись, я замолчала, споткнувшись на полу слове. Женщина с треском разогнула новую записную книжку, ее перо легко бегало по строчкам. Наконец, она ответила, тщательно подбирая слова. — Рейко, тебе стоит забыть ее. — Так и оставить ее письмо без ответа? Зачем ты его выбросила? — не замечая, как повышаю голос, я с досадой запустила пятерню в волосы. — Оставить. Чего ты ожидаешь от нее? Искренности? Очень сомневаюсь. Она не из таких, если все, что ты рассказала, правда. — Шу замолчала, постукивая поблескивающим тылом ручки в сгиб страниц. — Но ведь зачем-то она хочет меня видеть. — отчаянно прошептала я, сразу же разозлясь на собственную слабость. Кагири была права. Что толку ворошить прошлое? Однако я сделала пару кругов по квартире, по пути заглядывая в шкафчики на кухне и ванной, словно совершая ритуал по изгнанию демонов. Возвратясь в комнату и не найдя сочувствия в лице подруги, я опустилась на татами, мучая ногтями краешек стола. Кагири отложила работу, с кривой улыбкой наблюдая мои терзания. Я затяжно выдохнула, избегая ее проницательного умного взгляда. — С тебя взятки гладки. — вдруг грубо пропела она над самым моим ухом. Я остолбенела, непонимающе сводя брови. — О чем ты, Шу? — Да так, думаешь, что страдалица, а на деле притворщица, каких кругом полно. — женщина подобрала под себя ноги, ее лицо словно окаменело. — Разве я не страдала? — с некоторым вызовом, на который еще была способна. — Страдала, только ты сама же позволила остальным над собой глумиться, когда стоило делать ноги, ты продолжала ждать и думать, а не выгорит ли. Самой не противно? — Кагири плотно запахнула домашнюю мужскую шерстяную кофту, пряча подбородок в высоком вороте. — Что? Я думала, ты на моей стороне. — я позвала ее дрогнувшим голосом. Кагири сипло прочистила горло, соскребая с гланд остатки осенней простуды, и кивнула. — На твоей, но это не значит, что я не вижу недостатков и предубеждений, из которых ты состоишь. — А если бы пришлось выбирать, ты меня бы не выбрала? — я отвернулась, чувствуя себя раздавленной. — Рейко,— позвала она; видимо, нервничала, кляла себя за вспышку гнева. — Не стоит меня слушать. — Так выбрала бы? — Да. Не потому только, что считала бы правой. — раздельно ответила Шу, все еще успокаиваясь. — А почему? Скажи мне. — я напряглась, на коленях подбираясь к дивану, слезы высохли на щеках, оставив матовые солоноватые дорожки. День догорал за бамбуковыми шторами, Кагири, утонувшая в листках бумаги, замотанная по горло необъятной кофтой, смотрящая на меня так спокойно и грустно, казалась мне совершенством. Ее черные блестящие волосы, едва достающие до мочки уха скрадывали все лицо, позволяя мне видеть лишь глаза, темные и глубокие. В замершей тишине клубилась золотистая пыль, я вдыхала ее тепло, обволакивающее все тело. Нагретый котацу воздух стелился вокруг моих ступней, и я вдруг расслабилась, опускаясь грудью на колени женщины, устало выдыхая. — Я устала, Кагири, очень. Я очень хочу прекратить. — я замолчала, скорее понимая, чем ощущая, как рвется тончайшая преграда между нашими жизнями, как вливается она в меня. Я представила ее потоком дождевой воды, собравшейся в горах во время сливовых дождей, и теперь наполняющим горные реки. Под смазанным и смешным предлогом, я украла ее ладонь, целуя чуть влажную, пахнущую летней ночью тыльную сторону, прикусывая линию сердца. Шу внезапно обняла мои плечи, привлекая. — Послушай, я люблю тебя, Рейко. — раздалось надо мною, будто удар колокола. Я увидела себя ее глазами: высокая, худая женщина с чуть впалой грудью, прямым носом, короткими волосами, не желающими отрастать длиннее мочки уха, с узловатыми пальцами, в облаке запаха театрального грима. Себя, еще подростком, поступающей в театр, делающей первый в жизни прыжок, падающей в руки согруппницы на крыше театра, отброшенной в темный угол подругами, себя, пьяной на полу чужой комнаты, не понимающей, что происходит, — такой разной и бесконечно растерянной. Она была права. Я виновата лишь в том, что не нашла тогда смелости сказать хватит, но не была виновата в том, что мне не хватило сил противостоять всей труппе. Теперь, когда я прозрела, стало так поразительно легко, все мои горести, радости, вся прошлая жизнь так удивительно перемешались в одно целое, что лучшего я и не могла желать. Многолетние метания, полные неземной музыки, таяли поземкой на глазах застывшей публики, боявшейся хлопать. Тонкая как паучья нить тоска сжала мое сердце, перенося меня в прошлое для последнего, самого извечного взгляда. Вот улица, по которой я шла еще совсем крохотной, уверенной как никогда в собственной непогрешимости после поцелуя с подружкой из садика, как верит всякий новорожденный в бесконечность материнской любви, безрассудно изливаемой на него. Вот мой любимый дневник в прехорошенькой красной обложке, в нем множество вздорных секретов, совсем не таких, как у моих знакомых девочек. Они выбирают роли принцесс, которые запросто продают им услужливые взрослые, стремясь поощрить благие начинания. Начинания, заканчивающиеся всегда одинаково: на кухне, с дитятей на руках, в ожидании мужа и острой неудовлетворенностью. Если бы мне было позволено тогда говорить яснее и знать больше, стала бы я искать выход через поступление? Очень вряд ли, ведь по совести говоря, у меня не оставалось иного выбора, кроме как поступить в замкнутое женское царство, где добрые, в золото и серебро одетые женщины научили меня любить. Уроки их не пропали даром, музыка в своей сумасшедшей правильности набирала темп, скача, как всадник, на лошадке разума. Я спешила, торопилась, все узнать, познать, открыть каждый ящичек, подобрать все, что плохо лежит, теперь камера переместилась левее, и вот она — я, 20 лет от роду прыгаю выше всех топов, танцую как кузнечик,прыская во все стороны необъятного для них,а меня маленького зала. Хореографы мрачнее тучи, того гляди хлынет ливень, и он льется, сезон неукротимых тайфунов, задевающих наш идеально спланированный феечный мир, где даже самый мужественный мужчина — лесная нимфа с холодными, как камень, бедрами, обнимает город, нависая грозным куполом. Поезда ходят то быстро, то медленно, унося вслед за собой мою потерянную первую любовь, но я даже не уверена, что она смотрела тогда в залитое потоками воды окно, когда я, в легком костюмчике на почти голом теле провожала ее со станции. Благодарственная речь в моей голове обрастала новыми язвительными оборотами, которыми я бы могла наградить всех тех, кто помог мне прыгнуть в бездну сильнейшего разочарования, моего первого разочарования и не последнего, о, нет. Но я зарыла голову в песок. Карьера, мое возвышение, моя награда за талант, вложенный богами в такое смертное, само по себе не слишком красивое, но упрямое тело, — все рухнуло. И теперь, вспоминая следующие несколько лет, я хочу развести на огромном полотне акварельные краски, оттенки алого, киноварного, терракотово-кирпичного цвета и добавлять в них воды, больше, кусками колотого льда рисовать на промокшей бумаге разводы, витиеватые, лихо закрученные к низу. Это пламя моих чувств, въедающееся в руки через подушечки пальцев. Все влюбленности, все надежды, лилеемые, питаемые, долгие-долгие hours, как сказала бы Морисаки, она, кстати, отлично владеет английским, поет, вытягивая окончания слов так долго, что хочется дать ей по лицу наотмашь,чтобы прекратила, все надежды мои стали достоянием не очень порядочного общества, а попросту мусором. Я была крепкой девочкой, яд в моей кровоточащей ране распространялся с невиданной скоростью, захватывая километровые площади капилляров, вен, артерий, вот уже забивается в аорту и все. Теперь я признаюсь себе окончательно, что влюблена в женщин. Я принимаю себя и не боюсь, что правда оскорбит толпу. Я лесбиянка. Рожденная с этим «вирусом», как уверяет циничная, легкая на передок Фуми (порядочная блядь, но со святой душой), я довела его до совершенного оружия. Меня брали в труппы, перекидывая из одной в другую. Раньше казалось, что для того, чтобы посмеяться, но нет, это чтобы меня задушили, чтобы не успевая привыкнуть к одним женщинам,я вновь садилась в разбитый шарабан и катила, не давя на тормоза,по всему театру, пока не остановлюсь, врезавшись в кого-то, кто окажется сильнее. Бродя между тонких, закаленных тренировками тел, я поводила носом, как ищейка, зная, что мир мой поделен на части. Рядом со мной я чувствую таких же, как я, пламенных, по самый затылок в огне, и других, безнадежно увядших, не способных даже сгореть, как сухой хворост, от моего прикосновения. Посмотрев в глаза потухшей, невольно хочется отвернуться, помахать перед ней рукой, будто отказываясь, но я не могу, мне жаль ее, сколько она протянет, неся на себе роль, выбранную ради попытки доказать себе, что она мифический мужчина, что она умеет продавать мечты, как продавали ей когда-то ее родители такие же сахарные, приторные до блевоты, грезы. Мы разминаемся, наши дороги раздельны. Каэдэ была из этой среды, изначально потухшей, но я не сужу, пусть, лучше оставить каждому его путь. Каэдэ теперь торгует на правах главного дилера потасканную любовную историю, старую, как весь вылинявший мир, но я не сержусь. Мы съездили с Кагири на ее спектакль, главную роль в котором когда-то сбывали мне на руки, если я останусь при деле и буду послушной потухшей девочкой, затяну ниточки на запястьях. Каэдэ играла блестяще, но танцует она неважно, не тянет носок, у нее нет такого природного подъема, как у меня, а голос по-прежнему вялый и слабый, но слезы и шок непритворны, когда я вкладываю ей в руки букет воздушно-розовых роз, напоминающих благоуханием цветки сакуры. Она рассеянно роняет мне пригоршни слов, я улыбаюсь, мне весело, неподалеку стоит Шу, поддевая зубами зубочистку, она дурачится, но у Сумоши вытягивается лицо — она не может поверить, что я устроилась. Разражается гром, женщина склоняется к моему лицу и зовет в потайное местечко, где часто я сама помогала очередной малышке распрощаться с невинностью. Меня передергивает от отвращения, если бы я могла, то снесла бы чертову комнату в труху, оставила бы щепки на этом проклятом месте. Я теперь знаю, что отдаваться женщине в спешке и в грязи — преступление. Я вежливо улыбаюсь, покачав головой. Прошу передать привет остальным девочкам. Сумоши все еще тянется ко мне, но между нашими вежливыми, чопорными лицами давно стоит стена непонимания. Как невидимые цепи на руках, она держит нас порознь. Говорить о любви и нежности кажется лишним. За Каэдэ высится громада чужих сломанных жизней. Я осматриваю, будто впервые вижу, стены и потолок, ковер на полу. Хрустальная люстра имитирует солнце, чей закат проникает снаружи в окна. Сумоши сцепляет челюсти, на скулах играют желваки. Она хотела бы разорвать меня на части, но не может, я слежу за бесплодными попытками меня уколоть. Оказывается, она не может поверить, указывая на Кагири, что эта женщина ( о, она произносит с придыханием: «Эта Женщина»), истово любит меня. Я пожимаю плечами, мне нечего ответить. Она не поймет моего ответного трепетного чувства. Но по крайней мере обо мне есть кому позаботиться, есть кому успокоить мою извечную нервозность. В следующем месяце у Морисаки премьера, разве я не слышала, новая постановка, она теперь топ. Каэдэ очень гордиться дружбой с этой одаренной тварью, сломавшей мне на шестом году руку из мести. Приду ли я? Я оглядываюсь на Кагири, которая опустив в карманы руки, стоит, с бесконечной верностью глядя на меня. Нет. Я останусь, где и должна. Я нашла свою любовь и себя. Каэдэ шипит, и я едва не отшатываюсь: настолько похоже она имитирует Фумико. Красота Сумоши сцепляется в неравной борьбе с яростью, я слежу несколько секунд за ее игрой. Сердце мое стучит спокойно и сильно. Это конец моих чувств к ней, и я резво подлетаю, прижимая в краткой близости ее навсегда покинутое опротивевшее тело, сразу отпустив. Склонившись, повторяю просьбы и ухожу сквозь стеклянные двери, приобняв за плечо Шу. На улице уже свежо, закат орошает багрянцем ветви деревьев, над городом развивается полотно подкрашенных алым облаков. Кагири по привычке вертит в руках пачку сигарет, а затем отправляет обратно в зияющую малиновой подкладкой пасть сумки. Я хочу поцеловать ее щеку, но вспоминаю о фото на память. Захватив в объектив камеры главный корпус, быстро щелкаю, воровато ухмыляясь, точь-в-точь Призрачный вор. Кагири смеется, по ее глазам, я вижу, как она мреет в предвкушении ночи. Еще пару снимков уже нас на фоне заката. Шу мимолетно поправляет мой шарф: поднимается ветер. Мы отходим от театра на сотню метров, когда я, почувствовав чей-то взгляд, вынужденно раскручиваю корпус. Там стоят они. Женщины из все быстрее отдаляющегося прошлого. Кажется, в сгущающихся сумерках я могу отличить побледневшую Сэй, задумчивую Соно – сан, великолепно несущую свою вечную вахту кумичо. Возможно, среди женщин есть и Мейко, мне хотелось бы так думать, чтобы идеальный портрет моего бессмысленного распутства предстал во всем блеске. И сразу под ложечкой разливается патокой щекочущее-приятное чувство единства. Я слегка поднимаю руку, взмахивая, и знаю, что они простят меня, я навсегда остаюсь в другом женском мире. Я улыбаюсь еще шире, запечатлевая момент в душе, как девчонка киваю, будто завтра мы снова будем репетировать все вместе. С восьми до десяти. С десяти до восьми. Моя возлюбленная стоит рядом, отсекая все дурное, что происходило с ее бедоватой Конатцу в таком удивительно презентабельном на вид месте. Я больше не люблю этот театр, это больше не мой дом, ведь даже из дома однажды стоит уйти, чтобы обрести нечто большее.