ненрё

Куроо забирается на крышу своего сухопутного корабля и расправляет парус. Колёса начинают двигаться, а дорога — умирать под ними. Тетсуро облегчённо вздыхает и возвращается внутрь корабля. Он может двигаться от топлива, может — от ветра. И как раз всё, что можно разжечь, у Куроо закончилось ночью. Ветер, который может снести крыши, сломать деревья, застудить шею — Тетсуро ненавидит, когда так бывает, потому что потом два дня приходится на мир смотреть боком — сейчас оказывается спасением. Куроо любовно проводит по стенке корабля. — Мы выживем, знаешь, да? Корабль молчаливо продолжает путь. Он никогда не отвечает — ни скрипом колеса, ни неожиданным сквозняком, ни сбившейся скоростью. Тетсуро думает, что это даже хорошо, иначе он просто начнёт сходить с ума, пытаясь дождаться ответа. Он прекрасно понимает, что корабль неживой, и всё же одиночество подталкивает к желанию одушевить всё вокруг. И пустыня, похожая на высохшее морское дно, тоже кажется живой, по крайней мере, хочется, чтобы она тоже смотрела на звёзды, чтобы она купалась в лунном свете, чтобы она кусала колёса не просто так. Куроо во всём ищет тайную справедливость, иначе жить было бы тошно. Его цель сейчас — добраться до какого-нибудь поселения и пополнить запасы топлива, еды и воды — то есть просто топлива — для машины и для человека. И если повезёт — найти нужную радиостанцию. Он крутит колёсико приёмника, но тот выдаёт одно лишь шипение. Куроо барабанит по маленькому столику и вглядывается в окно, но ни огоньков, ни знаков — всё будто вымерло. Материк показывает себя настоящего — мёртвое место бесконечного пространства, в котором кажется, что нет никакой дороги, нет поселений, нет случайных встреч, есть только твоё поломанное когда-то сознание, которое напоследок, вздрагивая в агонии, создаёт себе вселенную для отдыха, по которой всё равно рябью-отголосками проходит боль. Куроо отмахивается от этих мыслей и даже щипает себя (старается не сильно, но получается болезненно). Материк реален, и корабль реален, и капитан корабля — всё это есть. Просто так уж устроено это место, что оно затягивает вглубь, когда ты стремишься к берегам. Ветер усиливается, и для Тетсуро это не такая уж приятная новость: они на грани, и если дуть станет сильнее, если там разыграется целая буря, то парус может не выдержать. Все нужные материалы для починки у него есть, но это снова задержит его в пути, а он и так как будто отстаёт. Куроо знает: отстаёт он на целую жизнь. В сущности, это совсем немного, но Тетсуро нужно торопиться. В конце концов — он ведь соскучился. Буря не наступает, и корабль несётся всё так же быстро, и Куроо остаётся лишь сверяться по компасу да вглядываться в темноту. Дорог на Материке очень много, словно он сам их вырисовывает — татуировки на теле первого существа, линии жизни, следы от вен — поперёк прошли люди с ножами и построили в царапинах дома. В этих дорогах легко заплутать, потому что карты Материка не существует, да она и не нужна, ведь здесь всё меняется так хаотично и быстро, что даже жалкая человеческая жизнь здесь — это смена нескольких эпох. И всё же с истинного пути не собьёшься — его здесь просто нет. Отец Куроо говорит, что путешествие по Материку — это про поиск себя, про узнавание своих пределов и преодоление их, про открытие в себе нового и избавлении от старого — и понимании, надо ли тебе вообще меняться. Сам он никуда не уезжает, обустроившись в поселении Белой Кошки, и в плохие дни понуро смотрит на восток. Тетсуро догадывается, что его философия — это чтобы не признавать, что мама Куроо, забрав его старшую сестру, поступила так из-за ссоры, обиды или усталости. Тетсуро их почти не помнит, но, кажется, у мамы было своё мнение о путешествиях, и отец его не разделял. Кенма говорит, что это всё брехня, что себя можно найти и в своей кровати, что значимый смысл путешествий — это поиск более комфортного места, чтобы уже там, при всех благах цивилизации, искать себя и загоняться, что тебя нигде нет, а вселенная, тебя же и потерявшая, совсем не торопится на поиски. Кенма говорит! Куроо дёргается от этой мысли, выходя из транса. Где-то вдалеке виднеются огни поселения; значит, рядом жизнь несколько спокойнее, и приёмник наконец-то ловит нужную волну. Тетсуро торопится и делает громче — и мысленно грозит ветру, мол, если пригонишь бурю, то я… я… ух как расстроюсь! — и ветер, кажется, слушается. Да, это точно голос Козуме, который ведёт на радио разные передачи. Радио — большое достижение человека; может, научившись передавать звук, он сможет передавать и изображение. Звучит дико, но Куроо верит в человеческий разум. — ...и вот таким выступлением заканчивается обычно весенний фестиваль. Будет ли так в этом году? Никто пока не знает, и можно было бы взвесить все за и против, пригласить экспертов, выдвинуть предположения, но… — Кенма зевает, — лениво. Поэтому Кодзукен прощается с вами. И традиционное: если ты меня слышишь, Чернуш, то береги себя. Кодзукен заканчивает свою передачу, в которой он обычно в прямом эфире рассказывает о том, что наблюдает вокруг, и начинает играть какая-то музыка. Куроо делает потише и крепко жмурится. Кенму он старается ловить каждый день, а получается не всегда: у Козуме хаотичное расписание, а приёмник ловит с перебоями. Пауза была целых пять дней — и что-то хныкательное просыпается в Куроо, стоило ему услышать, что его всё ещё любят. Чернуш — это его прозвище, оборванное "Куроо", которое Кенме лень договаривать (хотя он просто пытается быть нежным и в повседневности). И каждый свой выход в эфир Козуме заканчивает подобной фразой. Наверное, все, кто слушают, уже напридумывали себе много вариантов, кто же скрывается за этим прозвищем. И, должно быть, они бы сильно удивились или разочаровались бы, узнав, что это одинокий растроганный капитан самодельного корабля. Куроо протирает глаза и считает: они не виделись почти год — а всё ещё присутствуют в жизнях друг друга каждый день. — Надеюсь, Остров тебя не уничтожил, — выдыхает Тетсуро и нервно стучит пальцами по приёмнику. Если бы то, что связывает их с Кенмой, было физическим явлением, то на этой связи можно было бы уже телепортироваться, потому что жизнь их подчинена теперь только одной идее — приблизить встречу. Чтобы это случилось, Куроо должен добраться до Острова, а Кенма — быть его маяком. И пусть Козуме больше похож на туман, чем на огни, он умеет указывать путь — и его работа на радио нужна именно для этого. До Острова ещё далеко, потому что Куроо не знает, где он; по заветам мамы он уходил на восток, но петли и повороты явно сбили его с пути, и даже если он на него возвращается, то всё равно он сильно задержался. Хорошо бы, если ветер на грани бури дотащит его до поселения, потому что Тетсуро на грани бури живёт последний год — и грань вся в трещинах. Остаётся лишь надеяться и размышлять; некоторые ещё молятся, но у этого места нет богов, оно само себе божество, которое ни с кем не общается. У Куроо есть теория, что Материк — это остров, а Остров — материк. Доказательства простые: на Острове жизнь куда лучше. Поэтому и путешествие по Материку почти всех приводит именно к Острову. Известно, что там есть страны, пока здесь лишь разбросанные поселения, которые часто меняют своё местоположение, когда становится скучно. С Острова прилетают иногда дирижабли и что-то сбрасывают: припасы, материалы, приборы, которые могут помочь Материку выживать. У Куроо есть менее обоснованная теория, что сюда же могут привозить и людей — то ли как наказание, то ли как школа жизни. Из всего этого, разбросанного вокруг Белой Кошки, Куроо с детства мечтает собрать корабль. Основа у него есть от путешественника, который не смог добраться до океана и обосновался в том месте — он годился бы Куроо в дедушки: так мало существует их дом — и просуществует ещё меньше. Кенма, который ходил лишь на половину вылазок Куроо и без энтузиазма воспринимал тренировки будущего путешественника, с пренебрежением относясь к миру, где надо прикладывать усилия, чаще сидел дома и копался в различных приборах, чтобы создать нечто для связи с Островом. И корабль, и приёмник — это лишь хобби, которым приходилось заниматься в свободное от выживания время. Но они не жаловались, по вечерам лежали на крыше самого высокого строения — целых три этажа — и смотрели на звёзды, с жаром расспрашивали редких чужаков, которые тоже искали то ли себя, то ли лучшую жизнь, успевали со сверстниками поиграть в мяч — даже Кенма, пусть и ненадолго, втягивался, потому что ему нравился азарт игры. Кенма своё заканчивает, когда им ещё немного — и двадцать. — Сделал-то я сделал, — скромно показывает его Кенма, — но не факт, что он заработает. — Я всё равно тебя обожаю, — говорит Куроо, Кенма от напряжения высовывает кончик языка и вертит колёсики. Они слышат музыку — лёгкий отголосок сквозь помехи — для них звучит оглушающе. — Ты и правда смог! — Куроо не выдерживает и кружит Кенму на ручках. — Тихо-тихо, — Козуме угрожающе болтает ногами. Тетсуро замирает — столько гордости, столько восторга, столько переполняющего чувства — Кенма ощущает их подсознанием — и целует Куроо. Тот едва не роняет Козуме, но вовремя подхватывает и рассыпается в извинениях. Кенма смотрит на него, прищурившись, и с каждой секундой молчания краснеет. — Ну скажи уже что-нибудь, эй, — бормочет он. — Ты вот сознательно так или на эмоциях? — осторожничает Куроо. — Как мне ответить, чтобы ты согласился повторить? Куроо ахает — и тянется целоваться уже сам — но поцелуй прерывает неожиданно пробившаяся сквозь помехи опера. Кенма смеётся до слёз от нелепости, но Куроо обиженно обещает его за всё расцеловать (и отложит это обещание надолго). После этого Тетсуро усиленнее занимается кораблём, Кенма продолжает изучать волны. И одним вечером ложится под бок Куроо взволнованный: — Кажется, я послал сигнал на Остров. — Надеюсь, там неприличное слово. Кенма щёлкает Куроо по носу, и тот не успевает возмутиться, потому что приходит ответ — "три дня". Это значит, что Кенму заберут на Остров — в жизнь стабильности и комфорта. На Остров можно попасть двумя путями: собственно дойти до него, доказав, что ты хорош и справился с трудным путешествием, либо сделать что-то выдающееся и показать это иногда прилетающим с Острова. И тот, и другой способ — это покупка билета своими способностями. Разумеется, не все жители Материка вообще хотят связываться с теми, кому нужно проверить пригодность своих новых жителей. Куроо знает людей, которые умудрялись добраться до пристани, а потом гордо отворачивались от Острова и возвращались к себе. У Куроо есть ещё одна теория, что кто-то мог подкупать лётчиков с Острова, но на Материке нет денег. Впрочем, ценность имеют не только они. Чего точно никогда не случалось, так это преступлений: никто, например, не пытался напасть на лётчиков и забрать их дирижабль или угрозами заставить увезти их. Объяснялось это просто: за тяжкие преступления, особенно за попытки сбежать, причинив вред другим, Материк наказывал. Божество более гордое, чем его жители, Материк вгрызался бурями, болезнями и бедами в преступника. К тому же (это не то чтобы теория, так, просто догадка) никто не знает, что на Острове сделали бы с тем, кто прибыл туда таким путём, но есть чувство, что ничем хорошим это не закончилось бы. И есть ли ещё в страшном океане земли, на которые можно сбежать, — загадка, которую не хочется раскрывать ценой своей жизни. (Впрочем, если бы не Кенма со своим маяком-туманом, то Куроо бы рискнул исследовать мир.) — Зачем ты вообще доделываешь корабль? — спрашивает Кенма. — Чтобы отправиться за тобой на Остров. — В смысле? — Кенма хмурится. — Я без тебя не полечу. — Вот не надо, эй, да тебе срочно надо отправляться, но меня-то там не ждут. — Я скажу, что без тебя я не полечу, — упрямо повторяет Козуме. — И они оставят тебя здесь. — Ну и пусть, — упрямится он, — это лучше, чем быть там одному. — Тем более я тебе даже не родственник, — чуть тише говорит Куроо, — и как будто нет смысла в моём присутствии. — Но… — Кен, пожалуйста, — Куроо смотрит так — вечерней печалью в грудную клетку, что Кенма почти задыхается. — Верь в меня. Обустройся в этом мире, жди меня, можешь даже маяком моим быть, и я обязательно доберусь до тебя. Тетсуро целует Кенму в лоб, а потом отворачивается. — Я тебя не прощу, если ты не придёшь, — тихо бросает Козуме. И уходит собирать вещи, чтобы на следующий день улететь в дирижабле на Остров. Кенма оставляет приёмник и больно щипается, когда Куроо хочет сказать хоть что-то перед разлукой, но слова не находятся. Ещё месяц после Тетсуро дорабатывает свой корабль — и отправляется в путь. Дорога приводит Куроо к новому поселению — он правда надеется, что к новому; где-то на третьем месяце пути он вернулся в поселение, которое было соседним с Белой Кошкой, и провёл там несколько дней, трагично уставившись в одну точку. Материк, наверное, над ним смеялся, но сейчас Тетсуро только рад, что смог развеселить это бесчувственное чудовище. Больше таких петель, впрочем, не было, словно Материк его проверял: смотри, тебе так легко вернуться домой (“у меня нет дома, глупый”, — мог бы ответить Куроо, но они не общаются, находясь в разладе уже почти два десятка лет). Тетсуро предложением не пользуется, и дорога теперь куда-то его ведёт. Он всматривается: огней поселения как-то мало. Плохо, если там останется кто-то один и не дружелюбный. Ещё хуже, если этот кто-то будет при смерти: на Куроо лягут обязанности проводить человека на ту сторону. На Материке нет могил, и дело не в нехватке земель, но в принципиальном отказе от постоянства и стабильности; если же кто-то будет похоронен, то на кладбище будут собираться те, кто его знал, — и те, кто не знал, но в чьей голове дымится скорбь по всей жизни, которую надо куда-то деть. Мёртвых сжигают: если кто-то так уж привязан к умершему, то его пепел можно взять с собой в путешествие или на переселение. Если же он одинок, то его забирает ветер. У Куроо есть теория, которую он, впрочем, почти никому не рассказывает, потому что она слабовата: одиноких забирает Материк как украшение на свои шрамы. Плохо одиноким, когда они — последние в своём месте. Тогда им следует либо перебраться куда-то, где есть люди, либо изобрести для себя способ спокойно умереть и стать пеплом — за такие выдумки человека бы забрали на Остров, но, кажется, и там не умеют ещё превращать пепел обратно в человека, — либо же умирать с надеждой, что кто-то приедет и выполнит свои обязанности. На Материке нет системы законов, потому что нет ни правительства, ни документов, но существуют негласные законы. Их не очень много, а потому они и запоминаются всеми. И законопослушный Куроо очень не хочет, чтобы ему пришлось разводить поминальный огонь. Он подъезжает ближе и понимает, что часть огней — это отражение в мелкой речушке, в изгибе которой и находится поселение. Ещё он слышит несколько голосов и облегчённо выдыхает: он здесь не последний. Он оставляет корабль на окраине, сворачивает парус, выходит размяться. Он знает, что его не прогонят, но были поселения, где ему практически не помогали, лишь смотрели с недоверием и не мешали его делам. Тишина — и два женских голоса сквозь полуразрушенные дома — Куроо идёт к ним. Две дамы над чем-то смеются и даже не замечают чужака, пока он не прокашливается, привлекая к себе внимание. Они смотрят на него оценивающе-любопытно и почему-то смеются снова. Куроо это задевает, и он сразу хочет прочитать обиженную лекцию о том, что смеяться над людьми не очень красиво. — Прости-прости, незнакомец, — отрывается от смеха одна из них. — Просто причёска — огонь. Они снова смеются, и Куроо стыдливо поправляет взъерошенные волосы. Дамы похожи на инь-янь — обе примерно одного роста, но зато одна с тёмными волосами, другая — со светлыми. Они выглядят старше Куроо, и он вынужден быть вежливым. — Ну, я рад, что хотя бы повеселил, — бормочет он. — Ой-ой, правда, не обижайся! — подхватывает вторая, пихает спутницу в бок и шикает, чтобы та не смеялась больше. — Мы не хотели тебя обидеть, ты чудо, это мы дурочки. — Хэй, ну правда, извини, хочешь, мы тебя радостно обнимем? — раскрывает руки для объятий первая. Куроо от объятий на всякий случай не отказывается, хотя дамы его и несколько пугают. Но объятия получаются тёплыми — а значит, они какие-то хорошие люди. — Меня зовут Торико, но можешь просто Тори, — представляется девушка с чёрными волосами. — Канако. Для близких Кана, конечно же, — подмигивает вторая, мол, ты уже входишь в круг близких людей. — Куроо, — выдыхает Тетсуро. И прозвище, которое даёт ему Кенма, не называет — оно лишь для него. — Я путешественник. — О да, мы догадались. — У нас есть глаза, знаешь, — смеётся Кана и тыкает Тори в глаз. — И мы умеем делать выводы, — Тори кусает Кану за палец. — А вы тут живёте? Или путешествуете? Девушки переглядываются. — Мы отправились в путешествие, — начинает Кана. — Но осели здесь, — продолжает Тори. И они обе не могут что-то договорить. Куроо пока их не торопит. Даже то, с каким доверием они обращаются к незнакомцу, вовсе не значит, что они готовы рассказать все свои секреты. В них есть какая-то схожесть, и он силится понять: они сёстры или так друг к другу привыкли, что обмениваются своими чертами. — Мы тебя покормим, но потом обещай показать нам свой корабль, — говорит Кана и кивает в сторону починенных домов, мол, вот там мы живём. — Только перед этим… Тори тянется к Куроо и с его водолазки убирает несколько прицепившихся откуда-то ниток. — Всё, теперь ты красавчик. Тетсуро чувствует, что у него скоро закружится голова от такого восторга — и он тоже хочет сказать что-то восторженное в ответ. Его слова заглушает выстрел. Кана и Тори вздрагивают от неожиданности, но как-то привычно, словно слышат звуки выстрелов каждый день, просто у них нет расписания. Куроо передёргивает, и он оборачивается в поисках стрелка. И видит, как с неба падает подстреленная птица. Его дёргает снова, потому что он сам редко занимался охотой; мясо он получал разве что от сердобольных поселенцев, помогающих путешественнику. И дело не только в жалости, но и в том, что обычно охота отнимает много времени, которого у Куроо просто нет. — Если хочешь, чтобы не было так жалко: эти птицы любят воровать наши припасы, любят хватать одежду, которая просто висит и сушится, некоторые могут пытаться выхватить хлеб прямо из рук, — жалуется Тори. — Сейчас их гораздо меньше, и не потому, что мы всех перестреляли, а потому, что сами выстрелы и смерти их отпугнули. Птицы умнее людей. Куроо кивает, а потом видит стрелка на крыше одного из домов. Он спускается и вежливо кивает чужаку. — Простите, если напугал вас, путешественник-сан. Тетсуро цокает — боже, каков наглец — столько яда облекать в такие вежливые формулы. Он мог бы быть принцем, которого все ненавидят и с которым никто не осмелится развязать войну. — Куроо, — протягивает Тетсуро руку. — Акааши, — он пожимает её в ответ. Куроо рассматривает его: выглядит чуть младше, но какая-то тоска — словно он добрался до берега Материка, который выходит к открытому океану, таящему в себе опасности, не побеждённые пока что ни одним путешественником, — а океан его к себе не позвал. Хочется потрепать его по голове, чтобы эту печаль разогнать, но что-то подсказывает Куроо, что его за такое укусят. В доме его кормят, девушки постоянно о чём-то своём смеются, Акааши молча помогает в домашних делах, а потом, когда они видят, что Тетсуро расслабляется, Кана тихонько спрашивает: — Расскажешь о своём путешествии? Этот вопрос далеко не в каждом поселении вообще задаётся, потому что многим страшно представить иной мир, им хватает сведений, которые они получили от соседей, то есть — только то, что рядом. Куроо улыбается и кратко рассказывает: его путешествие довольно однообразно. Материк пуст, и практически никаких забавных или интересных историй не случается. А может, Тетсуро просто не из тех, кто притягивает опасности. — Куда ты направляешься вообще? — спрашивает Тори. Куроо чувствует, что теперь заинтересован и Акааши. — На Остров. Повисает странная тишина. Тори и Кана переглядываются, Кана делает большие глаза и тянет Тори с собой: — Вам надо бы кое-что, вероятно, обсудить, так что… — и быстро выходит на улицу. Куроо почти догадывается, что Акааши собирается сказать, и всё равно удивляется, когда он так прямо говорит: — Возьмите меня с собой, пожалуйста. Есть негласные законы, которым все подчиняются, а есть просто советы, которые распространены у путешественников. Один из таких — не бери незнакомцев с собой. Тем более у Акааши ружьё, и Куроо не знает, как поступить. Он всегда хочет поступить правильно, но не знает, как будет вернее: следовать чужому опыту или послушать свою тягу к доброте и помощи. — Я понимаю ваши сомнения, — спокойно говорит Акааши, которого не задевают сомнения Куроо — он их ждал. — Но мне правда очень нужна помощь. За долгое время вы первый путешественник, который направляется к Острову. — Зачем тебе туда? — Мне очень надо, — повторяет Акааши. — У нас был корабль, но его хватило только до этого места. — Путешествовали втроём? — Да. Но они не поедут на Остров. Они решили, что это знак, что им туда не надо, а вот мне… Куроо тяжело вздыхает. Ему ли не знать — о цели, ради которой готов на многое. Но это всё ещё не повод пускать в свою жизнь незнакомца. — Прости, — вздыхает Куроо и встаёт: ему сложно отказывать, поэтому он старается уйти от разговора как можно дальше. Он чувствует на себе взгляд — холодный и в то же время понимающий — когда подходит к двери. — Тогда я пойду пешком, — заявляет Акааши. Эта странная угроза — правда странная, потому что Куроо-то не будет никакого дела, Акааши навредит самому себе, потому что по Материку невозможно путешествовать на своих двоих, — ударяет в спину сильнее выстрела, и Куроо останавливается. — Это так нечестно. — Я знаю, — всё так же равнодушно говорит Акааши. Куроо барабанит пальцами по двери. Акааши не сводит с него взгляда. А потом Тетсуро замечает, что Акааши прячет руки под столом. И знает по Кенме и по себе, что так делают, когда руки дрожат. Ни черта ему не всё равно, и он правда пойдёт пешком — и погибнет обязательно, а потом вернётся к Куроо во снах — не осуждать, а, напротив, вежливо-холодно желать хорошей дороги. Это сведёт Куроо с ума. — Пообещай не причинять вреда ни мне, ни кораблю, ни себе, — сдаётся он. Акааши рвано выдыхает, и подобие улыбки появляется на его лице. — Спасибо, — шепчет он. — У меня всё готово для путешествия. Куроо всё же хочет одну ночь провести без движения и говорит, что они выедут на следующее утро. Но Акааши, кажется, ждёт этого шанса так долго, что ещё один день кажется незначительным. Тетсуро отправляется прогуляться; Кана и Тори внимательно смотрят на него, ожидая, что он скажет по поводу Акааши. Куроо успокаивает их: — Да, я отвезу его на Остров. Девушки, не сговариваясь, чмокают Тетсуро в щёки, и он краснеет — “боже, Кенма, это всё только от душевной ситуации, ты только не злись”. — Позаботьтесь друг о друге, — шмыгает Кана. — А почему вы не собираетесь ехать? — Да мы никогда и не думали отправляться на Остров, — поясняет Тори. — Мы собирались доехать с Акааши до берега, а потом вернуться в любое пустое поселение, потому что в нашем было уже невозможно оставаться. — Но Материк задержал нас здесь. — Потому что мы не справились с управлением, — вздыхает Тори. — Если бы была очередь Акааши вести, то мы бы не разбились, но увы, это были мы, и мы на что-то отвлеклись. — На сон, — Кана прикрывает рот руками. — Это была ужасная ночь, мы дико хотели спать, но не могли допустить, чтобы Акааши вёл вторую ночь подряд. — Мы такие ужасные, — Тори качает головой. Куроо успокаивает их: — В дороге всякое случается. Вы не пострадали, вы нашли себе место, а Акааши ещё и может продолжить путь. Это ведь хорошо? — Ого, а ты оптимист. — Реалист, — поправляет Куроо. — Просто не все верят, что плюсы — это тоже реальность. Кана и Тори синхронно улыбаются, а потом показывают Тетсуро, где всё, что может сгореть и стать топливом для его корабля. Куроо с большой благодарностью принимает всё. Они уезжают на следующее утро. Перед отъездом Акааши протягивает своё ружьё Тори: — Забирайте его, вам нужнее. Кана охает: — Но ведь оно было у… — Да, — Акааши неловко улыбается, — хочу верить, что мне не понадобится что-то, что вызовет воспоминания. Тори и Кана хнычут в плечи Акааши: — Береги себя, — просят они. Акааши отдаёт честь. И девушки ещё долго машут вслед уезжающему кораблю. В дороге Куроо узнаёт, что Акааши зовут Кейджи и что он очень немногословен, но зато деловито выполняет всё, что нужно. Кейджи действительно умело обращается с очагом, поддерживает равномерный огонь, а когда сидит за рулём, то старается вести мягко — Куроо аж восхищается такой ровностью. И немного пугается, потому что люди обычно не так сосредоточены. Тетсуро кажется, что звёзды, которые сопровождают их в пути, с любопытством хотят спросить — что тебя так поломало, мальчик? Куроо не так лезет в прошлое, потому что будущее интереснее, и вот он бы спросил — есть ли у тебя свой маяк на Острове? Но он старается не спрашивать, потому что это может вызвать какие-то неприятные воспоминания. И они всё ещё друг другу никто: Куроо и рад бы подружиться, но Акааши кажется совершенно не настоенным на тёплые отношения. Совместная дорога — а разбиваться будем на разных пристанях и не вместе. Они меняются, и теперь можно не останавливаться на ночь: Кейджи ведёт в темноте, словно они с ней давно знакомы, Куроо достаётся день. А значит, они теперь приближаются к Острову гораздо быстрее. И что-то подсказывает Тетсуро, что они уже близко. И всё же иногда они пересекаются, и в это время хорошо бы о чём-то говорить. Например, о насущном. Куроо обращает внимание Акааши: — Постарайся не зажигать ничего, если есть ветер, а то скоро всё топливо закончится. — А мы не можем использовать вот это? — Кейджи кивает на стопку писем, которую Тетсуро хранит у себя на столе. — Нет! — чересчур торопливо отвечает Куроо. — Ладно-ладно, нет так нет. И всё же смотрит с подозрением, мол, тебе эти бумаги будут важнее собственной жизни, и это странно. Акааши уходит к рулю, а Куроо должен поспать, но он любовно гладит письма. Он выучил каждое слово. Эти письма — от Кенмы. В ночь перед отъездом он написал почти двадцать писем — простых, с повторяющейся идеей, что Козуме всё-таки ждёт, а Куроо обязан сберечь себя и добраться. Козуме, вручавший эти письма, краснел и отворачивался, а потом Куроо, перечитывающий их в страшные ночи, слезился и обещал себе всё-всё пережить. Он знает, что письма написаны на хорошей бумаге и смогли бы дать достаточно энергии кораблю, чтобы тот двигался дальше. Но Куроо проще уйти в штиль, лишь бы не уничтожать то, что связано с Кенмой. Акааши, наверное, не из таких и не понимает. Может, он и не знает, что такое — любить кого вот так, всеми пройденными километрами, всеми невыспанными ночами, всеми мыслями о смерти и продолжении пути вопреки им. У Куроо слишком много вопросов, и он боится, что и его любопытство перечеркнёт всю его тактичность. Тетсуро ещё раз проводит по неровным строчкам и мысленно снова благодарит Кейджи за идею жить по сменам и проводить так мало времени друг с другом. В один из пересекающихся вечеров Куроо ловит Кенму, и надвигающаяся ночь как будто блестит всеми звёздами сразу. Акааши видит, что для Тетсуро эта радиоволна важна, и вслушивается. Может, у него тоже много вопросов к своему спутнику, но он не настолько заинтересован в ком-то, чтобы расспрашивать. — ...и, конечно, Чернуш, береги себя, — заканчивает Козуме свою передачу. Куроо рвано вздыхает и барабанит по приёмнику, словно этот сигнал сможет передаваться туда, но, конечно, это всё в пустоту. Щемит что-то от того, что Кенма так в него верит — и ждёт, даже не получая ответа. — Столько легенд ходит о том, к кому этот ведущий обращается, — замечает Акааши. — Это ко мне, — расплывается Куроо в улыбке. Кейджи смотрит на него с удивлением. — Правда? — Я не сошёл с ума, Акааши! — Ну не знаю, ты иногда выглядишь безумным. Куроо охает. — И вот это твоя благодарность за всё, что я тебе дал! — наигранно возмущается он. — Нет, не вся, я могу найти ещё много недостатков в тебе, — честно говорит Акааши, а потом усмехается. — Достоинств, конечно же, больше. — Какой ты очаровательный нахал. Кейджи пожимает плечами — ну да, такой и есть. — Так как вы познакомились с Козукеном? — Мы были друзьями детства… И Куроо взахлёб рассказывает свою историю — и понимает, что ему жизненно необходимо было поговорить о Кенме и что если озвучит, что он сильно-сильно скучает, то мир не рухнет, а дышать станет как будто легче. Акааши выслушивает спокойно, но всё же внимательно. — Значит, ты именно к нему едешь? — Да. И надеюсь, что он в меня верит и ждёт. — Он об этом говорит буквально каждую передачу. — И всё же… Куроо замолкает и вдруг краснеет. — Боже, то есть это ведь прям все слышат? Прям весь мир знает, что мы… ну… вот есть мы?.. Акааши хмыкает. — Ну, вряд ли весь мир, но у кого есть радио — те могут. У нас вот был старенький приёмник, который когда-то скинули из дирижабля, поэтому мы слушали много из того, что крутят для жителей Острова. Куроо несколько минут смотрит в одну точку, пытаясь всё осознать. У Кейджи тоже — рябь по вселенной. — Так странно знать, что легенды реальны, — замечает он и отправляется следить за очагом и управлять кораблём. Тетсуро, засыпая, всё пытается бороться с собой — и не может — и улыбается широко, словно случился праздник. К разговору о легендах они возвращаются снова следующим вечером. — О ком ещё что-нибудь интересное слышал? — интересуется Куроо. Акааши задумывается, но даже с энтузиазмом втягивается в разговор — может быть, любит пообсуждать других. — Помню слухи о мальчике, у которого звёздная пыль на щеках и который может починить любую технику одним прикосновением. — О! — Куроо смешно машет руками. — Я тоже о нём слышал, но про пыль — первый раз. А я вот слышал историю про пацана, который сделал крылья и отправился путешествовать по воздуху — дикость же для нашего мира. А вот потом Кенма в одной из передач рассказывал, что к ним на Остров и прилетают — может, это про него было? Акааши как-то странно выпрямляется, но потом продолжает: — А я слышал про тех, кто доезжает до пристани и показывает Острову средний палец. Куроо улыбается: — У меня есть такой знакомый. Мы иногда пересекались в моём путешествии. Его зовут Яку, он крошечный и пинается, он прям специально добрался до пристани, чтобы плюнуть в океан перед Островом и вернуться назад. Тетсуро выглядит как-то мечтательно, словно немножко жалеет, что все синяки, которые достались от Яку, уже сошли на нет. — Он мог бы составить карту Материка и быть богом, — задумывается Акааши. — Как ты понял, он недолюбливает Остров и не хочет помогать другим туда добраться. Но вот просто мудрым советом он мне помогал. — Значит, он всё же хороший. — Ага. Один из его советов, например, — “не бери с собой чужаков”. Акааши прикусывает губу. — На самом деле хороший ведь совет. — Рад, что я непослушный? — усмехается Куроо. — Приятной ночи, — ворчит Кейджи и уходит на свой пост. Тетсуро вспоминает всех, кого встретил, и думает, что перейди он на Остров — он ведь их и не встретит больше. От этого что-то грустно-горячее разливается в груди, но Куроо поспешно себя успокаивает: вряд ли с Острова невозможно будет уйти. К тому же кто-то ведь решается водить дирижабли — Тетсуро готов им в этом помочь. Куроо просыпается от чувства необъяснимой тревоги. Акааши не находится у руля — это нормально, корабль может спокойно некоторое время ехать прямо сам, а Материк пустынен, а оттого хорошо видно, когда можно оставить управление — хотя Куроо думает, что Кейджи, в лучах рассветного солнца строго смотрящий вперёд, будто заколдовывающий дорогу, — это красивое явление. Тетсуро идёт к очагу и замирает: Акааши с такой тоской смотрит на огонь, как будто его ничего не держит от того, чтобы стать пеплом. — Акааши! — Куроо бросается к нему. — Если у нас случится штиль, а разогреть двигатель будет нечем, то можешь сжечь меня, — благодушно говорит Кейджи. — Дурак, — рычит Тетсуро и вытаскивает Акааши отсюда. Куроо готовит чай, а Кейджи сидит, полуприкрыв глаза. Звёздное небо никогда не сверкает для него. — Что случилось? Акааши отмалчивается. — Эй, Акааши. Поговори со мной. Я надеялся, что мы подружимся за это время, — честно признаётся Куроо. — И ты знаешь обо мне практически всё. Ты тоже можешь мне довериться. — Я тебе доверяю, — неожиданно тихо говорит Кейджи. — Видишь ли, я тоже знаю одну легенду, которая реальна. Помнишь, ты говорил о парне, который отправился на Остров по воздуху? Куроо кивает. — Ты видел его сестёр. Они все друг другу неродные, но они чувствуют себя семьёй. — А ты ему?.. — А я… — Акааши задумывается и не знает, какое слово подобрать получше. Семья Акааши постоянно переходила с места на место, и потому Кейджи не чувствовал никакой привязанности ни к поселениям, ни к людям. А потом в местечке Под Крылом Совы Акааши встретил Бокуто. (И впервые захотел остаться.) Первая встреча — Котаро бегает по площади с самодельными крыльями за спиной и угрожает всем, что сейчас взлетит. За ним бегают дети и думают, что это игра, а взрослые посмеиваются над идеями подростка. И Акааши чувствует, словно его окатывает ледяной водой всех океанов. Родители уходят через неделю, а Акааши выбирает остаться. С Бокуто они чувствуют взаимную искру — Котаро кружит Кейджи на руках на третий день знакомства. — Это тебя мне не хватало для полёта, — широко улыбается Бокуто. Кейджи думает: до тебя я и не думал, что полёты и для людей тоже. Но в ответ лишь заливисто смеётся ему в плечо. Мечта Бокуто — отправиться на Остров, но максимально необычным способом — по воздуху. В поселении над его идеями правда смеются, кроме двух девушек, которые говорят, что они сёстры, и лишь Акааши на ушко признаются, что они нет, но за их связь в этом поселении их превратят в пепел раньше времени. Бокуто и Акааши собирают аппарат — создают крылья. Энтузиазм Бокуто и его готовность к экспериментам, даже опасным для здоровья, и рациональность Кейджи приводят к неплохим результатам. А потом — кажется, они работают над этим уже год, и весь год звёзды сверкают для Акааши так ярко, что он прячется у Бокуто в кровати — начинается череда неудач, всё идёт не по плану, материалов не хватает, а осуждение поселения становится чересчур злым — потому что обсуждать им больше нечего. Акааши расстраивается: — Кажется, это я принёс беды. Может, я бог несчастья? — Кейджи, дурачок, мы с тобой, конечно, боги, но чего угодно — но не плохого. И Бокуто, ощущающий невозможность больше жить только вот на деловой связи, целует Акааши — задыхаются оба, словно выбирают стать богами смерти. — Я… — вздыхает Котаро и прижимает Акааши к себе, — очень боюсь, что ты сейчас уйдёшь. — Никуда я не уйду после такого, — ворчит Кейджи. — Особенно если сделаешь так ещё раз. И Бокуто целует снова — и подписывает им приговор, что им нужно как можно быстрее уходить из поселения. Быстрее не получается. Аппарат готов лишь через три года. Они скрываются от всех, кроме Каны и Тори, и это выматывает, но подогревает интерес к изобретению. В поселении даже устают обсуждать их задумку и машут на них рукой — молодые и глупые, ничего, ещё обожгутся, ещё отрежут им крылья. Бокуто испробывает крылья — и летает целый день без падений. Акааши никогда так много не смотрел на небо, чтобы любоваться не им, но человеком. — Мы улетим, Кейджи, — обрушивается Котаро с неба с объятиями. Акааши восторженно смеётся, и сквозь этот восторг: — Нет, мы не сможем. — Почему? — хмурится Бокуто. — Всё работает. — Да-да, всё работает, — продолжает смеяться Акааши, хотя в этом уже что-то от истерики. — Но мы, — он выделяет это слово, — не сможем. Только ты. — Это ещё почему? — Он нас не выдержит. — Эй, всё выдержит. Акааши перестаёт смеяться — только улыбается. — Бо. Давай не будем рисковать. Пара крыльев — на одного. — Мы сделаем ещё одну. — Мы искали один материал полгода. У нас нет столько времени. — У нас есть всё, — настаивает Бокуто. Акааши тянет его и целует, а потом отчаянно — и всё же с примесью смеха — шепчет: — Они обо всём узнали. Если мы не уйдём в течение пары дней, нас убьют. Бокуто шмыгает носом. — Ты улетишь, — уже спокойно рассуждает Кейджи. — Мы втроём поедем на корабле. И встретимся на Острове. Целую ночь они обсуждают планы. Бокуто уже хочет бросить идею полёта, но Акааши ему запрещает: — Это твоя мечта, Бо. — Я готов забыть про неё ради тебя, знаешь вот? Акааши краснеет и жмётся ближе. — Жертвы пока не принимаются. Ты сможешь, и я тоже смогу. (Если не сломаюсь в пути, а я, знаешь ведь, иногда такой хрупкий — жди меня со швейным набором, чтобы зашить все разрывы.) — Я тебя там найду, — обещает Бокуто. — Нет, это я тебя найду, — спорит Акааши. Они ещё немного спорят, кто же кого найдёт, а потом замолкают — держатся за руки и ждут, что ночное небо — сегодня беззвёздное — упадёт на них. Оно не падает, конечно же, и зовёт Бокуто к себе. Котаро улетает на рассвете, и в этот же день Акааши и сёстры Котаро уезжают из поселения — и через полгода пути попадают в аварию. — ...а я даже не знал, достиг ли он Острова и ждёт ли меня, — выдыхает Акааши свою историю. — Но вчера ты сказал, что есть слухи, которые подтвержают, что с ним всё хорошо. — Тогда почему тебе стало так плохо? — Я не знаю, — Кейджи прячет лицо в ладонях. — Наверное, я просто о нём старался не думать, старался не осознавать, насколько я соскучился. — Прости, что заставил тебя это осознать. — Нет-нет, всё хорошо, — Акааши слабо улыбается. — И спасибо, что выслушал. Стало полегче. — Эй, мы встретимся со своими легендами, ладно? — Куроо обнадёживающе ерошит волосы Акааши. Кейджи не может позволить себе верить в это, но он кивает, словно Тетсуро прав. — И я ещё так завидую идее с письмами, — вдруг говорит он, и змеиный блеск возвращается в его глаза. — Мы вот до такого не додумались. — Вы спасали свои жизни, было бы сложно думать в этот момент о связях на будущее. Акааши кивает — да, всё так и есть, они практически сбегали, чтобы спасти и себя, и мечту. Впервые за долгое время Кейджи снова задерживает взгляд на небе — и перестаёт его во всём винить. — Куроо! Куроо! — взволнованно будит Акааши. Тетсутро открывает глаза. — М? — Во-первых, у нас кончилось топливо. Во-вторых, я чувствую океан. Куроо вскакивает и бежит на палубу. Океаном пахнет, и Тетсуро даже видит его кромку. — Эй, Акааши… Больше сказать он не может и только широко улыбается. Они почти сделали это. Кейджи радость не разделяет и ворчит: — Если бы не ветер, мы бы сейчас стояли. — Но ветер есть! — Абсолютно неподчиняющийся и непредсказуемый. Куроо вдруг самодовольно улыбается: — Ну, может, за нами приглядывает несколько богов, и все желают нам удачи? Мы доберёмся, Акааши. Кейджи неопределённо кивает, забыв, что одного из богов он приводит с собой. — Нет-нет, к океану мы должны приехать с открытым сердцем, — Куроо встаёт в странную позу мудреца. — Когда мы приедем на пристань, мы вызовем Корабль. — Думаешь, это не легенда? — Надеюсь, что нет. Настоящий Корабль, капитан которого так силён, что подчиняет себе и солнечный свет, и океаны, и разбитые корабли. — Говорят, капитан там не один, что с ним какой-то покровитель то ли морей, то ли перехода через океаны… — припоминает Акааши. — Ну, об этом мы и узнаем. — Даже говорят, что все считают, что покровитель красив, а потом вглядываются в капитана и сходят по нему с ума. — Мы с тобой будем верными, — строго говорит Куроо. — Да нет, я не против сойти с ума, — усмехается Акааши, — но чтобы потом Бокуто привёл меня в порядок. — Вот-вот, — подхватывает Куроо. — Мы прибудем на Остров, и я встречу Кенму, и мы будем выходить на радио вместе, а потом я, может быть, украду дирижабль, чтобы иногда пролетать на дирижабле и слать Яку воздушные поцелуи. — Ты хочешь с ним встретиться именно таким способом, чтобы тебя не пнули? Куроо ахает от такой дерзкой проницательности. — Давай теперь свои мечты. Акааши задумывается. — Ну, я найду Бо. И он найдёт меня. И мы обратимся в пепел. — Хорошо, а что будете делать лет сто от встречи до пепла? Кейджи усмехается — у него этой сотни лет в голове не было, но от Куроо это даже звучит забавно. — Может быть, Бокуто что-нибудь за это время нам придумал. Куроо соглашается: по рассказам Кейджи кажется, что Бокуто мог бы стать и его хорошим другом. Ветер не стихает и даже направляет корабль именно туда, куда им нужно. Шум океана нарастает — вот они уже несутся по берегу. — Пристань! — вдруг замечает Акааши. И что-то солёное вдруг на щеках обоих — наверное, океанские капли — не слёзы ведь. Пристань — громкое слово для небольшого пирса, но так уж повелось. У Куроо есть теория — Акааши внимательно выслушал все и часть красиво оспорил — что имена, которые не соответствуют реальности, на самом деле более истинные, чем те, которые описывают предмет в точности. — Как вызвать корабль? — слезая на землю, сразу интересуется Акааши. Куроо осматривает. Рядом с пирсом на высокой подставке стоит чаша с остывшими углями. — Может быть, нам надо зажечь? — предполагает он. — М-м, — соглашается Акааши, — только нам нечем. Куроо шарится в карманах, надеясь найти хотя бы маленькую бумажку, но карманы пусты. Акааши устало опускается на землю. — Можно, конечно, попробовать стул разломать, если мы не будем возвращаться на корабль, но… вдруг это не сработает? Куроо задумывается: неплохая идея для тех, кто уходит навсегда, но они правда не знают, правильно ли поступают. — Посмотрю что-нибудь на корабле, — говорит он и возвращается. Акааши пристально смотрит на океан — и теперь слышит, что его всё-таки зовут и ждут. Куроо возвращается через пару минут. — Мне вот интересно, куда деваются корабли тех, кто прибыл сюда? — спрашивает Кейджи и кивает на пустой берег. — Забирают на запчасти те, кто на Остров не собирается? — Может быть, — с каким-то волнением отвечает Куроо. — Ты что-то нашёл? Тетсуро молча протягивает пачку писем. — Должно хватить. Акааши щурится: — Уверен? Ты ведь не хотел… Тетсуро кивает: — Кенма больше всего на свете хочет, чтобы я до него добрался, а не хранил его письма тогда, когда они могут спасти нам жизнь. Кейджи встаёт с песка и отдаёт Куроо спички. Тетсуро опускает в чашу письма и зажигает их. Всё “люблю тебя жду тебя береги себя думай обо мне я буду думать о тебе но давай друг другу не сниться” превращается в черноту. — Ого, — выдыхает Акааши. Со стороны Острова к ним плывёт корабль. — Боже, Акааши, я сейчас снова расплачусь, — шмыгает носом Куроо, который не верил, что всё может оказаться вот так — словно на них оберег от самого Материка. Кейджи не осуждает и даже не цепляется за “снова”. — Спасибо за всё, — тихо говорит он и впервые искренне улыбается Куроо. — И я думаю, мы почти с тобой стали друзьями. Тетсуро пожимает Акааши руку — конечно, стали, и там, на Острове, будем такой дружеской бандой — да там не умеют так дружить — а у них всё будет так хорошо — до мурашек, правда. (Он уверен, что сейчас и Кенма, и Бокуто ощущают странное тепло.) Корабль с самым красивым и отчаянным капитаном останавливается у пирса — и через пару минут унесёт их к долгожданным встречам.