Focus on me.

— Я же тебе говорила, — подаёт голос Шила. Её взгляд прикован к спине удаляющегося Мисты. Она скрестила руки на груди и теперь больше походила на рассерженную осу. Всё для того, чтобы сдержать эмоции, которые Фуго не может точно определить, потому что в этот момент у него просто нет на это сил. Он тоже наблюдает за уходом Мисты. Он слишком хорошо осведомлен об относительной ширине плеч Мисты, о том, что, несмотря на то, что он вырос, Миста все равно на дюйм или два выше него. Совсем недавно они стояли так близко друг к другу, а теперь Мисты больше нет, но кажется, что тепло присутствия его никуда не ушло, словно он все еще стоит перед ним, одаривая пространство вокруг аурой спокойствия.  — Что? — запоздало спрашивает Фуго, поворачиваясь к Шиле. Кончики его ушей горят. Она прищуривается и внимательно смотрит на них. — Я тебе всю неделю говорю: он собирается пригласить тебя на свидание, — говорит Шила, — И ты сказал… — подражая самому нервному голосу Фуго, она передразнивает, — Не глупи, это бред, заткнись, Шила, отвали. — Что? Ещё раз. Плохо. Шила ненавидит повторяться почти так же сильно, как и Джорно, не так смертельно, но ее локти намного острее. Он спешит исправиться. — Я имею в виду, это не совсем так. То, что мы собираемся куда-то вместе, не означает, что это свидание, Шила. — Но ты и сам не знаешь наверняка. Это правда. Он дергает головой, словно пытается с опозданием увернуться от удара. Очевидно, это бесполезно. — Мы не.. он мне больше не друг. Она сдувает челку с глаз и, наконец, освобождает руки из замка, но только чтобы положить их на бедра.  — Ты идиот. Он пережил это много лет назад, ты единственный, кто все еще в поезде «мы-ненавидим-Фуго». Что, черт возьми, с тобой не так? Почему ты постоянно тупишь? Не хочешь идти? Ну и не надо! И вот почему в течение долгой, чертовски долгой секунды он позволяет себе думать об этом: каково было бы, если бы внимание Мисты было приковано к нему на весь вечер? Теперь они могут терпеть друг друга дольше, или, вернее, Миста может терпеть Фуго дольше. Но когда он сосредотачивается на чем-то, действительно сосредотачивается, это исключает все остальное в мире. Он не уверен, сможет ли выдержать, если за ним будут наблюдать так долго и внимательно. Прежде чем он осознает это, он снова ищет Мисту глазами. И он, конечно, исчез, давно исчез в боковой двери, но Шила замечает это и вздыхает: — Ты, блять, болен, — говорит она снова, уже тише и ровнее. — Ты опасен для самого себя. Серьёзно, с тобой все в порядке? — Это.. не свидание, — рассеянно бормочет Фуго, заправляя прядь волос за ухо. — Она чересчур волнуется, — думает он и смеется над собой.

***

Это определённо свидание. Он понимает это всего через несколько минут после начала. Это не просто забота, которую Миста берет на себя, что отвратительно. Он придержал дверь, когда они подошли к ресторану, и даже не позволил ей ударить по заднице Фуго, как обычно. И это не просто ресторан, который, как Фуго упоминал в присутствии Мисты, понравился ему, с легкими закусками, которые вряд ли расстроят его желудок даже в его самом тревожном состоянии. Все дело в том, как Миста смотрит на него. Все было именно так, как он и предполагал. Глаза у Мисты темные и бездонные. За исключением тех случаев, когда он ест или разговаривает с официантом, он не сводит глаз с Фуго. У него мурашки бегут по коже, но в то же время он чувствует, что начинает привыкать. Отнюдь не становясь менее напряженным, он начинает чувствовать, что если Миста отвернется, он может запросто разучиться дышать. Появляется физическая потребность в том, чтобы он сосредоточился на Фуго. Он так остро ощущает моменты, когда Миста моргает, он так остро ощущает медленное движение его ресниц. Они разговаривают. Блять, если бы он только знал, о чем. Он чувствует, как шевелятся его губы и вырываются слова, но ни малейшего понятия не имеет, что говорит. Может быть, ему стоит быть более внимательным, но это достаточно трудно — есть и наблюдать одновременно. И тут Миста замолк. Проходит слишком много времени, прежде чем Фуго заметил, потому что Гвидо не перестает смотреть на него — этот тяжелый, напряженный взгляд, полный недосказанностей. Когда Паннакотта наконец поднимает глаза, его сердце замирает. Брови Мисты сошлись на переносице, губы сжались от… чего? Гнев? Раздражение? — Миста, — начинает он, извинения скребутся у него в горле. — Ты ведь ненавидишь это, да? Фуго замирает. Моргает. Это как разговоры на иностранном языке. Ненавижу что? Ресторан? Еду? Мисту? Ненавижу Мисту? — Нет. Только и вылетает из его рта, прежде чем он сможет сдержать это. По его щекам и ушам пробегает румянец, который он смог отследить по ползучему теплу. Что это, черт возьми, было? Почему он так сказал? На что он вообще отвечал? На все, наверное. Миста все еще хмурится, но только слегка. Уголок его рта дергается, как это бывает, когда он все еще не совсем понимает, а только начинает видеть суть. А суть в этом случае — это то, что Фуго снова выставляет себя дураком. Боже мой. — Я не ненавижу это, — поспешно объясняет он. — Вот это. То, что мы делаем, это…— Свидание. Свидание, на которое мы идем, эта встреча, та, на которую ты меня пригласил, эта. — Ты мне нравишься. Вот. Миста прикрывает рот. Это то, что он всегда делает, когда пытается сдержать смех. Его глаза теперь светятся. Когда Паннакотта начал обращать внимание на все мелочи, которые делают глаза и руки Гвидо? — Не смей надо мной смеяться, — шипит Фуго, ядовито и едва слышно. Часть его разума хочет вырвать скатерть из-под дурацкого салата, его любимого салата, потому что Миста привел его в то место, где готовят его любимый блядский салат, и просто... Что? Это то, что он так сильно хочет сделать с Мистой, который определенно точно смеется над ним сейчас, низкий булькающий звук едва сдерживается за его губами. Его плечи трясутся. Он беспокоился, что Фуго не понравилось свидание. Насчет свидания... Он задумался. А Фуго просто хочет чего-то. Кончики его пальцев холодны от гнева и страха, колючие от предвкушения. Он впивается ногтями в салфетку. Эта ткань. Хорошая салфетка. Он задается вопросом, мог ли он почувствовать, как рвутся её нити, если бы он достаточно старался. — Знаешь, я бы не стал тебя винить. В выражении лица Мисты все еще осталось что-то озорное, но оно сходило на нет, как будто он так привык к нему, что забыл убрать. В ответ на непроизвольный смешок со стороны Фуго, он добавляет: — Если бы ты меня ненавидел, я бы тоже не стал винить себя за то, что ненавижу тебя. Но я не ненавижу. — Но я не ненавижу, — говорит он так. Так, будто это действительно так просто. Снова вспышка гнева — один из ингредиентов в котле яда, в который превратился желудок Фуго. — Все так просто? Слабое трение, его намятые, как у пианиста, подушечки пальцев скользят туда-сюда по белоснежной ткани. Его обкусанные ногти, обрамленные салфеткой, занимают все поле зрения. Если он будет очень сильно притворяться, то Гвидо исчезнет совсем. (Но этого не будет. Миста забирает на себя все внимание. Потому что даже в суете ресторана его голос гудит в пространстве между ними и резонирует в его грудной клетке. Потому что одеколон Мисты новый, но в то же время до боли знакомый, так естественно подходящий для него, что Фуго знает, что это, должно быть, подарок от Триш на его последний день рождения. Потому что его рука, лежащая на столе напротив его собственной, с таким же успехом могла бы обжигать его, с каким теплом ощущается её близость. Потому что взгляд Мисты заставляет его чувствовать себя таким живым. Игнорировать Мисту просто невозможно, когда он такой.) Краем глаза он видит, как Гвидо небрежно пожимает плечами. Игнорируя здравый смысл, Паннакотта поднимает глаза и видит то, что и ожидал: Мисту выдают слишком напряжённые мышцы челюсти, будто бы с огромным усилием сведённые. — Не думаю, что все так просто. Миста шевелит губами, но не произносит ни слова. — Это было нелегко. Для меня это было тяжело. Ну... Ты единственный человек, которого я знаю дольше всех, кто еще жив, Фуго. Он щелкает пальцами, пренебрежительно и презрительно к собственной неспособности организовать свои мысли связно. — Я думал, что ты сдался, так или иначе, сдался телом, умом или духом. Я не хотел тебя оплакивать. Время тянулось. Это такая странная идея, что кто-то может оплакивать его,не правда ли? Часть его разума не может не задаваться вопросом «зачем?», даже когда протестующие голоса Шилы, Джорно и еще нескольких других звенят в его ушах. Может быть, поэтому это так сбивает с толку. Его голос не присоединяется. Противоречивые чувства. Как бы это выглядело, если бы Гвидо оплакивал его? Он не может представить Мисту плачущим по нему, не потому, что он не может представить Мисту плачущим, а потому, что его образ за дулом пистолета на стадионе так глубоко отпечатался в его сознании. Миста определённо точно убил бы его, если бы счел это необходимым. Миста не стал бы его оплакивать. Или же..? — Мы друзья? Вопрос повисает в воздухе на несколько секунд, прежде чем Фуго осознает, что он действительно задал его. Его пальцы решительно дергают салфетку; через мгновение, затаив дыхание, он решает просто не выбегать за дверь и вместо этого прикрывает лицо скомканной тряпкой. Это такой жалкий, отчаянный вопрос, ребяческий, абсолютно ребяческий, он должен быть перерасти это, прежде чем потерял все свои молочные зубы. Кончики его ушей покалывает от смущения. Ему хочется провалиться сквозь пол. Нет, ему хочется, чтобы пол его целиком поглотил. Но не тут-то было. Он слышит скрип стола. Фуго не уверен, но он знает Мисту достаточно хорошо. Его обоснованное предположение, основанное на этом скрипе, состоит в том, что Гвидо почти наверняка положил локоть на стол, подперев подбородок рукой. Быстрый, полный сожаления взгляд из-под салфетки доказывает, что он прав. — Без понятия, — протягивает Миста. — Я думаю о том, как бы ты выглядел обнаженным гораздо чаще, чем это делают друзья. Фуго инстинктивно пинает его под столом. Миста заслуживает этого, и помогает заглушить его внутренний вопль смущения. Когда ботинок Гвидо отскакивает от его голени, Фуго почти бледнеет от осознания того, что... это был его ответ. Это «да». Неужели все так легко вернётся на круги своя? Его салфеточная защита ослаблена. Миста ловит его взгляд, и его глаза не становятся менее темными и напряженными. Его ресницы все еще идеальны. Фуго пойман. — Мы друзья, Панна, — подтверждает Миста, его голос низкий и медово-мягкий, он говорит это так спокойно, как будто это самая легкая вещь в мире. — Прости, что какое-то время все было так чертовски странно. Наверное, и ты тоже это почувствовал. Но после всего этого мы можем справиться с чем угодно,как думаешь? Фуго задумчиво склоняет голову набок, прежде чем заговорить. — Я не знаю, справишься ли ты со мной. Что, конечно, звучит совсем не так, как в его голове. Это должно было быть искреннее беспокойство о том, хочет ли Миста ввязаться в это, на самом деле, но это звучит как хваставство, особый вид чванства, которым Миста, вероятно, когда-то давно страдал. Нет времени даже на то, чтобы осознать ситуацию, прежде чем Гвидо разражается смехом с подвываниями, один кулак слабо стучит по столу и едва не задевает его неиспользованную вилку для салата. Все посетители ресторана, до единого, оборачиваются и смотрят на них, Миста хрипит со слезами на глазах, а Фуго брызжет слюной, снова раскаляясь. — Ты знаешь, что я не это имел в виду, —говорит он, кажется, в сотый раз за этот вечер, когда Миста выпрямляется и делает долгий, дрожащий вдох, вытирая слезы с глаз. Улыбка, которую он бросает в сторону Фуго, болезненная от остатков смеха, показывает все его объективно несовершенные, субъективно идеальные зубы. Фуго очарован. Это лучшая улыбка, которую он когда-либо видел. Он слишком любит Мисту. Он думает, что он, вероятно, сумасшедший. Он думает, что ему могло так крупно повезти только если природная удача Мисты передалась ему. — Ты мне тоже нравишься, Панни, — говорит Миста, как какая-то смазливая девчонка, и говорит искренне, как какая-то сволочь. — Не хочешь сходить со мной на второе свидание? — Да. — мгновенно отвечает Фуго, потому что сомнений никогда не было.

***

Вернувшись домой, они сидят на террасе до глубокой ночи. Они говорят о работе. Миста утверждает, что тонкое облако, наполовину закрывающее Луну, похоже на стринги, поэтому Фуго пихает его в бок. Иногда они замолкают, и это немного неловко. Только когда Миста сцепляет пальцы за головой, Фуго понимает, что чувствует себя странно. Только когда Миста встает и бросает «спокойной ночи», он понимает, в чем дело. И поскольку он просто глупый, бесполезный идиот, он говорит именно то, что думает, именно так, как он думает, поэтому фраза выходит немного возмущенной и граничащей с обидой: — Какого рожна ты меня не поцеловал? В зияющей пустоте мгновения, которое следует за этим, Фуго чувствует, как исчезает то немногое, что осталось на его лице. Земля не разверзается, чтобы поглотить его, как это, по всем правилам, должно быть. Миста стоит над ним, его лицо в тени, совершенно непроницаемо. Фуго открывает рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, только не это,но то, что выходит, похоже скорее на предсмертный хрип. Челюсть Мисты двигается. Спустя вечность выпадают слова: — это не то, что ты думаешь, — что ничего не проясняет. Паннакотта не думает, прежде чем вскочить на ноги, и ему действительно следовало это сделать. Гвидо сдвигается, слегка поворачиваясь, чтобы они случайно не соприкоснулись грудью, как это было бы в противном случае, потому что Фуго, чёрт возьми, не думал. Благодаря луне, отбрасывающей свет сбоку, а не сзади, Фуго может видеть намек на румянец на щеках Мисты, также сползающий на его переносицу. — Это потому, что он злится, —говорит он себе. Он не смущен. Это глупо. Почему ты вообще так думаешь? Это Миста. Он не способен смущаться. Однако Мисте, похоже, требуется немало усилий, чтобы встретиться с ним взглядом. Он чертовски взволнован, это заставляет его чувствовать себя вытянутым, худым и каким-то более раздражительным, руки сжимаются в кулаки по бокам. — Я видел, как ты раньше возвращался со свиданий, Миста. Их было много. Ты всегда хвастаетесь тем, что ты сделал, и ты всегда что-то делаешь. Так в чем же проблема? Его сердце проваливается в живот, когда он понимает, как это звучало. Миста касается своего лица, глаза опущены вниз. — Я не хотел тебя пугать, — медленно произносит он, — наверное. — Я не собираюсь ломаться, — раздраженно огрызается Фуго. Какая-то часть его разума отделилась и с ужасом наблюдает за происходящим снаружи. Он берет Мисту за запястье без всякой на то причины и удивляется, как легко все испортить, когда не можешь остановиться. — Не надо со мной нянчиться. — Я не пытаюсь нянчиться с тобой. Это просто тяжело. — Ты имеешь в виду, что ... — он хочет сказать «тяжело», но тут Миста поднимает взгляд. Его глаза, полные эмоций, пронзают Фуго, удерживая его на месте и останавливая его дыхание. Весь мир будто стих, чтобы услышать стук его сердца. Миста чувствует себя таким же запертым, как и он? Мысль об этом ужасает. Это так волнующе. Просто трудно, — говорит Миста, — перестать думать о тебе. Я теряюсь. Я и не знал, что можно так быстро потеряться в тебе. Гвидо так близко. Гвидо мягкий. Гвидо широкий, теплый и настоящий. Его присутствие давит на Фуго со всех сторон, проникая в горло и легкие. Его руки висят по бокам вместо того, чтобы дотянуться до него; медленно, очень медленно, руки Фуго расслабляются. А потом ... Он протянул руку, с благоговейной жадностью коснулся лица Мисты. Он такой настоящий. — Все в порядке, — начинает он и сжимает губы, а затем продвигается вперед, потому что размышления только усложнят задачу. — Я не против. Я имею в виду потеряться. Или поцеловаться. Я хочу… — С разочарованным вздохом он обхватывает пальцами шею Мисты. —Просто сделай это, не заставляй меня больше говорить. Почему-то он не ожидал, что Миста отвернется от него: явственно чувствовалась потребности Гвидо в этом, его осторожность, чтобы не напугать Фуго, полностью подорванная той жадностью, с которой он наклоняется ближе, и тем, как крепко он сжимает рубашку Фуго. В том, как Миста целует его (и целует его, целует, ещё и ещё, снова и снова) так много всего, что он не может проанализировать или даже начать понимать. Это облегчение и жизненная необходимость, нежность и забота, песня на языке, к которому он просто не имеет доступа. Но Миста был прав: трудно остановиться, когда они начали. Они целуются, пока снаружи не похолодает, а затем еще некоторое время, прежде чем разойтись в порыве, касаясь нежных губ друг друга. Фуго думает — знает — что ему это приснится: холод на его коже, тепло сердцебиения Мисты под его пальцами.

***

Шила находит его поздно ночью, когда он не может заснуть, возбужденный и наполненный эмоциями. Он сидит на кушетке в библиотеке, окна распахнуты, чтобы ночной ветерок целовал его щеки, одна нога сложена под ним, а другая звонко барабанит по полу, пока он читает одно и то же предложение снова и снова. По своему обыкновению она без приглашения садится рядом с ним. Мгновение она внимательно изучает его, сузив глаза, но не так, как она делала это сегодня утром. Не подозрительно, просто внимательно. — Привет, — говорит она и поворачивается к нему спиной, кладя босые ноги на подлокотник дивана. — Здравствуй, — отвечает он, уголки его рта подергиваются. Иногда легче разговаривать, когда они не видят друг друга. Не только для нее, но и для них обоих. Несколько мгновений она молчит, сгибая пальцы ног в прохладном морском воздухе. — Все нормально? Он думает. Что он хочет сказать? Но чем дольше он думает, тем сильнее ее плечи прижимаются к его руке. Краем глаза он видит, как ее пальцы сжались в кулаки. Она волнуется. Она беспокоилась обо мне. — Все прошло хорошо, — выдыхает он, а затем поправляет себя: — Все прошло отлично. Это было действительно хорошо. Медленно, но верно, она начинает расслабляться. Теперь ее очередь сомневаться, хотя, возможно, он ошибается; возможно, она просто использует момент, чтобы оценить правдивость того, что он только что сказал. Это будет не первый раз, когда он лжет о том, что что-то в порядке. Это будет не первый раз, когда она надерет ему задницу за это. — Хорошо. Потянувшись, как кошка, она еще больше свернулась калачиком на диванных подушках и Фуго, который сегодня, очевидно, является почетной диванной подушкой. Скрестив руки на груди, она решительно кивает. — Лучше бы это было действительно так. Иначе мне пришлось бы убить его. Фуго поджимает губы, сдерживая внезапный глупый приступ смеха. Она обязательно устроит ему взбучку, если он посмеется над ней. Это даже не смешно, это просто... — Ты хороший друг. Это сентиментально и ужасно, и Шила излагает свое мнение об этом таким громким вздохом, что он эхом отдается от стен. — Но я бы предпочел, чтобы ты этого не делала. Он мне нравится. Его уши краснеют, а Шила снова вздыхает, громче и отчаяннее. — Отстойно, — говорит Шила. — Лучше почитай мне. Это не просьба, это команда. И это тоже не в первый раз. — Эта книга об астрономии, — с некоторым сомнением в голосе сообщает ей Фуго. Она щипает его за его наглость, заставляя его взвизгнуть и ущипнуть её за спину в ответ. Фуго с некоторым удивлением осознает, что когда он снова перешёл к началу книги и начал читать вслух, он почувствовал себя спокойно. Он почувствовал себя хорошо.