Foolish.

— Малыш Ун-и, объясни мне, пожалуйста, одну вещь, — Сион буквально ворвался в комнату, но потом резко замедлился, плавно подходя к Хвануну. Положил руки на плечи, заглянул в глаза. И своим самым нежным тоном начал говорить. — Солнце, ну что за бред ты опять вбил себе в голову? Ну, какое похудение, скажи, пожалуйста? — Сион вглядывался в глаза своего парня, видя в них отчаяние, раздражение и что-то ещё, что он не мог идентифицировать. Глубокий вдох, а затем крик такой громкости, на которую только хватило сил. — Ким Ёнджо, ну твою мать, я же просил! — Кажется, Дончжу оглох на минуту, но потом пришло осознание того, что Хванун не хотел ему рассказывать. Конечно, ему стало немного обидно, но сейчас это отходило далеко на задний план, так как проблема сейчас была абсолютно в другом. В дверном проёме показалась тёмная макушка Рейвена, а затем и он весь. — Маленький, не злись, но как я мог такое скрывать? Тем более, от Чжу? Мы ведь беспокоимся о тебе. «Класс. Вот лучше бы молчал и никто бы ничего не заметил, чёрт, ну кто меня за язык тянул вообще?!» — злясь на свою глупость думал Хванун, потому что понимал, что теперь нравоучений от младшего не миновать. Заботливый, зараза, все мозги съест и не подавится. — Так, парни, послушайте. Мне правда нужно похудеть, я уже просто не могу на это смотреть, — Ё сопроводил свои слова движением рук, проводя ими вдоль своего тела и с отвращением кривясь. — И я буду это делать, несмотря на то, нравится вам или нет. Сейчас Хван вёл себя, как капризный ребёнок, и ребята понимали, что сейчас им будет трудно, потому что прекрасно знали непростой характер своего парня. — Ё Хванун, скажи честно, ты мазохист? Или как это ещё назвать? Сон обхватил Уна за плечи, на которых всё это время лежали его руки, и подвёл к огромному зеркалу в коридоре. — Вот, посмотри. Что мы видим? Тоненькие ручки, запястья которых можно обхватить двумя пальцами одной руки. Ровные стройные ножки, которые так прекрасно смотрятся, когда ты танцуешь… А узкая талия и плоский животик? Так ведь, Ённи? — Сион перевёл взгляд с зеркала на Ёнджо, ища поддержку своим словам. И Рейвен кивнул в согласии, но при этом продумывал более весомые аргументы, потому что понимал, что у младшего сейчас не получится, примерно, ничего. — Вот, видишь? Что тебя не устраивает? Да ты идеален! Или ты до голодных обмороков себя хочешь довести? До булимии? Ты о своём здоровье думаешь вообще? — Взволнованно начинает тараторить Дончжу, потому что он не на шутку начал переживать за их мальчика. И его начинало бесить, что он пытается что-то сделать, а Ким, какого-то хрена, стоит и молчит в сторонке. «Вот блять, только бы он не согласился с Хвануном, я вас умоляю!» — От злости матерился про себя Чжу. — Ён-и, ты нифига не помогаешь! Или ты… — но не успел Сон договорить, как его прервал ставший очень низким и серьёзным сейчас голос Ёнджо. — Знаешь, Хвани. Я не знаю, как конкретно ты собрался гробить себя на этот раз. Но я с тобой. — Что?! — послышалось два удивлённых возгласа. А у Сиона, кажется, нервная система уже на соплях держится, потому что он буквально на грани истерики. Теперь, похоже, оба хёна сошли с ума, и он искренне не знает, как прекратить весь этот цирк. — Какого хрена, Ёнджо? Вы типа хотите парный суицид? Ладно, иногда у Нуни бывают задвиги, но ты-то старше, как-то вроде мудрее должен быть, не? — Нет, подожди, хотя бы ты не психуй. Просто. Я подумал, раз мы не можем переубедить Хва даже вдвоём, то я не хочу, чтобы плохо было только ему. А ему точно будет плохо. Тогда пусть и мне тоже, — Дончжу легонько приложился головой об стену. Хотя очень хотелось вот ну совсем не легонько. — Так, понятно. Тогда у меня только два варианта. Либо я подключаюсь к вам и заодно ищу нам три соседних места на ближайшем кладбище, либо… Вообще-то, я давно хотел научиться готовить самгёпсаль, — с самодовольной улыбочкой сказал Сион, про себя молясь всем высшим силам, если таковые имеются, чтобы это сработало и получилось заинтересовать Хвануна хотя бы его любимым блюдом. Мысленно Рейвен поаплодировал стоя Сону за такой хитрый ход, хотя сам уже начал прикидывать, во сколько обойдутся гробы и места на кладбище на троих. А может, лучше, кремация. — Кремация? — с нехило так прифигевшим выражением лица переспросил Дончжу, а Ён понял, что, кажется, нечаянно ляпнул это вслух. — Вы издеваетесь? Какое кладбище, какая кремация?! Так, отставить панику, смерть и самгёпсаль! Я просто сброшу немного лишнего веса, и всё! Я не собираюсь изводить себя до полусмерти и ненормально выпирающих костей, понятно? И вам не надо сидеть на диете со мной, вам-то нахера? Аполлоны, как на подбор. Или вы хотите, чтобы я чувствовал себя виноватым, не понимаю? — закипать уже начинает Ун, потому что его порядком достала эта канитель, которую его парни-истерички развели непонятно из-за чего. И нахера он вообще сказал хотя бы одному из них двоих? Предполагал же, что тут начнётся… И он просто не может перестать себя корить за такую поистине безрассудную неосмотрительность. — Чёрт, Хванун, какой, блять, лишний вес?! — теряя терпение, рычит Сион, раздражение которого подлетает выше, чем благоразумность. Хоть он и действительно безумно любит их Хвануни, но сейчас тот бесит его просто запредельно, аж руки чешутся стукнуть. Но уж до этого не дойдёт точно. А за неимением уже сто раз закончившихся аргументов, как минимум, орать и топать ножкой в планы Дончжу определённо входит. — Вроде не ты тут младший, но почему сейчас ты ведёшь себя, как безмозглый несмышлёный ребёнок?! — Прекрасно, раз я безмозглый несмышлёный ребёнок, то давай расстанемся! По-моему, отличный вариант. Тебе не придётся беспокоиться лишний раз. Ибо мне не нужен человек, из-за которого я буду чувствовать себя виноватым, что снова заставил волноваться! — сгоряча выпалил Хванун, хотя разбрасываться такими хлёсткими словами даже не было в его мыслях. В ужасе он прикусил язык, чтобы не спиздануть ещё чего лишнего, но всё и так уже было сказано, назад слова уже не вернуть. — А мне ты нужен, блять, Хванни! Нужен живым, здоровым и невредимым! И я всеми силами стараюсь это обеспечить, но ты буквально не позволяешь! — Через силу говорит Сион, хотя на языке вертелось сейчас совсем другое. Ведь слова о расставании зацепили его до глубины души, но он, переступая через свою гордость, старается не предавать им значения. Знает же, что сказано было необдуманно, в пылу спора. В таких случаях и не такое скажешь, хотя, признаться, этого от возлюбленного услышать никак не ожидал. Взрослый и мудрый — конечно, лишь по мнению их младшего — Ёнджо, до этого стоявший чуть поодаль, просто не имея представления, что тут вообще можно сказать, теперь по-настоящему испугался. Потому что с этого момента ссора действительно начала заходить слишком далеко. Желание помирить своих малышей было самым сильным из всех чувств, которые когда-либо испытывал он. Потому что в эту минуту весь мир перестал для него существовать и иметь хоть какое-то значение, ведь если хоть кто-то из них уйдёт из его жизни, то эта самая жизнь просто потеряет весь смысл. Ведь они — его смысл. И это уже ничего не изменит. Ким встал между ними, прям посреди двух огней, готовых сжечь всё на своём пути. И он чувствует это. Тем не менее, протягивает руки к обоим самым близким для него людям, благо, размаха на это ему вполне хватает. Увлекает в объятия и крепко-крепко прижимает к себе, в попытке утихомирить этот конфликт, кстати, самый первый настолько масштабный за все их два года, проведённых вместе. И это бы сработало в любой другой момент. Всегда срабатывало. Но Хванун и Дончжу не были бы Хвануном и Дончжу, если бы не упёрлись, как два барана, не поделившие ворота. Оба отпихнули своего хёна, никак не реагируя на его жест и даже не пытаясь воспринять это как попытку помириться. И с новой силой продолжают разгонять это безумие в доселе неведомую им степь горечи и разочарования. Да только было бы, ради чего… — А не кажется ли тебе, Сион-а, что у меня может быть что-то личное, никак тебя не касающееся? Я не твоя собственность, так, дружеское напоминание, — Нун действительно не понимает, что за откровенную хуйню несёт вообще. Ненавидит себя за каждое слово, выплюнутое в лицо ошарашенного таким его поведением их любимого мелкого, но остановиться уже просто не может. Он пожалеет об этом, уверен, но позже. И ведь даже это чёткое понимание не останавливает его от совершения настолько глобальной ошибки. И Чжу, кажется, мог бы выдержать всё, что угодно, но… Такими словами, пусть и брошенными в порыве тупого гнева, Хванун будто полоснул острым лезвием ножа, обрезая часть струн души Сиона, на которых так правильно мог играть только один Ё. Конечно, часть этих самых струн, принадлежащая Рейвену, всё ещё осталось неповреждённой. Но все они слишком ясно понимают: этого будет уже недостаточно. Той целостности больше не существует, и мало по малу это будет разрушать и выжигать изнутри не только самого Сона, но и каждого из них троих. А Киму оставалось лишь наблюдать за тем, как его мир рушится так ничтожно. Ему хотелось забиться в самый дальний угол, закрыть руки ушами, сомкнуть веки и перестать чувствовать разрастающуюся в грудной клетке пустоту, словно водоворот затягивающую с нещадной скоростью в холодную бесконечность отчаяния и мрака, откуда он, вероятнее всего, уже не выкарабкается. — Что ж, ты был прав с самого начала этого бессмысленного разговора. Нам лучше расстаться. Мне не нужен человек, который не ставит моё мнение ни во что, хотя вроде как в курсе, что я люблю его больше жизни и насколько вообще он мне дорог… Несмотря на то, что мы вместе сколько? Почти два года? Да, ты прав, это совершенно не моё дело и абсолютно никак меня не касается, — каким-то тихим, немного осипшим и полным боли голосом произнёс Сион. — Так, стоп! Никто. Никуда. Не расстаётся! Вы охерели совсем? Чё вы устроили?! — жёстко прикрикнул Рейвен, уже даже не надеясь спасти ситуацию. Но ему было невыносимо наблюдать за тем, как его любимые уничтожают друг друга, разбивая в пух и прах всё то, чего они добились и имеют сейчас после такого длинного и невообразимо трудного пути, что они прошли рука об руку, забив на все предрассудки и решаясь на такой отчаянный шаг. И всего этого не станет буквально не из-за чего. — Я расстаюсь, — безапелляционно заявил Дончжу, а его голос, оглушающий раскатами грома, будто убил все звуки, существовавшие в квартире, оставляя после себя только звенящий хрусталь тишины. Сон не мог поверить, что он действительно это сказал. Это ненормально. Так думал каждый из них. Какое-то время они просто стояли, каждый что-то обдумывая для себя. И двое уже было подумали, что Чжу, может, не серьёзно это. Так, в отместку словам Хвануна. Он часто так делал. Но Сион просто подошёл к шкафу, начиная доставать своё пальто. И, возможно, до этой секунды не до конца всё осознавая, сейчас-то они увидели всю серьёзность ситуации. — Нет, Дончжу, прости! Пожалуйста, не бросай меня… — умоляюще произнёс Ё, в некоем ступоре наблюдая, как младший открывает входную дверь. Сион оглянулся на хёна через плечо, растягивая губы в полной боли улыбке, на глазах слёзы. И сквозь ком в горле, произносит то, что окончательно разбивает ребят на мелкие осколки. — Удачного похудения, Хванун, — бросил напоследок. А ощущение, будто не словами ударил, а минимум, утюгом. Хлопнул этой злощастной дверью, что резко вывело Уна из оцепенения и он было бросился за Дончжу, но Рейвен обхватил его поперёк груди, остановил и сказал, что ему самому сейчас лучше поговорить с Соном. Прозвучал уже второй хлопок закрывающейся двери. Он отдавался звоном в ушах Хвануна, лопая сосуды, а где-то в районе диафрагмы появилось невыносимое ощущение тянущей тоски и безысходности. Возможно, Сион отойдёт и простит его, но на это нужно время. А Хванун попросту не выживет без кого-либо из этих двоих. Слёзы жгучим потоком струились по щекам, не давая собраться с мыслями. Коленки тряслись. Да и всего Хвануна трясло, как в лихорадке. Казалось, будто он вот-вот рассыпется на крошечные осколки, оставшиеся от некогда счастливого человека. Ноги не держали совсем. Ун бесформенной массой стёк по стенке коридора, в котором они находились всё это время, прямо на холодный пол. Прижал колени к груди и, закрывшись руками от всего мира, пытался унять рвущиеся наружу рыдания. Получалось плохо. «Неужто, это всё. Конец?» — единственная мысль, бешено колотившаяся в угасающем сознании Хвануна, добивая его окончательно.