Foolish.

— Сион, что ты творишь?! — Догоняя младшего и хватая его за запястье в попытке остановить, шипит Ёнджо. Да, не с того он хотел начать разговор, да и явно не в таком тоне. Но сейчас контроль эмоций даётся ему с невероятным трудом и он изо всех сил пытается вернуть хоть каплю самообладания. — Что я творю? Ты серьёзно сейчас?! — а вот Сон даже не пытается. Его аура возмущения и дикой злобы разрастается на километры вокруг. А ведь ни Рейвен, ни Хванун раньше не видели его с этой стороны. И сейчас Киму каким-то невообразимым способом придётся усмирять этот смерч, имя которому Сон Дончжу. По крайней мере, ему думается, что это будет невероятно сложно. Поэтому, он сам переходит в наступление. — Нет, блять, я тут шутки шучу, Дончжу! Весело тебе?! — «Заткнись, хватит орать, Ёнджо, ты делаешь только хуже, чёрт!» — мысленно Рейвен тоже орёт, но уже на себя, потому что теперь ему необходимо унимать не только Сиона, но и себя. И он даже не знает, что сложнее. А там ещё и Хванун один… Остался. И Ён пытается не думать об этом сейчас, потому что из последних сил держится, чтобы не рвануть обратно успокаивать своего мальчика. Ведь у него есть второй, которого тоже нужно успокаивать. Как до такого вообще дошло и почему всё резко стало так сложно? Но задаваться вопросами не подходящее время. — Мне, может, и нет, а вот Хвануну, походу, вообще охуенно! Делать ему нечего совсем, что ли?! — Чжу никогда не чувствовал себя настолько взбесившимся. Со своими возлюбленными он всегда ласковый, нежный и максимально милый. Потому что не понимает, как можно по-другому вообще. Ему всегда были чужды россказни Лидо об их постоянных ссорах с Гонхи и Сохо, хотя, именно они и сподвигли его на принятие своих чувств к обоим парням и, по большей части, благодаря их примеру он решился вступить в эти отношения, поначалу казавшиеся невероятно сложными и вообще полным бредом. Но всё пришло в норму. И, по мнению Сиона, наладилось как раз из-за отсутствия конфликтов и недопониманий, которых, он думал, было не миновать. Ведь это их первая настолько серьёзная ссора. И сейчас, думая обо всём этом, он пытается остановить себя от бессмысленных наездов. К сожалению, пока безрезультатно. — Ты… Пиздец, Сион, ты хоть слышишь, что говоришь вообще? Я понимаю, волнуешься, да. Думаешь, меня это не беспокоит? Но уходом своим ты чего хочешь добиться? Становится только хуже, в курсе? — Рейвен выдохнул и, кажется, всё-таки немного остыл, потому что, с нехилыми усилиями, но ему удалось сделать тон своего голоса спокойным, хотя от крепкого непечатного удержаться пока что трудно. — Да, представь себе, в курсе! Но он… — небольшая запинка, которая, определённо, стала хорошей возможностью для Рейвена вправить мозги младшему. И, не давая даже возможности договорить, слово перехватывает Ёнджо, уже полностью пришедший в себя и вернувший себе способность трезво мыслить, а следовательно, фильтровать базар, да и говорить абсолютно спокойно, а не орать, как какой-то дикарь. И теперь он мог переходить ко второму пункту своего условного плана, а именно, вернуть Сонни в нормальное состояние и всё ему объяснить. — Подожди, солнце, послушай меня немного, пожалуйста, хорошо? — невероятно нежно проговорил старший. Что ж, для человека, который рычал буквально минуту назад, он справляется довольно неплохо. Для более сильного эффекта, он коснулся ладонью щеки Сиона, пальцами чуть поглаживая её и слишком проникновенно взглянул в его глаза. На Чжу это подействовало как гипноз, и он просто не смог не подчиниться. — Знаешь… — начал было Ёнджо, но осёкся, неуверенный в правильности подобранных слов, ещё раз прокручивая в голове то, что хочет донести до младшего. — У многих людей бывает такая проблема. Они не любят себя. Им не нравится их тело, внешность, ну, много чего может не нравиться человеку в самом себе. И это тяжело, ведь они всячески пытаются это исправить, но зачастую их всё равно не устраивает уже полученный результат, и… — снова небольшая пауза. И Сион догадывается, почему Киму с таким трудом удаётся об этом говорить. — Это становится на грани фанатизма. Иногда прибегают к селфхарму. Знаешь, когда хреново совсем. Теперь понимаешь? — Я понимаю. У тебя было, да? — Опа. Не с этим посылом была его речь. И сердце теперь билось где-то в горле. Он не хотел, чтобы кто-то знал. — С чего ты взял? — как-то наигранно-уверенно произнёс Рейвен, и только потом подумал, что Сион читает его слишком хорошо, и мог бы понять его ложь лишь по интонации этой фразы. Но Чжу даже не заметил. А ему и не надо, ведь он уже сделал все выводы и теперь был слишком убеждён в своих догадках. И это была правда. И Рейвен очень не хотел, чтобы это когда-либо всплыло. — Ты так уверенно говоришь об этом, знаешь. Будто на себе испытал. Я слышу это слишком чётко. По себе знаю. Хотя, может, читал где-то, не суть… — По себе? — кажется, участившееся сердцебиение этих двоих можно было услышать в радиусе пары километров. — Да. То есть, нет. То есть, потом об этом. Сначала ты, потом я, — Ён не ожидал такого поворота. Он смотрел на ангельскую внешность Сиона и не мог представить, как вообще можно не любить такую красоту. Ведь он как произведение искусства, над которым работали лучшие мастера столетий, линия за линией вычерчивая идеальные контуры кукольного лица. О Хвануне, по правде говоря, он думал также. Но разбираться со всем этим нужно по порядку. — Нечестно играешь, Дончжу. Я думал, мы доверяем друг другу. — И пофиг, что он противоречит сам себе, ведь поступил также. Просто напряжение невыносимое, хотел выплеснуть колкостью. Но просто выставил себя дураком. — Кто бы говорил, Ёнджо. Поэтому, я продолжу. Так эти шрамы над сгибом локтя… Не царапины от ветки, верно? — Рейвен лихорадочно пытался сообразить, как поступить будет правильнее. Не хочет казаться слабым даже перед самыми близкими ему людьми, поэтому, идея всё рассказать не привлекает его совсем. С другой стороны, понимает же, что когда-нибудь бы им всё равно открылся. В таком случае, кажется, сейчас самое время. — В Шерлоки давно заделался, м? Но ты прав. Я тоже не любил себя, — Ён вдохнул и выдохнул пару раз для успокоения, ведь сейчас ему будет морально тяжело. Предстоит показать ту сторону своей души, которую он уже похоронил сто раз, с каждым воспоминаем закапывая всё глубже и глубже, казалось, без возможности откопать назад. Хотел забыть, как страшный сон. Чтобы не переживать это заново. А Сион всё это видит. Но не останавливает. Позволяет выговориться, потому что сейчас вспоминать и говорить об этом больно, да. Но запечатывать это в своём сердце и вечность держать там — ещё больнее. По ходу рассказа Рейвена, Дончжу держал его за руку, сжимая чуть сильнее, когда голос начинал подрагивать. Гладил по руке, поднимаясь выше к плечу, стараясь обходить стороной эти самые злосчастные шрамы. -…мы с Хвануном тогда только познакомились. Помню, он сказал, что я красивый очень. И, знаешь… Я тогда совсем с катушек слетел. Всю ночь лежал и думал, как вообще мог понравиться такому, как Хванун. Видно было, что он и дальше хочет со мной общаться. И начал переживать ужасно. Казалось, стоит нам узнать друг друга получше, он разочаруется и во мне, и в моей внешности. В общем, психанул жутко. Оттуда и шрамы… — Ёнджо опустил голову, рвано выдыхая. Корил себя, что был таким слабаком тогда. А сейчас ещё и раскрыл свою слабость перед другим человеком. Хотя, этому человеку он бы и жизнь доверил, ведь любит слишком. А Сион не сдержался. Кончиками пальцев провёл по каждой мутно-белой отметине, оставшейся не только на руке, но и на сердце Ёнджо. Теперь, кажется, и на сердце Дончжу тоже. Касания были лёгкими, почти неощутимыми. Но сейчас они значили слишком много. Хотелось коснуться губами каждого миллиметра повреждённой кожи, забирая воспоминания о пережитой боли, с высокой колокольни наплевав на людей вокруг, которые постоянно озирались на двух парней, застывших посреди улицы. Под конец короткого, но тяжёлого рассказа, было непонятно, кому из них двоих сейчас хуже. Ёнджо поделился своей самой страшной тайной, что держал в себе столько лет, намереваясь скрывать и дальше, а Сион… Очень любил Кима и даже не предполагал, что ему было настолько плохо, что он мучился так сильно, что дошёл до этого проклятого самоповреждения. Он притянул старшего к себе, крепко-крепко обхватывая тонкими, но сильными руками, показывая, что всё позади, его любят и будут любить несмотря ни на что. — Только знаешь… Мне пришлось справляться с этим в одиночку. А Хвани не придётся. Ведь у него есть мы, верно? Теперь понимаешь? — Согреваясь в тёплых объятьях младшего — даже не подумал о том, что надо надеть куртку, когда ринулся за ним — шепчет ему на ухо Ёнджо. А Сион незаметным движением смахивает слёзы, густой пеленой стоявшие в глазах. Теперь он чувствует себя виноватым вдвойне. Коснулся той темы, которая была для Рейвена запретной, буквально вытянул на откровение. Да ещё и поступил с их любимым, как сволочь последняя. Не отпуская Ёна, приближается к его лицу, цепляет губы хёна своими. Чувствует, покусанные все. Волновался. Целует, вкладывая сожаление, поддержку и всю свою любовь в этот жест. Слишком трепетно. Кажется, именно то, чего не хватало им обоим сейчас. Но. Минута на осознание. Без слов освобождает Ёнджо из кольца своих рук и тянет к дому, к Уну. Какие бы переживания их не терзали и что бы ни происходило с ними в прошлом, сейчас важно только одно. Ё Хванун. Их сокровище, которого они так бессовестно оставили на растерзание самому себе и своим проблемам. Теперь, после упоминании селфхарма, волнение за Хвани перебило любые другие эмоции. Парни сломя голову бежали домой, думая лишь о том, чтобы Ё ничего с собой не сделал. Зная его вспыльчивый характер, можно было ожидать чего угодно. А где-то на задворках сознания Ёнджо всё ещё крутится Соново «По себе знаю».