Она предатель, или снова в прошлом

      Хоть и прошло девять лет, Септимус почти не изменился, разве что взгляд стал более властный и строгий. Он был также прекрасен, как Гермиона и запомнила. Его голубые глаза сводили с ума, она всегда тонула в них при любом взгляде, даже когда увидела его впервые. Они были тёплыми как майское небо, на котором светит тёплое солнце. Май слишком особенный месяц для любого человека, как для неё эти глаза, которые всегда искрятся эмоциями. Даже она, будучи гриффиндоркой, не могла одними глазами показать столько эмоций в одну минуту, сколько он мог показать всего в один волшебный момент.       Септимус же, в свою очередь показывал эмоции в тот самый волшебный момент, когда видел её лицо, тело или волосы — что угодно. Его восхищало, поражало, смущало, радовало и злило любое её движение. Как когда она была сдержанная, как её учила Леди Эйвери, или когда была той, кем её вырастили магглы. Но он всегда смотрел на неё влюблёнными глазами, вне зависимости от эмоций.       Сейчас они оба были потеряны во времени, и только Кассиус вежливым покашливанием вернул их в этот мир.       — Возможно, Мнемона и Тайлер сбежали в заброшенное родовое поместье Изабеллы, матери Тайлера.       — Так пойдем туда, сейчас же! — воскликнула молодая миссис Малфой.       — Прости, Гермиона! Тайлер хранитель места нахождения поместья, оно под Фиделиусом.       — Но как же нам быть. — Женщина села в кресло, что стояло у окна, как и журнальный столик.       К ней подбежал мальчик, сын Септимуса.       — Вы мама Мнемоны?       — Да, милый, — сказала женщина, взглянув на ребенка.       — Я знаю где она. Но могу показать только вам. Она мне рассказала, куда собирается поехать. Но она сказала, что вы знаете, куда она поедет. Я бы хотел, чтобы у меня была мама, так что пусть хотя бы у Мнемоны она будет.       — Николас! Почему ты не сказал мне?! — начал ругать сына отец.       — Мнемона запретила мне говорить об этом, но её маме больно, я чувствую.       — Что значит чувствуешь? А я что, по-твоему, не чувствую ничего?! Ты, Николас Кассиус Малфой, наказан на…       — Стойте! Не ругайте его! — Гермиона встала перед мальчиком, защищая его от отца.       — Септимус, накажешь его, как только найдём мою дочь, а сейчас я послушаю Николаса наедине. Ладно? После я уложу его спать и приду к тебе, и мы поговорим. Жди меня в библиотеке, — её голос был спокойным, с лёгкими стальными нотками.       Мужчина лишь потер переносицу, посмотрел на сына, который выглядывал из-за юбки своей защитницы, и понимал, что эта женщина всегда права. И этот случай не исключение, поэтому он просто махнул рукой и кивнул ей. После чего развернулся и ушёл в направлении места встречи.       — Николас, пожелай доброй ночи бабушке и дедушке, и мы пойдём в твою комнату. Поговорим только вдвоём, хорошо?       — Хорошо, миссис. Я не знаю, как вас зовут, Мнемона о вас рассказывала, но говорила о вас только «мама».       — Можешь называть меня просто Гермиона.       — Доброй ночи вам! — мальчик кивнул родителям отца.       — Ну что? Пойдем? — спросив, женщина взяла Николаса за руку.       Мальчик лишь кивнул, и они направились в его комнату. Пока Гермиона и Николас шли по бесчисленным коридорам Малфой мэнора, мальчик молчал.       Гермиона же размышляла по дороге. Где же мать Николаса? Почему она не помнит ничего о ней из семейных летописей?       — Вот моя комната! Пойдемте, я покажу вам маму.       — Да, конечно малыш, — хотя Гермиона не понимала как он покажет маму, ведь сам минут десять назад сказал, что у него нет мамы.       Все прояснилось, когда они вошли в комнату. В настоящем времени в этой комнате жил Скорпиус, комната в её памяти была такая же, как и сейчас. Огромное окно напротив двери, у левой стены огромная кровать и рабочий стол. С правой же стороны двери, ведущие в ванную и гардеробную, а посередине камин, напротив которого стоял небольшой диванчик с журнальным столиком. Но тут Гермиона заметила главное отличие: в её времени над камином висит огромное и жуткое зеркало, за которое она уже который год воюет с Драко, прося убрать его из комнаты ребенка. Сейчас же в, XVIII веке, тут висит картина прекрасной молодой девушки. У неё светлые медовые локоны, щеки, налитые лёгким румянцем и прекрасные голубые глаза, словно дождевые тучи. Совсем как у Драко. Стало ясно от кого эти глаза взяли своё начало, ведь что у Септимуса, что у Кассиуса глаза были лазурно-голубые. Хотя её Скорпиус не унаследовал стального цвета глаз, но это и было понятно. Мысли Гермионы оборвал голос ребенка.       — Это моя мама, — сказал он, указывая ладошкой на огромный портрет. — Папа сказал, что она не вынесла родов, мне так жаль, что мамочка оказалась слаба для такого могущественного волшебника, как я!       Женщина уже хотела возмутиться, что он слишком тщеславен, и что его мать отдала жизнь из любви к нему, но поняла, что это может изменить будущее Малфоев, да и тут заговорила девушка с картины.       — Николас, веди себя достойно в присутствии леди, — после она посмотрела на Гермиону и продолжила: — А Вы, должно быть, мисс Эйвери, о которой я так много наслышана от супруга. Вы и правда прекрасны, как он и говорил.       — Спасибо, я уже миссис Малфой, только не тут, но спасибо большое за вашу доброту. Вы не против, если мы немного поговорим с Николасом?       — Конечно, думаю если вы воспитали такую прекрасную дочь, как Мнемона, то я могу не переживать за сына. Хотя я же картина, о чём я.       — Спасибо, мамочка! Буду ждать тебя утром! — бросил мальчик вслед девушке, уходящей с картины.       — Ну что? Вы хорошо дружили с моей дочкой?       — Да! Мона очень умная! Она переживала, что Тайлер никому не сообщил о расположении поместья, кроме неё, поэтому она дала мне сундук, — мальчик вытащил малюсенький сундучок из-под кровати. — Она сказала, если придёт её мама, отдать ей подсказку. Только её маме. Надеюсь папа не сильно меня накажет, но я ведь обещал сестрёнке Моне. Я ведь настоящий Малфой!       — Конечно, ты настоящий Малфой! Твой отец сильно любит тебя, даже если иногда наказывает, так что я поговорю с ним. А ты в свою очередь должен быть послушным мальчиком и лечь сейчас спать.       — Хорошо, но вы прочитаете мне сказку?       — Конечно, только когда ты переоденешься в пижаму! — сказала женщина, отложив сундук на тумбочку рядом с кроватью.       Она, конечно, хотела со всех ног бежать в библиотеку и искать вместе с Септимусом её дочку, но также понимала, что мальчику нужно хоть немного материнской ласки, как бы не любил его отец. Даже родная бабушка не может дать такую любовь. Разбаловать — запросто, а вот материнскую любовь — маловероятно. И сейчас, когда она могла хоть немного помочь маленькому ребёнку, она не станет тратить такую возможность.       Мона. Николас назвал её дочку Моной, она не любила, когда её имя сокращают. Но, видимо, этот мальчик завоевал её сердце.       Когда ребёнок уснул, Гермиона погладила по его платиновым волосам и поцеловала в висок. Он незаметно дёрнулся и улыбнулся во сне: мальчик был определенно доволен. После она отложила книжку со сказками, взяв в руки сундучок, хотя, наверное, лучше сказать шкатулку, и направилась в библиотеку, в которой она договорилась о встрече с Септимусом.       Стоило ей открыть дверь в библиотеку, как её обдало лёгким запахом алкоголя, и она вошла, увидев мужчину, который сидел в кресле у стола, который стоял посреди библиотеки, и разбирал всякие документы.       Септимус, услышав скрип двери, поднял взгляд, и, стоило увидеть её в проёме, он вскочил с места. Она только закрыла дверь, как почувствовала как её впечатали в стену объятиями. Ком в горле разорвался, слёзы хлынули из глаз. Она не могла успокоиться, как и Септимус не мог отпустить её из своих объятий. Они стояли так может минуту, а может и вечность. Никто, наверное, не мог разъединить их, разве что время. Снова время было против них. Вероятнее всего, против.