Лучшие друзья

      На шести континентах Земли, в шести частях света этого мира живут люди, которые несколько отличаются от простых жителей планеты. Они имеют также две руки, две ноги, два глаза – всё как положено, однако их мышление и мировоззрение не схожи ни с одним из живущих на Земле. Они живут фанатичными, доводящими до безумия или даже маниакального состояния идеями об истреблении зла в людях.       Казалось бы, что плохого в стремлении изменить мир к лучшему? Абсолютно ничего. Даже можно порадоваться, что остались на Земле такие люди, которые не боятся брать на себя груз ответственности. Однако...       Те методы, которыми они руководствуются при выполнении своих задач, целей и миссий, не могут не приводить в ужас, заставляющий кровь стыть в жилах.       Эти люди – шесть человек – называют себя рыцарями тайного ордена «Ordo ab chao», а возглавляет их седьмой, самый могущественный и самый уважаемый человек, носящий старинную фамилию Шварц. Этот орден стал тайным с течением времени, так как сила коварства, фальши и эгоизма в людях поднялась настолько высоко, что теперь им приходится только скрыто осуществлять борьбу против практически всего мира.       Да, когда-то этот священный орден спас людей от тьмы, повисшей над их домами, когда-то он был самым справедливым и благородным делом, а сейчас... остались лишь воспоминания о былом величии (если они вообще остались), а статус стал весьма и весьма печальным: «По ту сторону закона». Теперь лицемерные и продажные чиновники правят миром, у каждого из них на уме лишь деньги и власть, а движет ими непреодолимое желание воевать и выигрывать, обращая в бегство своих врагов и совершенно не заботясь о жизнях, чувствах и желаниях простых людей. На их стороне «закон», которым они умело прикрываются, а люди несущие эту «законную справедливость» и того хуже.       Но можно ли назвать этих рыцарей настоящей справедливостью, когда они безнаказанно убивают, хоть и прогнивших изнутри, убивших в себе все человеческие чувства, но всё же людей? Скорее всего, тоже нет, ведь никому не позволено решать, кто заслуживает смерти, а кто жизни. Никому не дано право уничтожать ради своих представлений и убеждений.       Но тогда, попробуйте задать себе вопрос: в чём же проявляется эта справедливость, если не в раздачи всем того, чего они заслуживают?       На этот вопрос каждый может найти свой, не похожий ни на чей ответ, и, кажется, голубоглазый парень с волосами, словно жидкое золото, нашёл его, выслушав полный рассказ отца о том, кем он является в действительности, не прикрываясь своей маской аристократа.       – Вы... убиваете людей? – на душе говорящего юнца было столько ран, которые нанёс ему отец своей правдой, что теперь он просто не мог говорить громко, не захлёбываясь в этой боли, исходящей от острых осколков разбитой души.       – Я знал, что так будет, – с огорчением выдохнул высокий мужчина, который поднял закрытые глаза к потолку этого каменного подвала, служившего штабом для ордена «Ordo ab chao». – Но ты должен понять меня и принять это, – с убедительной манерой изложения продолжил говорить Шварц, – ведь тебе придётся когда-нибудь взять статус лидера на себя и...       – Никогда!       Это слово, окрашенное в оттенки злости, холода и презрения, прозвучало так резко, словно данная мужчине пощёчина, чтобы он, наконец, пришёл в себя. Впервые за много лет своей жизни Шварц испытал не просто удивление, а потрясение, которое заставило внутри всё затрястись от страха.       – Что ты сказал? – словно не расслышав слова, которые заставили все надежды в один миг оборваться и рухнуть, тихо спросил с отрицанием действительности Шварц своего сына, который лишь ужесточил свой взгляд, а после развернулся к отцу спиной и гордым шагом, выработанным у него с детства, пошёл по направлению к двери. – Это твой долг, Генрих! – стараясь не сильно искажать своё лицо эмоциями, повысил немного голос мужчина, не злясь, а всего лишь боясь того, что его сын сказал это единственное, но такое решительное слово всерьёз.       Услышав сильно обязывающий и принуждающий его тон отца, парень резко остановился на нижней ступеньке небольшой лестницы, которая вела из этого места, теперь являющимся для юноши самым отвратительным, но он не повернулся, лишь томительно изводя отца ожиданием.       – Долгом я считаю лишь простую жизнь по совести, – хрипловатым голосом произнёс юноша, не поворачиваясь к отцу и с сожалением говоря куда-то в пол. – Если каждый будет так жить, вот тогда и наступит справедливость.       – Когда-нибудь и ты разочаруешься в этом прогнившем мире, Генрих, – словно цепляясь словами за сознание парня, который был достаточно взрослым, чтобы лично понять, что такое хорошо, а что такое плохо, из последних сил пытался убедить сына мужчина, который хорошо понимал его чувства, но не мог просто сложить всё к его неопытности и наивности.       – Скорее, наоборот, – обхватив рукой железную опору от перил и сжав её так, что железо впилось в ладони, сказал с тем же холодом юноша. – Я разочаруюсь не в мире, а в отце, – и снова опущенный взгляд мужчины взлетел с небывалой скоростью вверх, лицезря всё тот же затылок сына, – и сделаю это быстрее, чем ты думаешь.       Хлопок тяжёлой, литой двери означал только одно, момент разочарования в отце, про который говорил Генрих, настал именно сейчас, оставив позади лишь тяжёлый разговор, разрушивший всё доверие между, казалось бы, близкими и родными людьми.

Три года спустя.

      Для кого-то снег – это символ холода и знак того, что лучше сидеть дома в тепле и уюте с кружкой горячего шоколада, но только не для таких интересных людей, как брат и сестра Шварцы.       Лихорадочно бегая во дворе своего особняка, молодая шестнадцатилетняя девушка, полностью одетая во всё белое, как и сам оледеневший осадок, явно наслаждалась хорошей погодой и снегом, который хорошо лепился и скатывался в снеговика. Она так быстро, увлечённо и с какой детской радостью, выражающейся в блестящих глазах, тормошилась, вырисовывая лицо снеговику, что казалось, она опаздывает на поезд. Но оказалось всё намного проще.       – Генрих! – с горящим румянцем на щеках, безграничным счастьем в глазах и весёлым смехом, как колокольчик, закричала своему брату Роза, желая поскорее поделиться с братом своей радостью.       Молодой восемнадцатилетний парень сидел в нескольких метрах от того места, где играла девушка. На нём было надето тёмно-серое драповое пальто, которое так идеально сидело на его подтянутой и в меру накаченной фигуре настоящего аристократа, а густой и тяжёлый воздух, который он выпустил изо рта, тут же замерзал на воздухе, приобретая становясь прозрачно-белым. В его руках был альбом с перелистнутой чистой страницей, а между пальцами вертелся тонкий карандаш.       Услышав голос сестры, предвещающий очередную глупость, молодой парень снова выдохнул, давая морозу сделать своё дело, после чего лениво повернул голову на девяносто градусов, увидев то, как девушка с распахнутыми руками презентовала ему своё творение.       – Ну и что это?! – немного повысил для громкости голос Генрих, но сохранил на лице наигранно-недовольный взгляд тем, что его потревожили.       – Ты! – воскликнула с явным наслаждением и ожиданием девушка, пустившаяся в безостановочный смех, смотря на то, как лицо её брата глупо вытянулось.       Нос – кривая морковка, один глаз и вовсе отвалился, делая какого-то одноглазого Джо, а сделанная из рябины улыбочка была выгнута уголками вниз. Ну, что сказать? Вылитый Генрих!       – Как смешно, – с сарказмом растянул парень, закатив глаза. – Ты когда-нибудь повзрослеешь? – но в ответ ему снова был слышен смех сестры, которая упала на покрывало снега и начала махать руками и ногами, вырисовывая бабочку.       Понимая то, что его сестра сейчас находится вне зоны вменяемости, Генрих махнул на неё рукой и вернулся к своему занятию. Сидя на лавочке, которая стояла около края обрыва, он смотрел на заледеневший океан и на то, как же красиво волны застыли у берега, так и не успев опуститься на землю.       Это была несравнимая картина вечера, когда лучи солнца буквально стелятся по льду, заставляя его блестеть в два раза сильнее, а посему парень, имеющий приличные навыки рисования, просто не мог не запечатлить эту картину.       Взявшись поудобнее за карандаш, парень начал аккуратно наносить первые штрихи, которые, как оказалось в следующий миг, стали последними. Прямо в ухо ему прилетел увесистый такой снежок, который мало того, что обжёг кожу своим холодом, так ещё и намочил бумагу, а звонкий смех девушки сразу же дал понять сложившему губы трубочкой Генриху, кто виновен в том, что он сейчас закопает сестру живьём.       – Вальдемар! – воскликнула радостно девушка, которая своим воскликом спасла себя от неминуемого гнева брата, который быстро переметнулся мыслями в другую сторону и развернулся на сто восемьдесят градусов, увидев двадцативосьмилетнего мужчину, вышедшего с заднего входа дома во двор. – Мама с отцом уже вернулись? – зная, что её родители должны были посетить театр, а после отправиться на званый ужин, немного удивлённо спросила Роза у мужчины, который всегда и везде сопровождал её отца.       Одетый в чёрный длинный плащ, по виду сделанный будто из клеёнки, настолько он был тонким, высокорослый мужчина всё также продолжал идти навстречу девушке и рядом стоящему парню, который заметил что-то странное в поведении Вольфа. (Музыка: Soner Akalın|Muhteşem Yüzyıl. Volume Two – Mournful (Yaslı))       Его глаза были опущены, но всё равно можно было увидеть то, как его зрачки бегают из стороны в сторону, словно моля всевышних дать ему сил на то, чтобы что-то сказать своему молодому господину и его сестре.       Хоть Вальдемар всегда и был очень скрытным и молчаливым человеком, но сегодня, именно в этот момент, его аура заставляла сердце голубоглазого юноши забиться чаще, словно предчувствуя что-то очень и очень плохое – то, что ему не понравится.       – В чём дело? – немного склонив голову, чтобы посмотреть в глаза Вольфа, с настороженностью спросил Генрих, получив взамен всё то же гробовое молчание.       Теперь и молодая девушка, до сего момента находящаяся в приподнятом настроении, заметила некую странность в мужчине, который всегда был обходительным и вежливым с ней, и никогда не игнорировал её.       Почувствовав холод тревожного сердца, Роза немного приоткрыла рот, чтобы им глотнуть нужный ей глоток свежего воздуха, после чего она посмотрела на брата умоляющим взглядом, словно прося, чтобы он прекратил эту пытку, однако темноволосый мужчина и сам понимал, что пора бы ему заговорить.       Он медленно поднял взгляд на парня, потому что смотреть в добрые и нежные глаза девушки у него просто не было сил, после чего набрал в легкие морозящего кровь воздуха и подсевшим голосом сказал:       – Сэр... мне нужно Вам кое-что сообщить.       Решительности в его глазах было столько, сколько снега бывает в июле, и создавалось такое впечатление, что он хочет бежать. Но даже без этого, почему-то, в тот момент, секунду, миг, молодой парень уже догадывался, что именно произошло.

***

      – Ма-маааа!       Проклинающие всех крики девушки, которые доносились из её комнаты, просто разрезали воздух в каждой части особняка, не оставляя ни одного человека равнодушным. Она не просто плакала, она разрывала в клочья своё сердце и душу, на месте которых оставались лишь бездна боли и пучина страданий.       Каждый обитатель дома с сожалением опускал взгляд в пол, даже и не зная, как утешить молодую госпожу, ведь это было абсолютно невозможно. Никакие слова, никакие действия не смогут унять адских мук и боль от потери любимых. В этих ситуациях лучшее лекарство – это молчание и одиночество. Возможно, кто-то скажет, что это жестоко – бросать дорогих в момент утраты, однако поставьте себя на их место. Неужели вам захочется кого-нибудь видеть, слышать и ощущать в такой момент?       – Отеееец! – давясь воздухом в горле, который хотел покинуть лёгкие девушки, но не мог в силу её нескончаемого рыдания, и сжимая в руках одеяло кровати, на которую она упала, Роза не могла...       Она не могла многого: ни думать, ни верить, ни слышать. Была лишь ужасная, просто доводящая до безумия реальность, стучащая по вискам и заключавшаяся в том, что она больше никогда в жизни не увидит своих родителей. Не услышит звонкий смех матери, не ощутит тепло её рук. Она больше никогда не поспорит с отцом насчёт того, с кем ей встречаться и где. Больше ничего это не будет, как и любви, которую ей дарили родители.       Такое горе может довести до безумия или повергнуть в неимоверный шок такой силы, что ты будешь смотреть в одну точку мёртвым взглядом, сдерживаясь от слёз ради того, кому так же больно, как и тебе.       Зная, что он должен быть сильным ради сестры, которая с криком оплакивала своих родителей, погибших в автокатастрофе, Генрих, сцепив крепко зубы, стоял возле закрытой двери её комнаты, чтобы хотя бы просто находиться поблизости с единственно-оставшимся родным человеком.       Он хотел успокоить сестру, хотел унять её боль. Но как? Как излечить человека, когда у тебя точно такая же рана, из которой так и хлещет боль утраты. Как убедить человека в том, во что ты сам не веришь?       Лишь ради неё он держался, не давая слезам выступить наружу, показывая свою горечь и отчаяние, но внутри его трясло просто с небывалой силой, которая была гораздо опаснее и сильнее тем, что могла уничтожить его изнутри.       Проскользив спиной по стене, Генрих сел на пол, укрытый красной дорожкой, символизирующей достаток и знатность семьи, и запустил пальцы себе в волосы, схватившись за самое их основание, словно желая выдрать их с корнем.       Не нужны богатства мира, не нужна власть, чтобы понять, что такое любовь ближних. Не нужно ничего, если это не способно вернуть тех, кто нам дорог.       – Сэр, – донёсся до парня аккуратный баритон мужчины, который совсем бесшумно подошёл к Шварцу.       Он больше ничего не говорил, лишь со смирением ожидал хоть какой-нибудь реакции парня, который сначала медленно и измученно открыл глаза, взгляд которых напоролся на всё тот же пол под согнутыми ногами, а потом последовал тяжёлый выдох и поворот головы.       Генрих понимал, что за томительным молчанием мужчины скрывается срочная потребность в разговоре с глазу на глаз, но сил, чтобы встать, да ещё и выслушать мужчину, у парня было катастрофически мало. Наверное, этим и обуславливается то, что он ещё пару минут сидел неподвижно, словно принимая тяжелое решение, и только после сжатия своей силы воли в кулак Шварц резко встал с пола, почувствовав то, как сдержанные внутри эмоции дали о себе знать, выражаясь в закружившейся голове.       Вальдемар даже дёрнулся вперёд, навстречу молодому господину, чтобы придержать его, но тот лишь поднял ладонь, как бы говоря, что он сам справится.       Да, последние три года после того, как Генрих узнал об отце и его тайной деятельности всю правду, отношения не только сына и отца подпортились, сведясь к минимуму, но и к Вольфу молодой парень стал относиться с опаской. Однако сейчас был совершенно иной случай...       Пройдя теперь уже в бывший кабинет отца, Шварц провёл холодной ладонью по лбу, закидывая назад волосы и впоследствии потерев затёкшую от напряжения шею, после присел на кромку письменного стола, скрестив ноги и руки.       – Как... – начал говорить парень, но его голос был таким хриплым, что ему пришлось остановить свою речь и откашляться, – как такое могло произойти? Мы ведь нанимали самых опытных водителей, – Генрих категорически не понимал, как машина, в которой ехали его родители, могла попасть в автокатастрофу.       – Простите, сэр, – опустив глаза, замялся Вальдемар, давая парню возможность усомниться в правдивости его рассказа, хотя мужчина и не пытался от него ничего утаивать, лишь выжидал нужного и более удобного момента для этой, ещё более ужасной новости. – Я просто не смог сказать этого при мисс Розе, но...       – Но, – грубым и сильным голосом не давал ему останавливаться Генрих, который прожигал мужчину требовательным взглядом и чувствовал, как его сердце забилось сильнее, словно птица в клетке.       – Это было убийство, – как на духу выложил всё Вольф, понимая, что Генрих имеет право знать правду, тем более что эта правда неминуемо вела к тому разговору, ради которого Вальдемар и пришёл к нему. Он, конечно, понимал, что сейчас, возможно, не время и не место, но дело не требовало отлагательств.       – Что значит «убийство»? – заметавшись по пространству рассеянным, немного напуганным и абсолютно не верящим взглядом, прошептал в бреду своих мыслей Генрих, который почувствовал, как его буквально всего сжало, до боли ломая душу.       – Машина взорвалась, как только она выехала на шоссе, я был в другой машине и видел всё собственными глазами, – разъяснил всю ситуацию Вольф, видя, как глаза парня не спускают оборотов ужаса.       – Этого не может быть, – снова забормотал и замотал головой Генрих, томно прикрывая глаза и потирая левой рукой висок, по которому нещадно начали долбить потрясение и эмоции. – У нашей семьи не было врагов, мы... – после каждого слова издавая такие звуки, будто он испытывает жжение, Шварц резко застыл на половине предложения, а его глаза стали расширяться от очередного ужаса, когда он вдруг всё понял. – Это всё из-за вас, – сначала шёпотом, но с ужасно трясущимся от злости взглядом проговорил, будто заклинание, Генрих. – Это из-за вас и вашего глупого ордена! – повысил теперь до небывалой ранее громкости голос Генрих, который нисколько не уступал рыданиям девушки, слышным даже на первом этаже особняка.       – Сэр, успокойтесь, – достойно встречал Вальдемар взвинченное до предела состояние парня, который весь был на эмоциях и откинул все эти глупые принципы аристократа, заведённые в его семье. – Мы знаем, кто это сделал, и поверьте, мы отомстим за ваших родителей, – последние слова Вольф уже произносил с быстротой, чтобы успеть договорить прежде, чем несущийся на него парень схватит его за грудки.       Так и произошло. Шварц просто впечатал мужчину в дверь, около которой он стоял несмотря на то, что тот был гораздо сильнее, выше, да и старше. В его глазах было столько злости, ненависти и ярости, сколько бывает у разъярённых немецких овчарок, и он схватился за ворот пиджака мужчины крепкой хваткой так, что, казалось, сейчас разорвёт его на куски.       – Если бы не ваш глупый орден, моя бы мать не погибла! – казалось, что крик парня предназначался не Вальдемару, а погибшему отцу, который нажил себе врагов и утащил с собой в могилу ни в чём неповинную мать. – Я требую, чтобы ты и весь этот ваш чёртов орден немедленно убрались из моей жизни! – открыв дверь и буквально вытолкав мужчину из кабинета, не утихал Шварц, пугая проходящих мимо слуг.       – Сэр, послушайте меня, – чуть не упав, когда его вышвырнули из комнаты, после чего развернувшись и выставив руки вперёд, пытался Вольф зацепиться за последние прутики надежды. – Эти люди не успокоятся, пока не уничтожат Вас, – смотреть в такие взбешённые глаза было не просто страшно, но даже опасно для жизни, однако Вальдемар шёл напролом. – Возглавьте орден, мы все сможем восстановить справедливость, – он говорил с такой размеренностью, но мольбой, что казалось, сейчас упадёт в ноги и станет кланяться ему, как Богу. Но этот «Бог» был сильно разгневан и неумолим, а когда услышал его последнюю просьбу, так его глаза и вовсе заметали яростные молнии разрушения.       – Да пошли вы все к чёрту вместе со своим орденом! Убирайся, пока я тебя сам не уничтожил! – единственное, что видел Генрих в глазах мужчины, так это обречённость и отчаяние, но его не трогало это, потому что он даже не хотел больше слышать об ордене «Ordo ab chao», который лишил его матери и очерствил душу отца.       – Хоть Вы сейчас так и говорите, – произнёс с трудно давшимся смирением Вальдемар, снова потупив взгляд вниз, – знайте, орден присягнул на верность Вам и Вашему семейству, – он не мог обижаться за грубость со стороны Генриха, так как прекрасно понимал чувства Шварца, который не хотел видеть ничего вокруг, лишь обвиняя всех подряд, – и мы никогда не покинем Вас и будем за Вами присматривать.       Шварц уже сцепил крепко зубы, копя в себе силы для очередного выплеска ярости на мужчину и весь его орден, однако Вольф больше не стал испытывать терпение господина, зная, что ему нужно время, чтобы успокоиться, после чего мужчина быстро покинул особняк, в котором остались лишь боль, страдания и семейное горе.

Ещё два года спустя.

      Время летит очень быстро, иногда вы и сами не замечаете того, как всё скоротечно. Даже чувства когда-нибудь могут закончиться, и лишь немногие могут сохранить и пронести свою любовь через всю жизнь. Но есть в этой жизни вещь, которая ни с течением времени, ни с изменением «погоды» в доме не сможет уйти, не оставив хотя бы о себе след. Это боль. Боль от утраты любимых. Разумеется, спустя какое-то время наступает момент смирения с тем, что больше ты не увидишь любимой и родной улыбки, но всё равно пропасть полностью она никогда не сможет.       Летели дни, как стаи птиц, сменялись ночи. И в семействе Шварц со временем настал такой момент смирения. Смирения с тем, что жизнь уже никогда не будет прежней. Да, прошлого не вернуть, ничего уже нельзя изменить, но нужно жить дальше, и такой жизнью, какой бы хотели ваши близкие.       На улице шёл проливной дождь, а всё потому, что недавно был очень знойный летний день, который забрал всю влагу с дорог. В большом парадном зале, который имел такие высокие потолки, будто это было совмещено два этажа, одевался пожилой мужчина с седоватыми волосами, которые курчавились у него на затылке. Возле него, помимо мужчины, который был одет во фрак и помогал уходящему гостю одеться, суетилась красивая восемнадцатилетняя девушка с волосами, будто из чистого золота.       – Господин Шульц, Вы уверены, что не хотите переждать дождь? – заботливо спросила блондинка, в глазах которой сохранилась доброта, унаследованная от матери, но навсегда поникла жизнерадостность.       – Простите, Роза, – хрипловатым голосом произнёс полусогнутый в спине старик, которому было уже порядком лет жизни, – но мне нужно проверить готовность театра к завтрашнему выступлению, – девушка лишь понимающе пожала плечами и мотнула головой, ожидая того, пока старик поправит ворот, надевшегося ему на плечи пальто. – Кстати, – вдруг вспомнил одну вещь руководитель театра, – как Ваш брат отреагировал на то, что Вы завтра будете выступать? – услышав это, молодая Шварц поджала губы и опустила немного виноватый взгляд.       – Я ему ещё не говорила, – честно ответила сквозь неловкость Роза. – Но он сейчас придёт, и я обязательно ему скажу, – тут же протараторила с укорами совести девушка, видя, как мужчина с сожалением начал качать головой.       – С момента смерти ваших родителей, – с сожалением и печалью говорил старичок, – господин Генрих стал слишком категоричным, – предался рассуждениям и воспоминанием мужчина, – он даже забросил уроки скрипки, поэтому не думаю, что...       – Не волнуйтесь, господин Шульц, – перебила его уверенным голосом девушка. – Я буду выступать завтра. Старик смотрел на девушку своим наполненным опытом жизни, немного тусклым взглядом, и потихоньку на его лице начала вырисовываться улыбка, но не такая широкая, словно от радости, а нежная и лёгкая, как в момент счастья.       – Вы очень похожи на свою мать, мисс Роза, – желая приободрить, поддержать и просто оказать заботу, произнёс с благими намерениями Шульц, видя, как его хорошая и прилежная ученица воодушевилась его словами с немного появившимися слёзами на глазах. – Вы такая же добрая, – он издал короткий смешок, вызванный воспоминаниями прошлого, – и такая же упрямая.       В ту же секунду девушка и сама не выдержала, так как она прекрасно понимала, о чём говорит её учитель. Да уж, её мать была сущим ангелом, всегда занималась благотворительностью и очень любила детей. Но стоило ей лишь влезть в какой-нибудь спор, так она изменялась до неузнаваемости, всегда добиваясь своего и доказывая своему оппоненту, что он неправ, даже если это было не так.       Едва улыбка с лица Розы спала, и она хотела что-то ещё сказать учителю, как вдруг парадную дверь открыл швейцар, который держал в руках зонтик, но только не над собой, а над владельцем этого дома, который, кстати, вернулся домой.       – О, господин Шульц, – хоть это обращение и должно было содержать в себе какое-то удивление и радость, Генрих всё же произнёс его с абсолютным спокойствием, лишь встряхнув головой, чтобы с волос упали капли проливного дождя, которые даже под зонтом настигли его. – Добрый вечер. Вы что, уже уходите? – обведя взглядом мужчину и свою сестру, которая почему-то поджала губы, спросил двадцатилетний парень, который сразу же почувствовал, как его чёрное пальто снимает с него услужливый дворецкий.       – Увы, да, – коротко ответил мужчина, беря в руки свою шоколадного цвета трость, чтобы удобнее было идти. – Мне нужно подготовить театр к концерту, но в принципе, – он сделал лукавую паузу, посмотрев на девушку, которая ещё больше сжалась от осознания того, что ей предстоит, – Ваша сестра Вам всё расскажет. До свиданья, – немного склонил голову мужчина, направившись к выходу.       – До свиданья, – сдвинув брови от непонимания на автомате произнёс Генрих, лишь под последний момент вспомнив, что нужно было сделать. – Проводи, – кивнул он коротко швейцару, который встречал его у машины с зонтиком, и которому теперь предстоит проводить к другой машине господина Шульца, чтобы он не намок.       Повинуясь приказу своего работодателя, оба мужчины покинули стены особняка Шварцов, оставив внутри лишь троих, один из которых вообще не рассматривался, как человек. Да, ужасная участь у дворецких: «Подай, принеси», но что делать, приходится терпеть.       – Я не совсем понял, о чём говорил господин Шульц, – направившись к большой и широкой лестнице, которая разветвлялась к разным «крыльям» дома, решил обсудить по дороге этот вопрос Генрих, даже не предполагая, какой разговор его ждёт.       – Просто завтра в театре состоится концерт, – идя вслед за братом и слыша его понимающее мычание, говорила Роза. – И я буду в нём участвовать, – она попыталась сказать эту фразу мимоходом, чтобы загруженный своими делами брат пропустил эту информацию мимо ушей и рефлекторно угукнул, но в том, что Шварц не просто услышал, а даже застыл на месте от этой информации, так и не поднявшись полностью на первую ступеньку лестницы, не было ничего удивительного – лишь досада.       Он медленно повернулся с таким видом, словно с претензиями спрашивая: «Я не ослышался?», но, в принципе, так оно и было.       – Что? – впадая в шок от такой бессовестности сестры, спросил Генрих, выпятив нижнюю челюсть.       – Что «что»? – буркнула девушка, пытаясь выглядеть уверенной, но её глаза предательски опускались. – В отличие от тебя, у меня очень хорошие навыки игры на скрипке, и господин Шульц хочет, чтобы я выступила на завтрашнем концерте.       – А почему помимо того, что я так поздно об этом узнаю, так я ещё и последний, кто об этом узнаёт? – начиная повышать разгневанный голос, заговаривался в словах от возмущения Генрих, так и держа руку на перилах и стоя к сестре в пол-оборота.       – Потому что ты бы сказал «нет», – капризно дёрнув плечами, ответила с тем же возмущением Роза, не собираясь уступать брату в его нападках на неё.       – А теперь я тем более говорю «нет», – с немного выпученными от потрясения наглостью глазами махнул рукой Шварц, после чего развернулся и продолжил подниматься наверх.       – Ну, Генрих... – растянула с мольбой девушка, однако...       – Разговор окончен, никакого концерта, – чётко, решительно и очень жёстко обрубил все концы Шварц. Однако господин Шульц был прав, когда сказал, что Роза была очень похожа на свою мать, потому что девушка просто в истерике и обиде топнула ногой по полу, на который она ступила после преодоления лестницы, и села на него, сложив руки и ноги, при этом надув губы. – Встань с пола, – закатив глаза, сказал парень, но девушка даже и не думала делать то, что он ей говорил.       – Если ты сейчас меня не выслушаешь, я не встану, не буду есть и спать, да и вообще умру прямо здесь, – с детским капризом произнесла, казалось бы, взрослая девушка, хотя мышление у неё явно было где-то между тринадцатью и пятнадцатью годами.       Уж не знал Генрих, знает ли его сестра, как на него действует это ужасное слово «умру», отнесённое на свой адрес, но то, что он обречённо выдохнул и ему пришлось к ней подойти и присесть, было неоспоримым фактом. Он с недовольством кивнул ей, чтобы она начала свою шарманку, но в ответ, к своему безграничному удивлению, получил резко погрустневший и просто молящий о свободе взгляд.       – Генрих, – с мольбой растянула его имя девушка, – я больше так не могу, – на её лице и правда была усталость от собственной жизни однообразия. – Я уже два года не выхожу из дому, и всё потому, что ты чего-то боишься.       – Да, я боюсь, – как-то с геройским преодолением своей собственной мужской натуры «клюнул» этот факт Генрих, чтобы его сестра хоть так поняла его чувства. – Я боюсь тебя потерять, как потерял нашу мать... и нашего отца, – теперь уже более мягко, но всё равно с недовольством насчёт поднятой темы, сказал парень, мечась взглядом по лежащей между ними прямой.       Два года. Уже целых два года Генрих не позволял Розе никуда уезжать за пределы особняка, и всё потому, что он знал правду о нажитых его отцом врагах. Он считал своё решение правильным. Он верил в то, что если он не будет связываться с этим глупым и проклятым им же самим орденом, то его и его малочисленную семью оставят в покое, посчитав, что Генрих...       Пускай трус, пускай слабак, но он защитит свою сестру, если не будет уподобляться мести, которой ему так хотелось не столько за отца, сколько за свою мать. Да, и такое в жизни бывает. Иногда дети недолюбливают своих родителей, и отца Генрих больше не мог назвать отцом. Но ради сестры, чтобы не открывать ей всю правду, он очень старался.       – Ты не сможешь уберечь меня от всего в этом мире, – нежно коснувшись ладонью его щеки, произнесла весомый аргумент Роза, который и сам Шварц прекрасно осознавал, но не мог принять. – Пожалуйста, Генрих, я очень хочу... жить.       Это последнее слово очень сильно резануло сердце парня, который услышал в них не просто мольбу, а в какой-то степени даже обвинение. То, как прожигала своё существование девушка все эти два года, нельзя было назвать жизнью. И осознавая это, Шварц начал понимать, что он собственными руками убивает свою сестру – единственного человека, который у него остался, и которого он любил до безумия. Возможно, пора вылезти из кокона страха и опасений, принимая во внимание то, что ни одного покушения ни на него, ни на его сестру не совершалось. В конце концов, если бы у этих неизвестных врагов была цель искоренить семейство Шварц, то они бы давно это сделали несмотря ни на что.       – Ладно, – с тяжёлым выдохом, смирился со своим проигрышем Генрих, повесив голову, но в ту же секунду услышав радостный визг на ухо и ощутив крепкие объятья сестры. – Но мы наймём охрану, – выставил своё условие парень, на которое девушка закатила глаза и протяжно фыркнула от паранойи брата. Но это ничего, главное – он согласился, а значит, прогресс пошёл.