Лучшие друзья

      Наверное, каждый из нас хоть раз в жизни говорил или хотя бы думал: «Вот было бы у меня много денег, я бы...» А ведь и правда, что бы тогда было? Первым делом, большинство людей бы удовлетворили свои потребности или осуществили свои мечты о красивой жизни, будь то покупка автомобиля или же целого необитаемого острова. Но вы когда-нибудь задумывались над тем, что будет, когда все мечты и стремления, решаемые посредством денег, будут осуществлены?       Всё зависит от личных качеств человека. Если люди злые, амбициозные, сильно любящие деньги, то, скорее всего, они откроют счета в банках и будут просто накапливать энные суммы, чтобы кичиться своим состоянием. Но вот если в человеке сочетаются такие качества как: щедрость, милосердие, сострадание и, конечно же, доброта, то, в данном случае, возможно то, что вся деятельность будет направлена на улучшение жизни общества, например, через благотворительность.       Но представьте себе такую ситуацию, когда вашему доброму сердцу надо выбрать: дела семьи или же помощь людям. Выбор тяжёлый, не смотря на однозначное высказывание: «Семья главнее всего». И именно перед таким непростым выбором стоял молодой двадцатилетний парень, который сейчас стоял на крыльце своего особняка в Шранде и задумчиво смотрел на то, как у огромного по площади входа, где толпились несколько чёрных машин, и суетились люди в чёрных костюмах, проверяющие связь между собой.       – Не волнуйтесь, господин Шварц, мои люди прекрасно обучены и знают, как действовать в экстренных ситуациях, – неожиданно вторгся в мысли парня слащавый голос мужчины, который только что вышел из особняка.       Заморгав часто глазами, так как его буквально выдернули из собственного мира мыслей, Генрих повернул голову влево и увидел своего уже знакомого собеседника.       Его звали Гюнтер Леман, но имя это ничто по сравнению с тем, кем он был. Мужчина лет сорока пяти занимал очень почётную и авторитетную должность в городе, так называемый «Глава местной полиции». Получив вчера запрос поздно вечером от самого таинственного, но, безусловно, богатого человека на их территории – Шварца – он тут же поспешил ответить на его просьбу и предложить свою помощь по охране его самого и его сестры.       – Я бы хотел обойтись без экстренных ситуаций, – хмуро пробубнил себе под нос Генрих, снова устремив задумчивый взгляд вперёд.       – Конечно-конечно, сэр, – тут же постарался оправдаться Гюнтер за неправильно сформулированную мысль. – Это просто к слову пришлось.       – Господин Леман, – серьёзным голосом снова произнёс Шварц, заставляя всё внимание мужчины сосредоточиться на себе, – Вы гарантируете, что с моей сестрой ничего не случится? – этот вопрос Генрих задавал уже не один десяток раз, словно старый маразматик, который ничего не помнит, именно поэтому мужчина уже и не знал, как разнообразить свою речь, чтобы убедить Шварца в полном контроле над ситуацией.       – Мы отдадим за Вашу сестру жизнь, если потребуется, – Гюнтер уже чувствовал между собой и Шварцом некую напряжённость недоверия, которая формировалась из сильного страха Генриха. – Пойду проведу последний инструктаж, – ловко сумел мужчина одним ходом и закрыть тему, и уйти от общества парня, который, едва полицейский ушёл, томно прикрыл глаза, чувствуя, как его сердце буквально выпрыгивает из груди.       Да, он и правда стал слишком мнительным, слишком трусливым, и от мысли об этом у Генриха вырисовывалась горькая усмешка, которая говорила о разочаровании парня в самом себе.       Нельзя же всю жизнь бояться всего, и в этом его сестра была права, ведь никогда не знаешь, где поджидает нас судьба.       – Мисс Роза, – снова раздался голос позади парня, который поймал себя на мысли, что он, как дурак, стоит на выходе и на него все натыкаются, – мы будем готовы отправиться через пять минут, – на сей раз взору Шварца предстал тёмно-русый парень, который, судя по виду, был ему ровесником. Тот шёл так странно, словно пятясь, и дело было в том, что он не мог отвести глаз от той, с которой разговаривал, и которая была прекраснее солнца. За молодым полицейским плавной походкой буквально плыла, словно пава, молодая светловолосая девушка, одетая в прямое до пола чёрное, бархатное платье с длинными рукавами, символизируя то, что она сегодня будет выступать на очень ответственном мероприятии. На её голове был тонкий чёрный ободок, который так красиво обрамлял большие волны волос.       – Хорошо, я сейчас приду, – с несвойственной ей стойкостью и где-то даже гордостью произнесла своим сладким голосом девушка, вытягивающая шею и ровно держа и без того хорошую осанку.       Кивнув головой девушке и парню, на которого он чуть не напырнулся, молодой охранник резво спустился по порожкам и побежал к остальным своим коллегам, даже не подозревая, что произошло с его уходом.       Часто и очень нервно застучав кулачками по плечу брата, который просто опешил от такого поведения сестры, Роза тихонько завизжала от радости, словно поросёнок, снова становясь собой – доброй, восторженной и безумной.       – Лапочка, да? – закусывая губу и возводя глаза к небу, словно благодаря всех ангелов за такой подарок судьбы, продолжала свои ликования блондинка, которая явно давала Генриху понять, что она запала на этого молоденького полицейского. Однако... – У нас завтра свидание! – простым удивлениям Шварца пришёл конец, так как теперь его просто переполняло возмущение, расширявшее его глаза и заставляющее хватать ртом воздух. – Нет, – выставив указательный палец, пресекла Роза на корню возражения брата, открывшего рот. – Нет, – снова прервала девушка новую попытку Генриха сказать что-то в протест, так и заставляя его то открывать, то закрывать рот, словно рыба. – Даже не смей возражать, а то на тебя падёт проклятье «Чёрной Розы», – глаза парня озарила усмешка, которая так легко сумела сдуть весь его воинственный настрой.       – И какое же это проклятье? – прищурив взгляд, полюбопытствовал с паясничеством Генрих.       – Я тебя удушу, – не своим голосом, который был похож на нечто зловещее из ада, прохрипела девушка, схватившись за шею брата и начав его в шутку душить, и как только парень начал смеяться, впервые за эти два года испытав радость, Роза его отпустила и дополнила: – За мою испорченную личную жизнь.       Почему-то в этот момент, видя её искреннюю улыбку, на душе у парня стало так светло и легко, и в один миг страхи куда-то отступили, оставляя лишь хорошее настроение.       – Может быть, всё-таки подождёшь меня, и мы вместе поедем в театр? – сменив радость на спокойствие и обыденность, спросил Шварц свою сестру, которая сегодня и правда была красивее, чем обычно.       – Нет, Генрих, – капризно проскулила девушка, надув губы, – ты с этим открытием провозишься ещё часа четыре, а мне надо прорепетировать.       – Хорошо-хорошо, – поспешил Шварц снять с повестки дня этот разговор, – только будь осторожнее.       – Ты о чём? – с полной серьёзностью своего непонимания, нахмурила брови Роза, которую уже не раз напрягало то, что её брат чего-то боится. Она не знала ничего об истинной смерти своих родителей, а Генрих лишь скрыл правду, чтобы избежать ненужных и глупых разговоров и объяснений. Но вот сейчас он снова совершил глупость, вселяя в мысли сестры ненужные сомнения.       – Ни о чём, – рефлекторно помотал головой Шварц, понимая, что даже его бы не удовлетворил такой ответ, не говоря уже о блондинке, которая была всегда очень любознательной. – Платье слишком длинное, – кивнул парень на наряд девушки, старательно отводя от неё взгляд, – смотри не споткнись, – и вот такой ловкий уход от действительности всё же сошёл за правду, судя по тому, что девушка закатила глаза и просто пошла к своему предмету воздыхания, который уже помахивал ей рукой, тем самым давая сигнал о готовности ехать.       Странно. Перемены в душе были подобны резкой смене погоды или, того хуже, полюсов. Как только молодая девушка села в одну из чёрных машин, которая увезла её за пределы владения семейства Шварц, Генрих снова ощутил тяжесть и холодный ветер на сердце, а его задумчивый взгляд ещё долго не сходил с кованых ворот. Что-то тревожило его, буквально изводило изнутри, но вот что именно парень так и не мог понять, ведь предчувствие очень странное и необъяснимое явление.       Очнувшись от мыслей, когда ему кто-то позвонил на мобильный телефон, Генрих решил откинуть прочь все эти свои переживания, тем более что ему предстояло одно важное дело, о котором вскользь упоминала Роза.       Вот оно - проявление милосердия и доброты его души: на личные средства семейства Шварц, под управлением самых опытных и надёжных архитекторов, Генрих построил недалеко от дома – всего лишь минутах в двадцати езды – красивую католическую церковь, которая была олицетворением его веры. Сегодня было открытие, и оно так неудобно совпало с выступлением его сестры, что теперь Шварц и не знал, как ему поступить.       С одной стороны, он должен был присутствовать на этой церемонии открытия, но с другой – была вероятность, что он опоздает на выступление, и уж тогда эта церковь будет его последним пристанищем.       Быстро собравшись в дорогу, сославшись на мысль, что чем быстрее он проведёт церемонию открытия, тем быстрее он освободится, Генрих немедленно сел в свой длинный, чёрный лимузин с шофёром, после чего направился в путь дорогу.

Три часа спустя.

      Если церемония открытия и прошла быстро, по крайней мере, быстрее, чем ожидал Шварц, то вот общение с народом растянулось и отняло у парня гораздо больше времени.       Все верующие Штранда, которые с замиранием сердца ждали открытия такой поистине красивой и очень значимой для католиков церкви, после торжественного открытия просто не могли отпустить Генриха без личных поздравлений и благословений. Люди кричали ему слова благодарности, поражаясь тому, какая же светлая и добрая душа у этого не очерствлённого собственными богатствами человека.       А что оставалось Генриху? Мыслями он был уже в пути, а вот физически оставался среди народа, которому вежливо и, как всегда, сдержанно улыбался, говоря, что он рад был совершить такой поступок.       Но вот сейчас, наконец-то, он быстро мчался на своём лимузине в театр, который был в городе, а город – это естественно пробки, которые как будто назло тормозили уже опаздывающего по времени парня.       – Сэр, – обратился к Шварцу шофёр, который то и дело выглядывал из окна, чтобы посмотреть, когда рассосётся пробка, – минут через пять поедем.       Ну, хоть одна хорошая новость прозвучала сейчас для облегчённо выдохнувшего Генриха, который теперь был уверен в том, что успеет как раз вовремя.       Откинувшись спиной на кожаную спинку лимузинного дивана, он устремил свой взгляд в окно, боковым зрением видя, как сопровождающие его охранники – трое крепких мужчин – решили перекинуться в карты, пока они находятся в режиме ожидания. Да уж, разница в социальных слоях была сейчас слишком явной и ощутимой, да такой, что Генрих чуть не засмеялся, представив себя и Розу за таким вот занятием.       Но вдруг, пока его ухмылка озаряла его лицо, на которое никто не смотрел, Шварц увидел магазинчик, который стоял параллельно его лимузину на тротуаре. И на улице, и в самом помещении было столько красивых цветов, а вокруг них суетилась продавщица, поддерживающая их прекрасный вид, что теперь на лице парня появилась совершенно другая усмешка, рождённая из его «коварных» планов.

***

      На часах было уже без десяти пять, а возмущённая девушка, которая надула свои розовые губки трубочкой и постукивала своей скрипкой о бедро, была уже на взводе, так как её братик-дурачок не спешил появляться на её празднике жизни. Она неоднократно выглядывала из-за кулис, смотря в одну из лож большого театра, сделанного по модели старой оперы, но и там никого не обнаруживала, от чего волнение накатывало с большей силой.       – Через пять минут начинаем! – скомандовал господин Шульц всем выступающим, которые тоже волновались, но несколько по другим причинам, нежели юная девушка Роза.       Закусив нижнюю губу от печали, что в такой важный день рядом с ней не будет пусть и вредного, но такого любимого брата, она опустила печально глаза и тяжело выдохнула. Но тут...       – Бу! – раздалось такое неожиданное вторжение со спины, а девушка подпрыгнула не только от испуга, но и от того, как чьи-то пальцы пересчитали ей рёбра.       Взвизгнув так, что было даже слышно на первых зрительных рядах, она резко развернулась, а точнее сделала разворот в прыжке, и увидела того, кому уже собиралась заехать скрипкой по голове.       – Генрих! – от возмущения пристукнула капризно ногой девушка, видя, как её брат посмеивается в кулак. – Мало того, что опоздал, так ещё и до инфаркта хочешь довести!       – Воу, – остудил её пыл парень, резко ставший серьёзным. – Во-первых, я не опоздал, – с замечанием поднял указательный палец Шварц, – у меня есть ещё пять минут, чтобы подняться в ложе, – вид девушки сразу изменился на такое отрешённое, словно парень мелет какую-то чуть или читает ей мораль. – А во-вторых, я спешил, как мог, но одно дело просто заставило меня задержаться, – на его лице снова заиграла лукавая улыбка – такая, какой она была там, на улице, около магазина цветов.       – И какое же? – с наигранным интересом, не сбавляя своего возмущения и всё ещё помня, что брат опоздал, спросила с немного надменным лицом Роза, но вместо ответа парень лишь вытащил из-за спины одну чёрную, но такую красивую розу, от которой у девушки аж глаза округлились.       Но удивлению блондинки способствовало отнюдь не приятность сюрприза, а просто чрезмерное возмущение, граничащее с желанием тут же задушить своего брата, который теперь просто закрыл глаза свободной рукой и неприкрыто засмеялся, видя то, как сестра сейчас лопнет от бешенства.       – Ты... ты издеваешься?! – грозя парню смычком от скрипки, которым было вполне реально перерезать горло, бушевала девушка от такого явного над ней издевательства.       – А что такого? – не переставая смеяться, перевирал своё непонимание Генрих. – Чёрной Розе чёрную розу – вполне логично, – и снова мощная волна смеха захлестнула Шварца, который знал, как девушка ещё пять лет назад бесилась, когда её сравнивали с героиней их семейной сказки.       Но только блондинка хотела претворить свои желания в жизнь, как вдруг она застыла с открытым ртом, когда увидела, что Генрих просто беспощадно оторвал стебель от бутона. Несмотря на то, что шутка была плоской, цветок-то был красивым, и Роза совершенно не понимала, зачем было так с ним обходиться, однако в следующую секунду её удивление сменилось смущением.       Потянувшись к голове сестры, Шварц аккуратно подсунул короткий стебелёк цветка под тонкий чёрный ободок девушки и закрепил его маленькой невидимкой, чтобы тот не упал.       – Ну вот... так хоть образ закончен, – сказал с доброй улыбкой Генрих, разворачивая сестру к зеркалам, которые тянулись вдоль стены. И в этот раз Розе даже не нашлось, что сказать, ведь он был абсолютно прав. С этой розой, с левой стороны ободка, её образ и правда стал намного продуманней и гармоничней.       – Так, начинаем! – заставил голос Шульца – директора театра – немного дёрнуться от неожиданности девушку, которая была немного шокирована не безразличием брата. – Все на сцену!       – О, всё, я пошёл, – попятившись от немного пришибленной сестры, понял Генрих, что ему ещё надо успеть занять своё место. – Удачи! – уже в дороге пожелал он девушке, которая с его уходом улыбнулась с застывшими в глаза слезами и тихонько ответила:       – Спасибо... Генрих.       Каждый день, каждый час их прожитой совместной жизни она знала, что её брат слишком скрытный и стойкий, однако сейчас Роза впервые увидела и самое главное – почувствовала то, какой он заботливый и добрый, такой... как мама.

***

      Негромкий гул суетившихся и садившихся на свои места людей был слышан снизу под ложей Генриха, который успел как раз под последнюю секунду. Свет в театре начал плавно потухать, а вместе с ним смолкали и голоса людей, которые теперь устремили своё внимание на сцену, куда упал один лишь широкий луч прожектора, осветивший целый оркестр, состоящий из различных инструментов, но ведущим из них была скрипка.       Роза, как главная скрипка, на которую и будет ориентироваться весь концерт, стояла с левой стороны на небольшом постаменте, который был прекрасно виден с правой ложи, где сидел Шварц.       Он испытывал сейчас странные чувства, которые стояли комом у него в области сердца: с одной стороны – волнение, можно было подумать, что он сам выступал, а с другой – гордость за то, что его сестра оказалась сильнее его и не закрылась от мира, который она теперь была готова удивить своим умением.       Своеобразный стук дирижёра своей палочкой призвал всех (не только зрителей, но и самих музыкантов) к готовности, после чего он сделал первый взмах, и началось представление. (Музыка: Soner Akalın|Muhteşem Yüzyıl. Volume Two – Mournful (Yaslı))       Сразу же, с первых секунд музыки в партию влилась одна единственная, главенствующая скрипка, которая находилась в руках Розы. Музыка под её смычком превращалась в нечто прекрасно лиричное, но и в то же время очень напряжённое. Именно поэтому первые тридцать секунд Генрих так и оставался сидеть с тяжестью на душе и колотящимся о рёбра сердцем. Он невольно задумался, а что бы его сестра сделала в такой момент, и на ум пришло лишь одно.       Парень сжал кулачки, чтобы держать их за успех сестры, зная, что она поступила бы точно также, ну возможно ещё бы и прокричала что-то с балкона, но на такое Генрих точно не решится.       А напряжение музыки всё не сходило, заставляя этот тяжёлый груз зависнуть в области сердце. Но вдруг...       В партию плавно влилась арфа и нежные звуки клавиш рояля, которые с лёгкостью заставили всё волнение раствориться в самой музыки гармонии, которая стала похожей на колыбельную. Теперь не только тело сидящего в ложе парня, но и всех зрителей стало расслабляться и наполняться каким-то спокойствием, будто унося их в иной мир мечтаний.       Эта мелодичность ласкала слух, и под неё хотелось лишь одного: прикрыть глаза и просто подумать о чём-нибудь хорошем – о том, что не обременяется тяготами жизни, в которой все пытаются выжить.       Прикрыв томно глаза, Генрих на какие-то секунды потерялся между выбором: кому отдать своё внимание – счастливым мечтам или же немного утихающей в музыке сестре. Однако, это снова произошло.       Резкая и очень громкая игра скрипки снова взяла вверх, буквально разрезав воздух своим звуком, от которого все вздрогнули и покрылись мурашками. Не стоит надолго теряться в иллюзиях, какие бы они прекрасные не были – именно этот смысл был заложен в такой до боли резкой волне музыки, которую начала с удвоенной силой звука исполнять Роза, снова приковавшая к себе и своей скрипке внимание.       Очнувшись от сладкого забвения, Генрих снова посмотрел на музицирующую сестру с небольшой улыбкой, однако едва его взгляд коснулся её лица, то что-то внутри него медленно рухнуло. На его лице появилась печаль и жалость из-за того, что он видел, а в груди неприятно закололи воспоминания.       Роза не открывала глаз, она играла так, что зрителям казалось, что в ней сейчас умело сплетаются мастерство и полная самоотдача, однако лишь Генрих понимал, что значит это мучительное выражение лица и эта музыка, которая была олицетворением её души.       Сейчас блондинка незримо плакала вместе со своей скрипкой, а слёзы те были от печали, что в её жизни нет очень важного и всегда любимого человека – матери. Она была для неё всем – матерью, подругой и своего рода личным психологом. У неё были с ней такие отношения, каких никогда не было с отцом, потому что её мать знала каждую её тайну. И связь их была настолько сильной, что иногда они говорили одновременно одно и то же, после чего смеялись и сами удивлялись тому, как это у них получается.       Но всё же музыка вступила снова в свою тихую и успокаивающую фазу, словно говоря, что в жизни бывают такие моменты безмятежности и любви, когда весь мир кажется всего лишь незначимой частицей космоса.       И вот последние звуки скрипки стихли, уступая конец нежным клавишным нотам, олицетворяя то, как и у души девушки просто кончились слова, чтобы договорить на языке музыки свои мысли.       На несколько секунд Генрих закрыл свои ясные, но сейчас немного угнетённые глаза, после чего, услышав взрыв аплодисментов, встал со своего места и зарукоплескал вместе с общественностью, которая полностью отображала его другие чувства – восторг от выступления.       Он видел, как Роза одновременно и краснела от смущения, и не могла поверить в то, что она сыграла всё идеально, а также то, что она безгранично счастлива, и это счастье блондинка была готова разделить только с братом, на которого метнулся ввысь взгляд лучезарных и искрящихся от слёз глаз.       Гордость – вот, что она увидела в глазах Генриха, и больше ей не нужно было никаких слов похвалы, потому что самая лучшая награда – это любовь.       Но тут... Всё изменилось. День стал ночью, радость – испугом, а любовь сыграла свою последнюю песню.       В зале внезапно раздались выстрелы, которые люди встретили дикими визгами страха, а директор театра, который ещё секунду назад улыбался и кланялся на сцене, упал замертво, получив в сердце несколько пуль подряд.       Всё происходило, как в кошмарном сне, который как будто специально стал растягиваться в мучительных пытках. Генрих видел с балкона, что стреляли какие-то люди в масках, ворвавшиеся в зрительный зал, и он уже был готов кинуться вниз по лестнице, чтобы быстро увести сестру, но именно её крик такой пронзительный и отчаянный заставил его остановить и увидеть то, чего он никогда в жизни не забудет.       – Не трогайте его! – со слезами на глазах закричала Роза, раскинув руки и преградив путь шайке бандитов, которые уже хотели то ли добить бедного директора, то ли обыскать его. Но в следующую секунду миру явилась самая настоящая жестокость, корысть и злость людей, которые без раздумий выпустили в бедную девушку пулю смерти, попавшая ей в живот.       Говорят, что умирать не больно. Однако это зависит от того, какой будет твоя смерть. Иногда боль может быть физической, парализующей всё тело, как в случае со светловолосой девушкой, которая упала сначала на колени с остановившимся на одной точке взглядом, а иногда... Смерть бывает душевная, которая будет терзать человека всё его существование в этом проклятом им же самим мире.       Закричав имя сестры так, что даже неумолкаемые визги людей и выстрелы оружия не смогут заглушить этот крик боли и разорванного в клочья сердца, Генрих перестал что-либо понимать и лишь на подсознательном уровне побежал вниз, чтобы спасти ту, которую уже нельзя было спасти.       Он не помнил ничего: ни того, как не просто сбежал, а слетел с лестницы, ни того, как очутился на коленях пред лежавшей на сцене сестрой, которую начало трясти от боли и уходящих из неё сил, но он крепко запомнил её последние слова.       – Роза... Роза, держись, – трясущимися руками впопыхах снял свой пиджак Генрих и стал прикладывать его к ране сестры, полагая, что это может помочь. Перед его взором девушка угасала, как свеча, сгоравшая дотла, а на глазах начали появляться слёзы бессилия, ведь в этот момент он не мог ничего сделать, ведь страх – это самое ужасное явление, которое может сковать не только тело, но и разум. – Кто-нибудь, чёрт возьми, помогите! – ощутив то, что сестра медленно теряет сознание на его руках, что есть мочи закричал парень, однако никого даже и не волновали его крики о помощи.       Людей можно понять, они в панике разбегались под хохоты развлекающихся бандитов, которые не ограничились ограблением директора театра. Они пытались спасти свои жизни, и это было естественно, однако были те, кому страх должен был быть неведом – тем, кто клялся Шварцу в том, что за него они отдадут жизнь.       Рыская бешенным от ужаса взглядом в поисках помощи, он увидел ещё одну подлость людей – ту, которая также рождается из страха. Все эти фальшивые поборники справедливости и представители закона, которые сейчас пятились от Шварца и трусливо смотрели на то, как людей убивают прямо на их глазах, при этом ничего не предпринимая для их защиты, лишь обменялись криками друг другу: «Бежим отсюда!», и первым из них убежал тот, кто лично заверил Генриха в том, что с его сестрой ничего не случится.       – Нет! Стойте! – кричал им Шварц, не веря в то, что это всё происходит именно с ним, однако назад в ужасную, просто доводящую до безумия реальность его вернул тонкий, практически уже беззвучный голос сестры.       – Генрих... – его полный боли взгляд опустился вниз девушке, которая была бледнее мела, истекая кровью и продержавшись гораздо дольше, чем это было вообще возможно при такой-то ране. – Я хочу... жить, – по её лицу потекли её последние слёзы, которые были самым заразным в мире вирусом, передавшимся и Шварцу, который крепко сцепил зубы и, наконец-то, смог перебороть своё оцепенение.       – Ты будешь жить, не волнуйся, – впопыхах приподнимая девушку, сказал парень, однако закатывающиеся глаза сестры заставили его остановиться и снова безрассудно закричать. – Роза! Роза! – но ни его крики, ни потрясывание её хрупкого, безжизненного тела не давали результатов.       Её нужно было срочно доставить в больницу, ведь Генрих верил в то, что его сестру ещё можно спасти, и сейчас никакие силы не заставят его отступиться перед своей целью. Однако...       Хорошо «повеселившись» своей бесперебойной и беспорядочной стрельбой, эта шайка бандитов всё же заметила то, чего просто было невозможно не заметить, а именно – лёгкой наживы в лице раздавленного горем богатенького, судя по виду, парня.       – О! Вон, ещё один! – донёсся до слуха Генриха противный голос мужчины в маске, который заставил всех своих «коллег» обратить на Шварца внимание.       Одарив жестоким, полным ярости и разрушения взглядом этих... (даже людьми их назвать трудно), Генрих яро вскочил на ноги и, схватив первое, что попалось ему под руку, а имено пюпитр, запустил его в бандитов. Он был безоружен, поэтому средствами обороны было всё, что только имело вес: скрипки, трубы, виолончели – все подъёмные инструменты. И, честно сказать, такого бандиты не ожидали, однако когда Генрих уже хотел голыми руками прорываться, один из них не растерялся и выстрелил наспех, попав парню прямо в левое предплечье.       От сильной и резкой боли в глазах парня потемнело, от мощной отдачи тело само упало на гладкий пол сцены, а неминуемость конца уже задышала в затылок, говоря о том, что вот так и исчезнет с лица земли семейство Шварц.       Но у злодейки судьбы были абсолютно другие планы насчёт Генриха, ведь он ещё не сыграл в этой жизни и половины своей отведённой роли. Поэтому даже против его воли, а уж поверьте, он хотел умереть, судьба решила продлить мучения Шварца и оставить его в живых (хотя это был спорный вопрос).       Снова раздались выстрелы, однако парень не почувствовал похожей боли, которая теперь пульсировала у него в руке и отнимала силы. Теперь, уже из затягивающего его мира забвения, он слышал голоса и беспорядочную стрельбу, а также ярко знакомый голос мужчины:       – Унесите отсюда господина и...!       Но Шварц уже не мог слышать остатки речи мужчины, потому как снова раздалась перекрёстная стрельба, а через секунду он потерял сознание, окунаясь в забвение с одной короткой мыслью, а точнее именем, которое всё же успело пронестись у него в голове: «Вальдемар».

Два дня спустя.

      Звон колоколов был слышен в радиусе нескольких близлежащих посёлков. Это означало только одно – католическая церковь, которая была открыта всего два дня назад, уже вовсю принимала у себя горожан этой веры. Однако сегодня день омрачился ужасной трагедией и окрасился в чёрные краски траура. В церкви шло отпевание молодой девушки, которую звали Роза Шварц, и которая стала жертвой жестокости людей и подлости этого мира.       Пока над гробом девушки, которая сейчас находилась в большом и высоком зале, украшенным иконами и пропитанным ладаном, совершался обряд подготовки, молодой парень с перевязанной левой рукой стоял около самого выхода, не в силах подойти ближе и взглянуть в последний раз на ту, которую он не смог уберечь. Он не хотел запоминать её такой – он хотел лишь, чтоб в его памяти сохранился образ той весёлой, жизнелюбивой и всегда доброй девушки, которую многие любили.       Да. Отдать дань уважения молодой, но преждевременно покинувшей этот мир графине – а именно так её называли люди – пришло очень много народа, которые не стеснялись плакать в голос, а также говорить то, чего парень предпочёл бы никогда не слышать.       Многие с сожалением то и дело говорили, что это злая шутка судьбы – молодой Шварц построил церковь, как будто зная, что это произойдёт, и она понадобится для последнего пристанища её сестры.       Не в силах больше выносить этой пытки молодой парень, который в этот день был настолько бледным и невзрачным, что его практически никто не замечал, в полумёртвом состоянии вышел из небольшой церкви, где на улице было около десятка людей, которые спасли ему жизнь два дня назад в театре.       – Сэр? – с некой заботой произнёс мужчина, который чувствовал и свою вину в том, что он не смог уберечь свою госпожу, однако на верного этой семье Вольфа Генрих даже и взгляда не поднял. И дело здесь было не в том, что он до сих пор не хотел с ним связываться, просто сейчас для Шварца никого не существовало, все его чувства буквально сократились до одной пустоты там, где раньше было сердце его души.       Он шёл медленно, не обращая ни на кого и внимания, и даже ни на какие преграды, которые сами расступались перед ним, а на его лице больше не было эмоций. И снова же дело здесь ни в том, что он должен был следовать первому принципу аристократа – сдерживать эмоции, а в том, что он находился сейчас в абстракции, где граничит жизнь и смерть.       – Вальдемар, – услышал обращение к себе Вольф, смотрящий вслед своему просто уничтоженному господину, – надо с ним поговорить насчёт ордена.       Услышав подобное, мужчина в чёрном длинном плаще разочарованно выдохнул и повесил голову, произнеся:       – Да есть ли у вас сострадание? – все «рыцари» ордена стыдливо замялись, услышав такой упрёк со стороны Вольфа, однако мысленно они все, как один, читали, что стоит ковать железо, пока горячо. – Оставим его пока в покое, хотя... – Вальдемар сам понял глупость сказанного, – покоя ему теперь не будет.

***

(Музыка: Неизвестен – Тема Вальдемара и Генриха. От Автора: есть только в контакте)       Где-то недалеко всё ещё не смолкали колокольные песни скорби, но молодого, светловолосого парня, который потерял в этой жизни всех, кого любил и кем дорожил, продолжал идти, сам не зная куда. Налитые свинцом ноги несли его через густую чащу, которая словно густым забором ограждала обрыв и церковь, и через несколько минут, спотыкаясь и хватаясь за шершавые стволы деревьев, постоянно морщась от нестерпимой и жгучей боли во всём теле и, в частности, в сердце, он вышел туда, откуда веяло холодным морским воздухом, а также туда... где солнце и вода могли соприкасаться.       Древняя сказка нашла своё отображение в действительности, и только теперь Шварц подсознательно понимал то, что чёрной розой является он сам. Он, испытавший жестокость людей и этого мира. Он, которого лишили возможности жить счастливо без какой-либо причины или совершённого греха. Он... это был он.       Холодный ветер раз за разом начал ударять ему по лицу, словно давая пощёчины и добивая парня окончательно. Он словно кричал ему: «Смотри! Смотри!», и взглянуть Шварц должен был на те воспоминания предательства и безвинно загубленной души.       С трудом принимая собственное поражение, Генрих повалился на колени, со слезами на глазах смотря на горизонт и вспоминая то, какой была его любимая сестра, а также то, какими были её последние слова. Она хотела жить. Хотела, а эти отбросы рода людского беспощадно лишили её жизни.       Почему? За что? Вопросы, не имеющие ответов. Алчная прихоть ничтожеств решила судьбу ни в чём неповинной девушки, которую многие любили, и которая просто не заслуживала того, что с ней произошло.       «Когда-нибудь и ты разочаруешься в этом прогнившем мире, Генрих», – эти слова отца, на которые он сам наплевал и пропустил мимо ушей, теперь заиграли совершенно по-другому, заставляя парня обхватить себя руками и с открытым ртом, из которого не могло и звука вылиться, согнуться, сидя на коленях и трясясь так, что было понятно – внутри него начал рушиться мир.       «Нет», – тихо произнесла его умирающая душа. – Нееееет!!! – разверзнулся её [души] последний крик, который слышал весь проклятый им мир. И разорвались небеса, и сжёгся внутренний мир в адском огне. Только теперь никакой огонь не будет страшен парню, ибо он и есть тот огонь.

***

      Сколько дней пролетело со смерти Розы, можно было сосчитать не только в уме, но и по не угасающей боли в груди Шварца. Сегодня после трёх дней печали и скорби, не говоря ни слова и питаясь лишь один раз в день, молодой и последний представитель рода Шварцов буквально закрылся от мира в кабинете отца.       Сложно было сказать, что он сейчас испытывал, так как на его лице не было никаких эмоций, кроме пугающего спокойствия. Он сидел в большом кожаном кресле и крутил в руках хрупкую чёрную розу, смотря в пространство перед собой задумчивым взглядом, похожим на взгляд безумца.       Раздавшийся в следующую секунду стук в дверь не был неожиданным для Генриха, который прекрасно знал, кто сейчас зайдёт к нему в кабинет. И он оказался прав по той причине, что сам лично пригласил этого человека.       – Да, – отозвался из комнаты позволительный голос, который даже Вальдемара заставил ощутить холодок по спине. Ещё никто и никогда не слышал в Генрихе такого лёденящего спокойствия, которое бывает только у безжалостных людей.       Аккуратно войдя в кабинет, Вольф увидел совершенно иную картину, нежели два года назад. Он даже невольно спутал Генриха с его отцом, который тоже любил сидеть в этом кресле и задумчиво крутить дорогую сигару.       – Вы звали меня, сэр? – с сомненьем произнёс Вольф, смотря на Шварца с некой опаской и подозрением, ведь тот выглядел так, будто ему никто в этой жизни больше не нужен.       Ответа на вопрос не последовало, Генрих всё также крутил в руках розу, не отводя взгляда от известной только ему точки пространства, и это снова заставило целый табун мурашек пробежаться по спине даже такого стойкого человека, как Вальдемар.       – Да, звал, – немного хрипловатым голосом с непривычки третьего молчаливого дня ответил Шварц спустя минут пять, что заставило Вольфа навострить своё внимание на его волну, чтобы не упустить ни одного слова, ни одной буквы, ни одной мысли. – Ты ещё хочешь, чтобы я возглавил орден? – а вот этот вопрос окончательно поставил Вальдемара в тупик, даже и предположить не смевшего, что Шварц смог так быстро очнуться от своего горя. Но как оказалось дальше, дело было вовсе не в силе выдержки Генриха.       – Сэр, я... – рассудительно сдвинул брови Вольф, уставившись в пол, – считаю, что... сейчас Вам нужно успокоиться и пусть пройдёт вре...       – Я задал вопрос, – словно безжалостно полоснув ножом по сердцу, прервал Генрих его ненужную заботу. – Ты хочешь, чтобы я возглавил орден? – и в этот раз вопрос стоял так чётко и остро, что Вальдемар просто не мог свернуть с ответа.       – Вы наша единственная надежда, господин Шварц, – произнёс мужчина так, будто во второй раз давая клятву в верности этому семейству. – Вы и Ваши знания, – всего лишь на долю секунд мысли светловолосого парня перенеслись в подземелье – туда, куда он уже давно не ходил, и где хранился старый гобелен с надписями на древнем языке Шварцов.       – И на что ты готов ради этого? – всё ещё не отрывая взгляда от своей целевой точки, снова спросил холоднокровным голосом Генрих.       – На всё, сэр, – с уверенностью сказал спокойным голосом Вальдемар. – Мы, – он чётко выделил весь орден, – готовы на всё.       Шварц, услышав удовлетворивший его ответ, на тяжёлом выдохе прикрыл глаза и, всё также сохраняя напряжённость в воздухе, сказал:       – Тогда... прежде чем я возглавлю вас, ты кое в чём мне поможешь.       Вальдемар не понимал, какую помощь он может оказать своему господину, однако это его не волновало, ведь, как он и сказал, ради него Вольф был готов на всё. А в таком случае, не всё ли равно?

***

      На улице уже плавно наступал вечер, который погружал дома в плен своего сумрака, а это, в свою очередь, значило, что рабочий день подходит к концу, а привилегированное начальство и вовсе может уйти, а точнее убежать с работы пораньше.       Руководствуясь именно этим преимуществом высшего чина в местной полиции, мужчина по имени Гюнтер Леман сейчас резво и, можно даже сказать, вприпрыжку накинул себе на плечи свой военный пиджак, при этом насвистывая какую-то весёлую мелодию.       – Господин Леман, – раздался через телефон голос секретарши, которая тормозила его преждевременное отбытие с работы, из-за чего мужчина закатил капризно глаза, – к Вам тут посетитель.       – Я сегодня никого не принимаю, гони его в шею, – нажав на кнопку телефона, ответил наспех мужчина, однако в ответ ему не раздалось такое привычное «Да, сэр». Но, честно сказать, это мало волновало мужчину, который лишь взял в руки свой портфель, с которым обычно ходят бизнесмены, и пошёл ко второй двери своего кабинета, чтобы незаметно улизнуть с работы.       – Да неужели? – раздался за спиной неожиданно холодный голос парня, которого он уже однажды слышал, а когда Гюнтер буквально на месте подпрыгнул и, развернувшись, увидел в кресле Шварца, который неизвестно как попал в его кабинет, мужчина нервно сглотнул от ужасающего шока.       – Господин Шварц? – с округлёнными до предела глазами, не поверил полицейский в то, что он видит.       – Я полагал, что полицейский участок принимает всех в любое время дня и ночи, – Генрих так и остался неподвижным, сидя в кресле самого полицейского и крутя в руках чёрную розу.       – Вы живы... – больше с удивлением, нежели с вопросом произнёс Леман, не понимающий того, как Шварцу удалось спастись после той перестрелки.       – Это спорное утверждение, – всё же вступил с ним в перекрёстный разговор Генрих, так и не поднимая взгляда. Конечно, Гюнтер не понимал, о чём говорит Шварц, который был в сумраке вечера похож на приведение, но в принципе парень и не стремился к его пониманию. У него была другая цель визита, которую вряд ли бы одобрил сам Леман. – Надеюсь, Вы понимаете, почему я здесь?       – Поверьте, мне жаль, что мисс Роза...       – Не смейте произносить её имя, – спокойным, но таким сильным и страшным до ужаса голосом одёрнул его Шварц, резко поднявший взгляд на предателя, который был лишь фальшивкой на теле общества. – Не смейте произносить имя той, которую вы не смогли защитить.       – Но позвольте, Шварц, – перейдя на угрожающе строгий голос, лишил Гюнтер парня своего уважительного обращения. – Я не виноват в том, что произошло с Вашей сестрой.       – Её можно было спасти, если бы Вы трусливо не сбежали... – в стеклянных и окутанных пеленой ненависти глазах загорелся внутренний огонь мести, – если бы вы сдержали своё обещание, – в виду имелось, разумеется, обещание полицейского – защищать их даже ценой своей жизни.       – Вы же не восприняли это всерьёз? – с риторической усмешкой, которая исходила из его нервозности, просто опешил от такого Гюнтер. Он действительно не понимал, как Шварц мог даже подумать, что кто-то будет рисковать ради него своей жизнью. Однако в этом-то и была ошибка. Полицейские и все поборники справедливости и закона – это не «кто-то», это люди, которые в идеале должны охранять сон людей, делать их жизнь спокойной и даже отдать за них жизнь, если потребуется.       – Значит, слово закона ничего не значит? – приподняв одну бровь, печально ухмыльнулся Генрих, который теперь окончательно убедился в том, что этот человек – это подлость воплоти.       – Знаете что, Шварц! – вскипел от ярости мужчина, который начал уже оглядываться по сторонам, словно предчувствуя, что просто так парень отсюда не уйдёт. – Если Вы нажили себе врагов, то мы не должны расплачиваться своими жизнями за это!       – У меня нет врагов... – снова беспристрастно ответил незамедлительно Генрих, – больше нет, – а вот эта усмешка Леману совершенно не понравилась, заставляя его глаза забегать, как белка в колесе. – А то, что произошло в театре, было простым разбоем с ограблением, но Вы, разумеется, даже дело это не расследовали, – снова с презрительным смешком добавил Шварц.       – Не Вам судить меня, – злостно прорычал полицейский, указав на дверь, – убирайтесь!       Но Генрих снова как будто не слышал его, в его голове застыли первые слова мужчины, которые сильно покорёжили и в какой-то степени довели до внутреннего, безумного смеха.       – Боюсь, Богу будет не до Вас, Леман, – встав с кресла и задумчиво подняв взгляд в потолок, помотал головой Шварц, после чего его жестокие и полные гнева глаза вцепились в напуганного полицейского, – ибо Вы будете гореть в адском пламени у самого дьявола за своё предательство.       – Вы хоть понимаете, кому Вы это говорите?! – у Гюнтера уже не оставалось сил, чтобы сдерживать свой страх, потому что он прекрасно понимал, что может предпринять такой человек, как Генрих, именно поэтому его рука инстинктивно потянулась к пистолету, покоящемуся в кобуре на поясе брюк.       – Разумеется, – зашагав в сторону двери, опять вернулся к безразличному тону парень, которого понять было просто невозможно, – Вы, – остановившись спиной к мужчине, взялся за ручку двери Шварц, – самая большая ложь в этом мире.       Как ни странно, но после этих слов Генрих и правда покинул кабинет трусливого и подлого полицейского, который так и остался в недоумении, ведь по логике вещей Шварц должен был разобраться с ним. Но, по мнению полицейского, видимо, он смог напугать его проблемами, если он хоть что-нибудь ему сделает.       Абсолютно другого мнения придерживался молодой аристократ, который только что вышел на чистый и свежий воздух улицы, вдохнув его полной грудью и посмотрев на человека, который уже ждал его, как верный сторожевой пёс.       Вальдемар на прямой взгляд господина лишь едва уловимо кивнул, и без слов понимая, что его интересует, после чего Генрих посмотрел на цветок, который не выходил у него из рук, и который уже практически завял без влаги, и, в последний раз понюхав его, кинул через плечо на порог полицейского участка, выстроенный в пять этажей высотой.       Не говоря ни слова, Шварц лишь пошёл дальше, пересекая почему-то пустую улицу поперёк и ныряя в переулок, который тянулся тёмным туннелем в неизвестность. Однако прежде чем полностью погрузиться во тьму он остановился то ли от собственной прихоти, то ли от того, что Вальдемар осмелился заговорить.       – Сэр, пора возвращаться. Члены ордена ждут Вас в зале «Ordo ab chao», – сообщил важную вещь Вольф, опять же получив в ответ молчание.       Генрих чего-то ждал, он как будто не желал двигаться с места, а Вальдемар только спустя секунду понял, чего именно он ожидает, кинув короткий взгляд в сторону на полицейский участок.       Он должен был увидеть это своими глазами, иначе не будет ему покоя в этом мире. Иначе он не сможет продолжать существовать дальше (слово «жизнь» больше не могло к нему употребляться). Именно поэтому...       На пятом этаже полицейского участка неожиданно прозвучал взрыв, всё заволокло дымом и огнём, в котором, как предсказал Шварц, будет гореть Леман за своё предательство.       Генрих лишь спустя пять минут после взрыва повернулся лицом к зданию, которое было у него за спиной в нескольких метрах, и в его глазах начал отражаться тот огонь, который стал его личной местью.       Ещё минуты три Шварц неотрывно смотрел на пылающее здание, словно не в силах утолить свою жажду отмщения, но вдруг, поморгав часто ресничками, он снова сделал своё лицо абсолютно спокойным и, взглянув на верного ему Вальдемара, вспомнил о его сообщении.       – Теперь это зал «Чёрной розы», – на глубоком выдохе отдал свой первый приказ Генрих, – но ты прав, нам пора... – что именно было пора, Вольф так и не узнал в тот день, однако сомнения в том, что теперь в ордене появился, несомненно, сильный и решительный лидер, ни у кого не было.