Лимб

      — Так значит, Пожиратели планируют воспользоваться артефактом в какой-то предстоящей битве? — Гарри провел рукой по волосам, не сводя глаз со стены следствия в её квартире.       Стоящий рядом с ним Рон в большей степени играл роль молчаливой поддержки. Прекрасный стратег, он, тем не менее, никогда не отличался дедуктивными навыками Гермионы или интуицией Гарри.       — Мы не знаем, Гарри, — Гермиона вышагивала по комнате, огибая немногочисленные предметы мебели.       — Малфой сказал еще что-нибудь? — уже в который раз задал вопрос Гарри.       — Нет. Только то, что это Глаз Гора. Существует старая легенда о Горе — в египетской мифологии боге неба и солнца в облике сокола, сыне богини плодородия Исиды и Осириса, бога возрождения. Его символ — солнечный диск с распростертыми крыльями. Перед тем как навсегда удалиться в Дуат, Осирис подверг сына испытанию, дабы увериться, что Гор готов вступить в борьбу с могущественным Сетом. Он спросил его, какое из животных, участвующих в сражении, он считает самым полезным? Гор ответил, что коня. Тогда Осирис удивился и спросил, почему конь, а не, к примеру, лев? А Гор ответил, что лев нужен тому, кто защищается, а конь — тому, кто преследует убегающего.       Гермиона впервые задумалась над тем, что Малфой, при всех его отталкивающих чертах характера, обладает, несомненно, самыми ценными, по её мнению, достоинствами — смекалкой и умом.       — Кто имеет виды на артефакт, он тоже расскажет, но позже, — она замялась: ей вовсе не хотелось признаваться друзьям в том, что она, подобно мухе, вляпалась в паутину игр слизеринца.       — Не удивлюсь, если он сам всё это и затеял. С Малфоя станется, — проворчал Рон, очевидно всё еще не переросший детскую вражду.       Этот комментарий породил в душе Гермионы какую-то неконтролируемую агрессию. Как мог Рон делать такие выводы даже не пересекаясь с новым Малфоем?!       Так его окрестила для себя Гермиона. «Новый Малфой». Это давало ей возможность думать о нем, не возвращаясь к предрассудкам, которыми пичкали их всех в детстве. К тому же на фоне прошедшей войны задиристость Малфоя казалась нелепой и глупой шуткой. И «Нового Малфоя» Гермиона не могла дать в обиду. Хотя бы на правах того, что она единственная, кто его знал.       — Прекрати, Рональд! Малфой и так помогает нам практически безвозмездно!       У неё в памяти всплыло воспоминание о вчерашнем вечере: о его руках, блуждающих по её телу, о её пальцах в волосах Малфоя, о его губах.       Да, именно так безвозмездность и выглядит, мисс.       Не желая спорить с ней, Рон лишь хмуро бросил что-то о «защите слизеринцев» и заткнулся, долго и сонно моргая.       — Когда он назовет имена? — Гарри наконец оторвался от стены и прошел на кухню Гермионы так по-хозяйски, словно она принадлежала и ему тоже.       И Гермионе нравилось, что все они знали, где стоит банка с кофе или корм Живоглота. Эти мелочи даже спустя столько лет делали их троих семьей. По сути, единственной семьей, которая у нее была.       Гарри заварил две чашки кофе для себя и Рона и мятный чай для Гермионы — они расселись за барную стойку небольшим кругом, как когда-то давно сидели в башне Гриффиндора, разгадывая очередную тайну.       — Так и что мы будем делать?       Забавно, что именно Рон всегда начинал этот разговор. И всегда с этого вопроса. Похоже, роль ведомого в их игре с годами начала устраивать его.       — Гермиона выяснит у Малфоя имена, а я постараюсь покопаться в делах прошлых лет, может быть, смогу найти что-то подозрительное. Что мне искать, Герм? — Гарри отпил кофе и взглянул на поморщившуюся подругу.       — Попробуй поискать упоминания о некой битве, где у противника была невероятная сила. Безусловно, магия находится у волшебника в крови, но это ресурс, который истончается. Нельзя применять непростительные на протяжении нескольких часов, это магически истощит тебя, как и любая темная магия. С Уаджетом же этого не требуется — с ним магия неиссякаема, и волшебник может часами уничтожать противника посредством темных сил. Попробуй пока ориентироваться на это. И, Гарри, мне нужен доступ к библиотеке Отдела Тайн.       Закончив, Гермиона сделала глоток чая. Все это время она не сводила глаз с друзей, каждый из которых выглядел так, словно его пожевала мантикора. Очевидно дело было в очень раннем пробуждении, но она не испытывала вины за то, что попросила их срочно прийти — это дело не терпело отлагательств.       Рон откровенно клевал носом, и порой Гермионе казалось, что он поддерживает видимость беседы просто ради того, чтобы она не ткнула его вилкой в ребро, как делала еще в Хогвартсе.       — Я попробую организовать тебе доступ и пришлю потом сову с разрешением, — наконец ответил Гарри, позевывая. — Когда ты к Малфою?       Рон на секунду оживился. Его лицо скривилось, словно он съел что-то несвежее, но через мгновение он снова сонно зашатался. Гермиона вздохнула: ей не хотелось даже предполагать, чем обернется сегодняшняя встреча. Каждый раз, когда она выстраивала какой-то план, Малфой переворачивал все с ног на голову и повязывал сверху бантик неожиданности. По этой причине она постоянно вылетала из его палаты, как пробка из шампанского.       — Ближе к вечеру, — снова вздохнула она. — В ОМП есть дела, которые требуют моего присутствия.       Гарри кивнул и продолжил пить кофе, глядя, как Рон постепенно сползает со стула направо, сонно приоткрыв рот.       — Поможем ему? — тихонько спросила Гермиона.       — Спасение утопающих — дело рук… — продолжить Гарри не успел, так как раздался жуткий грохот и отчаянные ругательства Рона, свалившегося с неустойчивого стула под их заливистый хохот.

***

      Ludovico Einaudi — Low Mist — Day 1       Ей не нравилось, когда всё шло не по плану.       Ей нравились планы. Планы её успокаивали. Позволяли четко продумывать свои действия, мысленно разыграть диалоги и предугадать вероятную реакцию собеседника.       Сегодня Гермиона продумала всё: она придёт в палату, поздоровается, сядет на стул, не будет вестись на провокации, не даст шуточкам Малфоя осквернять всё святое на Земле, не заговорит о вчерашнем вечере и Малфою не позволит о нем говорить, ответит на вопросы, узнает имя, поблагодарит Малфоя, поднимется со стула и уйдет.       Она не будет оборачиваться и не окажется в глупой ситуации. Да. Так она и поступит.       Можно подумать, нелепые ситуации, в которых она оказывалась, — её личный выбор.       «Но засовывать свой язык Малфою в рот тебя никто не принуждал», — внутренний голос явно не был к ней благосклонен: он осуждал её не хуже бабки Мери и бил по больному.       Итак, захожу, здороваюсь, сажусь.       Гермиона толкнула дверь и мгновенно растерялась.       Единственный минус любого плана заключался в том, что если с самого начала всё шло не так, то перестроиться было гораздо труднее. Для Гермионы это и вовсе было сродни катастрофе.       Малфоя в палате не оказалось.       Ну и когда он явит свой венценосный лик, интересно? Что удивило её сильнее всего, так это то, что в палате не оказалось также и стула — спасительного, согласно ее плану, места. Вообще. Только кровать и тумба, на которой стояла ваза с цветами.       Стоп, погодите-ка, цветы?       Это казалось странным, с какой стороны не посмотри. Малфой и цветы? Звучало как какая-то сюрреалистическая заготовка. Гермиона подошла ближе. Прекрасные бело-голубые гортензии не оставляли ни единого шанса не восхититься ими. Чудесные слабоароматные создания смотрелись даже как-то нелепо в этой холодной темнеющей палате.       Она присела на кровать и уставилась в окно. Палата погружалась в сумрак, и за окном появлялись ненастоящие звезды над пустующим полем. Гермиона откинулась на спинку кровати и закрыла глаза, представляя, как бы чудесно пахло сейчас осенью на улице. Мокрые стволы редких деревьев подъездных аллей, отражающаяся в лужах футуристическая башня Шард в холодном Лондоне, дыхание-пар, суетный влажный шум типичной осени.       Гермиону покрыло мурашками восторга.       — Почему ты не делаешь этого? — прямо над ней раздался знакомый голос, преследовавший её во снах. — Почему не живешь полной жизнью?       Ну вот опять, все планы к черту. И снова эти вопросы, как шипы. Как иголки. Все эти разговоры с Малфоем и правда ощущались, как иглоукалывание: слова-иглы проникали в неё, задевали её напряженные нервы, делали ей больно, но в то же время… лечили её. Пусть извращенно, но расслабляли.       Потому что даже спустя столько лет, она вся была как один напряженный нерв, который вот-вот должен был лопнуть.       — Почему ты думаешь, что я не живу полной жизнью? — Гермиона приоткрыла глаза и заметила его фигуру у окна.       — Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос, когда я попадаю в точку. Было что-то таинственное в том, чтобы толком не видеть его — только слышать и ощущать.       — А ты почему? — она не могла так сходу ответить, ей всё ещё нужны были гарантии его честности.       — То, что люди зовут полной жизнью, сильно преувеличено, либо же только я получаю суррогат. Не могу прочувствовать до конца. И тут только два варианта: либо что-то со мной не так, либо что-то не так с этим чертовым миром, — Малфой вздохнул, и его силуэт в сиянии звезд слегка шевельнулся. Гермиона все еще не видела его лица, и, пожалуй, так было даже лучше.       В темноте легче быть честной. Темнота впитывает всё, взамен даря больше, чем солнечный свет, — возможность быть искренним. Наверное, поэтому люди так часто признаются в грехах и любви под покровом ночи.       В темноте тебя больше.       — Я не знаю, как, — она опустила голову и утопила взгляд в полу, словно стыдясь своего признания. — Я просто не знаю, как это. Для меня работа и друзья и есть полная жизнь. Я словно не создана для остального. Иногда мне кажется, что в то время как мы разгадывали загадки и пытались спасти мир и себя, мы упустили что-то. Словно пока мы учились тому, как выжить на войне, другие впитывали в себя, как жить после войны. А для нас поезд уже ушел. И когда война закончилась, каждый из нас остался выброшен на спокойный берег мирной жизни, где мы не умели и не знали ничего, кроме войны. Вот почему Гарри и Рон пошли в Аврорат. Вот почему я сижу здесь с тобой. Мы не умеем ничего, кроме войны.       Слова лились из неё рекой. Оказывается, ей было так нужно это. Нужно признаться себе во всем. Нужно, чтобы хоть кто-то её услышал. И то, что этим кем-то стал Малфой, уже даже перестало быть диким. Она не смогла бы заговорить об этом с Роном, потому что Рон так старался жить после войны, так пытался стать как прежде, что, заговори Гермиона с ним о чем-то подобном, это могло бы свести все его усилия на нет. Не могла она открыться и Гарри, который по-прежнему винил себя в каждой смерти и в каждой поломанной душе.       А кто она сама, если не покалеченная душа?       Малфой опустился рядом с ней, и Гермионе стало как-то спокойнее. Теперь они оба сидели на больничной кровати, освещаемые только звездно-лунным светом, и его голос звучал так четко и звучно, словно в её голове.       — Каждый из тех, кто прошел войну, принес свою плату. Цена победы слишком велика, только в самом начале мы этого не понимаем, ведь в военном договоре цена не указана. Ты узнаешь, как дорого придется заплатить, только после победы. Кажется, мы все расплачиваемся до сих пор.       В уютном молчании прошло несколько минут.       — Селвин, — тихо произнес Малфой и, судя по шороху, поднял голову к окну.       — Спасибо, — так же тихо ответила Гермиона.       Почему-то она не могла вспомнить ни одного такого же интимного момента с кем-то, кроме Гарри или Рона. Так что же делает человека близким тебе? Годы совместной дружбы? Пережитая война? Совместная боль?       «Боль врачует боль» — вспомнила она строчки древнеримского писателя. И не так ли это было? Разве надрывные вопросы Малфоя не помогали ей перешагивать могильные ямы, так и не закопанные в её сердце? Разве не он стоял позади неё, пока она, сбивая руки в кровь, закапывала в душе взорванные и разминированные снаряды военных лет? Разве не то, что у него самого все руки в земле от похороненного детства, сближает их, так и не ушедших с военного поля даже спустя шесть лет?       Гермионе казалось, что Драко Малфою было, что рассказать о военной боли. Что у него болело и ныло в груди так же, как у неё, и всё, чего ей хотелось, — чтобы эта зудящая пустота ушла у каждого из них.       То ли всепрощение, то ли её большое сердце заставило её протянуть руку и сжать его ладонь. Как только её теплых пальцев коснулись его прохладные, она осознала, что сделала, и зажмурилась.       Вот сейчас он оттолкнет её или бросит: «Грязнокровка», в ответ на её прикосновение.       Но в то же мгновение произошло сразу несколько вещей: Малфой слегка сжал её пальцы в ответ, и Гермиона осознала, что она окончательно и бесповоротно привязалась к Малфою. Можно ли это назвать влюбленностью, она не знала. Чувства не её конек. Она знала о них примерно столько же, сколько о полетах на метле — в теории и со стороны. Но быть самой в центре чего-то столь неуправляемого ей ещё не приходилось.       Она осторожно высвободила пальцы, чтобы избежать неловкости, напоследок сжав его ладонь еще раз, просто чтобы он знал — он не один; ведь он давал ей то же самое ощущение. Из всех чудесных людей на земле сломанной гриффиндорской принцессе подошел исшарканный одинокий слизеринский принц.       Ей не нравилось отсутствие контроля. С другой стороны, Драко Малфой был просто олицетворением хаоса в её жизни. Гермиона никогда не знала, станет ли он таким же чудотворно прекрасным, как гортензии на его тумбе или же плюнет в неё желчью, стоит ей неосторожно приблизиться. И если она не стояла оплёванной, то, считай, ей везло.       Так что сейчас она просто наслаждалась тем, что он подпустил её к себе.       — Расскажи мне какую-то мелочь, на которую у тебя не хватает смелости, — внезапно попросил он.       Она задумалась и, вспомнив сегодняшнее утро, усмехнулась:       — Мне не хватает смелости признаться мальчикам, что я ненавижу, когда они сокращают мое имя.       — Миона, я полагаю? — Малфой фыркнул. — Ничего удивительного, твое имя слишком длинное. Гер-ми-о-на.       Он протянул по слогам её имя, и внутри Гермионы словно заскользило что-то теплое с каждым слогом. Ей до того хотелось улыбнуться, что она прикусила щеку изнутри.       — Кто бы говорил, Драко-странное-имя-Малфой.       — Ты хотела сказать, Драко-идеальный-во-всем-Малфой?       Она даже представила, как на его лице — не различимом в темноте, — расплылась ехидная высокомерная улыбочка, как в школьные годы, и все-таки рассмеялась.       — Нет, я всё сказала правильно, — не сдерживая смех, сказала Гермиона. Ей бы так хотелось запомнить каждую деталь этого вечера. — А у тебя есть что-то такое, на что у тебя не хватает смелости?       Малфой, судя по короткому движению, пожал плечами:       — Сказать Пенси, что она и правда похожа на мопса? Или что у Трелони усы? На такое мне никогда не набраться смелости.       Гермиона хохотала так, что ей даже пришлось выдернуть руку из пальцев Малфоя, чтобы вытереть слезы.       — У Трелони усы? — сквозь хохот переспросила она.       Малфой засмеялся вместе с ней:       — О, еще какие. Однажды на пятом курсе в домашней работе по предсказаниям я написал, что мне придется видеться каждую среду с лупоглазой и усатой веретенницей и получил за это «превосходно».       — Мерлин, я уверена, что она даже не читала наши работы! Хорошо, что я отказалась от её предмета: никогда не верила в Прорицание. А мальчики каждые выходные придумывали себе изощренную смерть на следующую неделю и получали «превосходно», — Гермиона растянула губы в полуулыбке, вспоминая школьные годы.       Кто бы мог подумать, что придет время, и она будет смеяться до слез с Драко Малфоем над профессором Трелони? Чудеса, не иначе.       Тишина становилась все более ощутимой, и Гермиона решила, что должна попробовать претворить в жизнь хотя бы последний пункт плана.       — Я, пожалуй, пойду, — она медленно встала с постели и замерла. Казалось неправильным уходить обыденно, когда они оба сегодня словно открылись с другой стороны.       — Спасибо за имя и за вечер, Драко, — тише, чем рассчитывала произнесла Гермиона.       — Спасибо за цветы, — произнес Малфой.       — О, это не я их принесла, вероятно, кто-то другой, — она слегка замялась, потому что не рассчитывала, что кто-то другой тоже может бывать у него в палате.       Возможно, мать? Однако её воображение тут же нарисовало стаю щебечущих девиц, слабых ударниц матримониального фронта, готовых лечь грудью на Малфоя, дабы защитить его от пуль холостяцкой жизни.       Ей это видение не понравилось.       — Они здесь благодаря тебе, Грейнджер.       Что-то в том, как он это произнес, всколыхнуло внутри неё волну холода, но она мгновенно запрятала эти ощущения за стены разума, не желая портить вечер нелепыми догадками.       — Доброй ночи, Малфой.       — Доброй ночи.       Быстро покинув палату и отправив Гарри патронус с именем, Гермиона перенеслась домой и после беглого просмотра заметок на предмет упущенных деталей легла в кровать.       Совершенно необыкновенный день. Вертеться в кровати и думать о Малфое казалось уже нормальным. Почему он сегодня был другим? Она ожидала от него шуточек на тему поцелуев или любого продолжения его небезызвестной игры, но он этого не сделал.       Он не пытался её смутить или разозлить, просто поговорил. Как нормальный человек. «Как взрослый воспитанный мальчик», — в голове у неё зазвучал голос матери, будто из раннего детства. Гермиона приглушенно захихикала, вспомнив тщеславное выражение Малфоя, которое так бесило её в школе.       Вот именно поэтому она и считала его своим личным хаосом — было совершенно неочевидно, чего от него ждать.       Малфой из тех, с кем бесполезно предугадывать будущее, ведь у него есть только сегодня. Бесполезно проигрывать диалоги с ним в голове, как она любит делать, потому что Малфой им никогда не следует.       Это злило Гермиону поначалу, но потом стало чем-то новым. Он стал кем-то новым в её жизни. Кем-то, кто каждый день в самый неожиданный момент выливает ей на голову полный ушат ледяной воды.       Только вместо того, чтобы взвыть от холода, она смеется. Ненормальная. Абсолютно ненормальная. Как и Малфой.       С этими странными мыслями она и уснула.

***

      Всю ночь её преследовали смутные видения, в которых бесконечно вертелись то Гарри, то Малфой.       — Не смей утверждать, что это поможет, Малфой! — она слышала голос Гарри — это ведь Гарри? — Мы обратились к тебе не за этим! Какого хрена ты с ней делаешь, я тебя спрашиваю?       — Поттер, вот только не надо делать вид, что ты хоть что-то понимаешь в этом, ладно? — она так давно не слышала разозленный голос Малфоя, что это вновь заставило её закрыться на все замки внутри себя. — Какого хрена ты обратился ко мне с просьбой помочь, если не доверяешь мне?       — Потому что больше не к кому! — выкрик Гарри напугал её, но, судя по всему, не Малфоя, потому что в его ответе прозвучала лишь насмешка.       — А сейчас есть к кому?       — Да пошел ты, Малфой! Если ты причинишь ей хоть какой-то вред…       — О, не переживай, Герой Магической Британии, — практически выплюнул Малфой, — едва ли хоть кто-то может причинить ей больший вред, чем вы двое.       Внутри Гермионы всё загорелось негодованием. Да как он смеет говорить так Гарри, ведь друг и так винит себя в каждой потере на войне, зачем усугублять это?       Они говорят о ней?       Наверное… Нет, вряд ли бы они стали обсуждать её.       Мысли уплывали далеко, и её странный сон потонул в сером тумане чужой мантии и чужих глаз.