Лимб

      Утро было для Гермионы Грейнджер просто чудесным! Она невероятно выспалась, не мучимая кошмарами. Живоглот вытягивался на ее кровати, провозглашая себя первым и единственным её партнером в теплой спальне.       За окном расцветало теплое осеннее солнце, такое нетипичное для пасмурного Лондона, что, казалось, кто-то сделал на него заказ. У Гермионы было, несомненно, отличное и игривое настроение, она думала даже надеть что-то яркое, чего в её гардеробе практически не наблюдалось. Хотелось встретиться с друзьями и совершить какое-то безумие, но пределом безумия Гермионы Грейнджер была, пожалуй, аппарация вместо каминного перемещения или яркая помада вместо легкого блеска.       Одевшись в темно-синее платье и накинув на плечи легкую бежевую шаль, она была готова признать, что просыпаться в хорошем настроении полезно как для внутреннего, так и для внешнего её состояния.       Этим утром ей даже не угрюмо думалось о Малфое: не было в её голове войны и бури от последних встреч. Только сладкое послевкусие его откровенности. Стоило признаться, что она тянется к нему, как подсолнух к солнцу.       Только едва ли Малфоя можно было сравнить с солнцем.       Ей вспомнилась непогода его бесцветного взгляда. Гермиона перемещалась по каминной сети и размышляла, каким бы явлением природы она могла его описать. Маленькая картотека Гермионы Грейнджер мелькала красной лампочкой из-за невозможности прицепить к досье Драко Малфоя ни одной цельной характеристики. Это всё ещё отвлекало, не давало сделать просчет будущих контактов, а значит, заставляло её нервничать.       Но она привыкла нервничать. Она даже привыкла злиться. Она привыкла быть одинокой в своем негативном болоте. Потрясающий уровень осознанности, отвратительный уровень регенерации.       Гермиона призналась себе, что Малфой волнует её, ладно, что уж там, — её кренит от одного его вида. Она даже перебирала по дороге к нему несколько вариантов собственного поведения.       Флиртовать не вариант — ее навыки обольщения находились где-то на уровне флоббер-червя. Гермиона опозорится, стоит ей ляпнуть какую-то чушь, как случилось у нее дома.       Сказать ему всё в лицо — точно нет, он высмеет её и скажет что-то оскорбительное в духе: «Всегда знал, что у тебя одного пегаса в стаде не хватает». Или: «Ты же понимаешь, что заставлять меня выслушивать твои сопли — почти преступление?»       Отмалчиваться? О, Гермиона пробовала. Только она то внезапно падала на его губы своими, то все её конечности начинали поддаваться какой-то развратной тяге к Драко Малфою. И вряд ли это лечилось чем-то, кроме отрубания.       И поэтому единственным здравым выходом казалось «расслабиться и думать об Англии».       Когда Гермиона толкнула уже привычную дверь в его палату, она была готова почти ко всему, но…       На Малфое не было серой мантии. Строго говоря, он был одет даже как-то по-маггловски. Рядом с ним Гермиона смотрелась нелепо.       Не то чтобы она к этому не привыкла.       Но Гермиона понимала, что любое отхождение от нормы — стресс для планировщика дня, обитающего у неё в голове. Маленький человечек, отвечающий за подготовку реакций на происходящее, судорожно вздохнул.       — Почему ты в маггловской одежде? — не поздоровавшись, напрямик спросила Гермиона и сузила глаза.       — Потому что таков наш план на сегодня, — ответил Малфой, явно чувствуя себя комфортно в черном свитере, черных джинсах и сером пальто.       Мерлин, самомнения этого мужчины было достаточно, чтобы выглядеть как Адонис даже в чехле от контрабаса.       — И с каких пор у нас планы, Малфой?       Она же правильно спросила, да? Идти за ним куда-то бесцельно было бы так не по-грейнджеровски, хотя погода к прогулкам располагала.       — Погода располагает, — хитро прищурился её собеседник, словно читая мысли. — Покажешь мне немагический Лондон.       Гермиона фыркнула:       — А больше ничего не хочешь, Малфой?       Черт, даже она сама поняла, что это звучало как провокация. И, конечно, Малфой на нее купился, а потом заставил заплатить сверху. Он медленно подошел к ней в этом-чертовски-идеальном-пальто и, слегка наклонив к ней голову, прошептал:       — О, я много чего хочу, Грейнджер, но разве твое ханжеское сердце не решит казнить меня в ночи? Потому что если нет, то я мог бы составить довольно занимательный список… — Малфой как-то плотоядно ухмыльнулся, отчего у Гермионы внутри расцвели бабочки.       Это ведь они? Больше похоже на пикси, такие резвые чувства бились внутри нее.       — Засунь себе свой список знаешь куда? Он едва ли заинтересует кого-то, чей интеллектуальный уровень выше самостоятельного завязывания шнурков, — отбрила его она.       Малфой поморщился.       — Какая ты антигуманная, Грейнджер, и грубая!       Гермиона засмеялась:       — Да брось, Малфой, кто-то должен снимать зазнавшихся аристократов с крючка дешевой славы.       Гермиона на секунду обомлела, стоило ей осознать, что она флиртует с ним! Она и правда это делает, святая Моргана! И ей это нравится. Как и ему, судя по довольной ухмылочке. Ей внезапно захотелось провести большим пальцем по его верхней губе, но секундный порыв растворился, когда Малфой заговорил:       — И тем не менее, ты ведешь меня в маггловский Лондон. Я хочу увидеть его твоими глазами: едва ли мне посчастливится найти проводника лучше.       На секунду она задумалась, насколько это вообще нормально — отправиться с Малфоем в Лондон. Правда, было уже слишком поздно для размышлений о нормальности и ненормальности, ведь за время их встреч она успела крупно пододвинуть эти рамки или даже перешагнуть их.       «И мне не будет стыдно», — подумала Гермиона и вздернула подбородок в борьбе со своими мыслями.        Она уже давно не чувствовала себя такой живой с кем-то рядом, а разве она не заслужила хотя бы немного жизни после войны? Ведь они с Малфоем всего лишь… Всего лишь что? Дружат? Флиртуют? Разгадывают загадку? Переживают войну? Не имеет значения, потому что вряд ли у всего этого будет хотя бы какой-то вразумительный итог, ведь так?       Они раскрывают запутанное дело, Малфой своим присутствием заставляет её снова поднять голову к мирным звездам, а она дает ему возможность поиграть в его-эти-чертовы-игры. А потом он уедет и оставит её, а она постарается не погружаться вновь в пучину отчаяния. Это взаимовыгодная сделка. Да, именно так.       Гермиона улыбнулась и направилась к двери, зная, что он непременно пойдет за ней. Двигаясь к Атриуму, она на ходу размышляла, куда бы ей его сводить. Для маггловского кино Малфой явно не сгодится, вести его в кафе — неплохая идея, но едва ли это можно назвать прогулкой, а что насчет…       — Ты доверяешь мне? — спросила она, выходя из будки Министерства и замирая под мягким дневным светом.       — Ничуть, Грейнджер, — ослепительно улыбнулся Малфой.       Она улыбнулась ему в ответ и протянула руку для аппарации. Только не рассчитала, что Малфой не из тех, кто довольствуется рукой. Поэтому она ощутила тепло его ладоней, которое внезапно сменилось жаром его тела, к которому она оказалась так крепко прижата.       Все мысли вылетели у нее из головы, и едва ли она могла возмущаться, ведь от неожиданности у нее едва не подкосились коленки. Хотя, стоило признаться, Гермиона все еще испытывала некую робость от таких телесных контактов с кем бы то ни было. Только вот эти объятия оказались желанными, на секунду ей захотелось просто стоять, прижатой к его телу под редкими лучами лондонского полуденного солнца, и ни о чем не думать, просто чувствовать его запах, рельеф мышц под свитером, его руку на своей спине.       Хотелось лишь на секунду представить, что она совершенно обыкновенная женщина в сапфировом платье в объятиях красивого мужчины, способного защитить её от любой непогоды вокруг или внутри нее.       Они оба замерли на секунду, прежде чем Гермиона ощутила его теплые пальцы, касающиеся ее кудряшек и шепот где-то над ухом:       — Просто чтобы нас не расщепило при аппарации…       Гермиона Грейнджер прочитала, пожалуй, все книги об аппарации, но она была уверена, что ни в одной из них не было сказано, что такое объятие снижало риск расщепления. Но, в конце концов, кто она такая, чтобы спорить, не так ли?       Их затянуло в привычный водоворот.

***

      Обычная тошнота при аппарации практически сразу отступила, и Гермиона оглянулась. Да, они попали куда нужно. Малфой выглядел собранным и даже не удивленным, ведь он еще не знал, куда она его ведет. А вот Гермиона знала: они с Гарри обещали Рону и Джинни еще на пятом курсе сводить их сюда, но война расстроила все планы, а после нее ни у кого уже не было достаточного запаса радости для этого места. Не успев обдумать что-то или передумать, она схватила Малфоя за руку и потащила внутрь парка.       — Здесь недалеко идти, мы были здесь с родителями, когда я была маленькой, я часто сюда просилась, пока однажды мне не стало так плохо, что я не вставала с постели два дня.       — Ты пугаешь меня, львица. Я рассчитывал на скучное кафе и забрызганные в луже джинсы, а ты ведешь меня в какой-то садистский клуб? — Драко не скрывал свою улыбку, и он нравился ей таким, открытым и задорным.       — Никто бы не повел своего ребенка в садистский клуб, Малфой, даже магглы, — наигранно заворчала Грейнджер, остро ощущая его руку в своей ладони.       — Расскажи это моему отцу, подарившему мне на семнадцатилетие вместо метлы соседство с бездушным садистом, — полушутя-полусерьезно сказал Малфой, и Гермиона даже затормозила, потому что не была готова к подобному откровению о его отце. Насколько она знала, Драко боготворил Малфоя-старшего и старался быть во всем на него похожим. Очевидно, темная дорожка Люциуса стала прожектором для отцовского образа в голове его сына.       И какое-то странное чувство зашевелилось в Гермионе. Что-то между гордостью и радостью.       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как непросто пришлось Драко Малфою, вынужденному перестраивать свой мир, начиная с фундамента, который строился на мыслях о совершенстве отца.       А сейчас он уже отпускал шуточки на эту тему, словно это ему ничего не стоило. Но она-то знала, что стоило. Она повернулась к нему и разрешила себе улыбнуться так широко и искренне, как хотела, чтобы показать, как гордится им.       Малфой задержал на ней взгляд, который сам по себе скользнул к её губам, и внутри Гермионы даже промелькнула мысль: «Да поцелуй меня!» — но внезапно лицо Драко вытянулось, и он ошарашенно спросил:       — Скажи, что ты шутишь, Грейнджер, ты же не серьезно? — Малфой даже сделал шаг назад, что заставило Гермиону засмеяться.       — Добро пожаловать в маггловский парк аттракционов, Ваше Высочество, — Гермиона шутливо присела в реверансе, все еще посмеиваясь от шока на лице Малфоя. — Боишься?       — Смелость не входила в список необходимых для аристократа качеств, в отличии от инстинкта самосохранения, которым я собираюсь воспользоваться прямо сейчас, — Малфой уже не так сопротивлялся и позволял Гермионе тянуть его к аттракционам, но воодушевления на его лице по-прежнему не было.       — Не бойся, принцесса, я куплю тебе сладкую вату за твое бесстрашие, — Гермиона все больше убеждалась, что идея привести сюда Малфоя была прекрасной: наконец-то и ей удастся выбить его из колеи.       — Полагаю, это какое-то маггловское угощение, которым задабривают детишек? Туше, Гермиона, — Малфой назвал её по имени, и ей немедленно захотелось стать к нему ближе, поэтому она перестала тянуть его и просто остановилась рядом, чтобы запечатлеть этот особенный момент.       — Хорошо, давай так: два аттракциона и одно маггловское угощение, а взамен проси, что хочешь, — Гермиона почувствовала, словно разговаривает с ребенком, уговаривая того съесть на завтрак овсянку вместо конфет.       — Не согласен.        Брови Гермионы удивленно приподнялись: еще и торгуется, паршивец! Его ведь была идея с маггловским Лондоном!       — Сделаем так, гриффиндорка: два аттракциона и угощение, а взамен мы играем в игру «Пять вопросов», потом я даю тебе еще одно важное имя, а ты исполняешь мое легкое желание.       Малфой определенно стал бы отличным дипломатом или бизнесменом, уж больно хорош был в бартерах. И Гермиона, тщательно все взвесив, действительно планировала согласиться — она так или иначе должна будет отвечать на его вопросы, но с помощью игры она может задать их и ему.       Только последний пункт вызывал беспокойство.       — Что за желание? — спросила Гермиона и внимательно вгляделась в его лицо, пытаясь прочесть намерения. Если бы еще он не умел так хорошо скрывать свои чувства, возможно, это была бы хорошая попытка, но…       Увы.       — Ничего унизительного и выходящего за рамки. Ты же доверяешь мне? — Малфой спародировал её вопрос, что не могло не спровоцировать её на ответ:       — Ничуть. Но я согласна.       — Отлично. Так, на какую из этих абсолютно ненадежных и совершенно идиотских конструкций мы идем? — теперь уже почти беззаботно спросил Малфой. Почти.       — Этот парк называется Торп-парк. Я каталась в детстве практически на всех аттракционах, так как парк был открыт в тысяча восемьсот семьдесят девятом году как раз недалеко от места, где мы жили с родителями, — её голос стал глуше, но она не позволила себе впадать в уныние, ведь вечер обещал быть едва ли не самым забавным за последние пять лет.       — Итак, предпочитаешь что-то полегче или все-таки пострашнее? — Гермиона перебирала варианты, взвешивая крепость собственного желудка и желание довести Малфоя до заикания.       — Давай ты выберешь сама? Люблю, когда дама сверху, — вновь плотоядно ухмыльнулся Малфой, отчего по шее у Гермионы поползли красные пятна. Нахал!       — Мы идем на аттракцион «Пила»! — сдуру выпалила Гермиона, хотя сама не любила данное развлечение, считая его жутким.       — Звучит как месть, — Малфой по-прежнему шел за Гермионой, любопытно поглядывая на игровые автоматы, за которыми сидели подростки, не замечая ничего вокруг и пребывая в виртуальном мире.       — Это она и есть, — буркнула Гермиона и, не дав себе передумать, купила билеты на аттракцион.       Теперь нервничать начала уже она сама. Вдруг ей станет плохо? Или Малфой перенервничает, и у него случится выброс магии? Хотя, вряд ли, он все-таки не подросток. По крайней мере, внешне. Краем глаза она наблюдала за Малофем, который, казалось, рассматривал каждую деталь в парке: людей, крепления автоматов, шоу вдалеке.       — Ладно, расскажу тогда тебе немного о том, куда мы идем. «Гвоздь программы» в Торп-Парке — аттракцион «Пила». Туда пускают только взрослых со «стальными» нервами, — в ответ на её туристическую справку Малфой лишь фыркнул. — Мы увидим сцены из знаменитого маггловского фильма ужасов, и на аттракционе за нами будет гнаться маньяк, от которого можно спастись только одним способом, но я пока не скажу каким. Согласно отзывам, это самое страшное переживание в Торп-Парке.       Пока Гермиона говорила, она уже пожалела, что выбрала именно этот аттракцион. Но просто Малфой так взбесил её этой своей похотливой шуточкой, что она ляпнула, не подумав!       Дура.       Подошла их очередь, и контролёр, посадив их в надежного вида кабинки и застегнув только Малфоя, не постеснялась облапать его со всех сторон. Ну конечно. Как только они пристегнулись, Малфой обернулся к Гермионе и с серьезным видом пробормотал:       — Если я умру на маггловском аттракционе, меня даже в семейном склепе не похоронят, и все это будет целиком и полностью на твоей совести, Грейнджер. Я буду являться тебе во снах, давить на жалость и говорить непристойности. Поверь, ты не захочешь такой жизни.       Его серьезное лицо и абсолютно идиотское предположение рассмешило Гермиону, и она слегка расслабилась;       — Ужасная перспектива, полагаю, я не захочу… — не успела она договорить, как кабинка рванула вверх по рельсам с какой-то ошеломительной скоростью, запихивая железного червя с визжащими людьми в полную тьмы пещеру.       Гермиона успевала только анализировать внешние сигналы, успокаивая себя тем, что она помнила с прошлого посещения. Малфой подозрительно молчал. Кабинки остановились в пещере, светящейся отвратительно мерклым зеленым светом, не давая возможности оценить обстановку. Она вылезла из кабинки и подсознательно рванулась в сторону Малфоя, дабы не потерять ни его, ни себя на этом идиотском аттракционе. Она узнала его скорее по запаху кедра и цитруса, чем по зрительным сигналам, и вцепилась в него, как в спасательный круг.       Он прижал её одной рукой к себе, и, пожалуй, это было лучшее мгновение, ведь в следующую секунду на них сверху вылился холодный дождь, а сзади раздался жуткий смех. Вспышка красного осветила пещеру, и они увидели повсюду муляжи людей с отрезанными конечностями, некоторые из которых двигались к ним навстречу.       Гермиона попыталась отскочить, но Малфой крепко держал её, заводя себе за спину и сыпля словесными проклятиями во все стороны.       — Мы… Мы должны бежать туда, где горит зеленый огонек, видишь, вон там, слева, — Гермиона подняла руку и только сейчас осознала, что в темноте не видно ни её руки, ни лица Драко. Она потянула его за собой, цепляясь за свитер, и он поддался.       Они оба побежали, слыша под ногами всхлипы воды. Сзади кто-то тоже бежал: раздался звук пилы, а Гермиона покрылась мурашками от страха. Буквально на секунду её сердце замерло, как бывало в критические моменты войны, что-то холодное коснулось её головы, и она споткнулась, падая на каменистый мокрый пол пещеры. Буквально в ту же секунду руки Малфоя рывком подняли её и потянули дальше.       — Блять, Грейнджер, напомни мне больше никогда не соглашаться с твоими бредовыми идеями, — задыхаясь, на бегу шипел Малфой, буквально таща её за собой, поскольку она явно не была в хорошей физической форме, чтобы убегать от маньяка с пилой.       Но огонек приближался, впереди показалась проклятая кабинка, и Гермиона даже расслышала от Малфоя: «Запрыгивай!» — в суматохе и хаосе, которые преследовали их позади. Не успев отдышаться, она заметила лишь, как Малфой щелкнул пряжкой её ремня безопасности и опустил перед ней поручни, прежде чем пристегнуться самому, а кабина рванула вниз. И Гермиона знала куда, поэтому она трусливо закрыла глаза, не желая видеть крутящуюся под ними кровавую пилу.       — Да твою ж мать, Грейнджер, что не так с твоей безумной фантазией?! — услышала она разозленный голос Малфоя, понимая, что он увидел пилу. Кабина набирала ход, Гермиона слышала крики вокруг и зажмурилась еще сильнее, крепко сжав ладонь Драко.       Ладонь Драко?       Гермиона резко открыла глаза как раз тогда, когда кабина начала притормаживать и народ успокоился. Она действительно держала его за руку. Она разжала пальцы, делая вид, что страшно заинтересована расстегиванием ремня. Малфой вылез из кабинки и подал ей руку. Она, как и он, все еще пребывала в хаосе адреналинового виража и слегка дрожала.       — Ты больная на всю голову, знаешь? — Гермиона ожидала, что он скажет ей что-то грубое: это было действительно глупой затеей — тащить на такой аттракцион людей с посттравматическим военным синдромом. — Мне нужно два сладких маггловских угощения и я хочу знать, каким будет второй аттракцион. Потому что если он мне не понравится, то я предпочту стереть тебе память, отправить в твою квартиру и внушить тебе, что ты целый день гладила на диване свой мяукающий ершик.       Она была настолько ошарашена его словами вкупе с адреналином, что начала смеяться взахлеб, сгибаясь пополам и с ужасом понимая, что уже не может остановиться. В надежде успокоиться, она схватилась за его предплечье, и ощущение тепла его руки практически сразу заставило её замолкнуть.       — Фух, Малфой, да, извини, глупая была идея с этим аттракционом, следующим будет игровой автомат. Но перед этим я обещала тебе сладкую вату.       Малфой лишь усмехнулся и, не выпуская её руки, двинулся по парку совсем не в ту сторону. Быстро корректируя его курс, Гермиона решила не откладывать в долгий ящик планы на вечер.       — Начнем игру сейчас?       Малфой кивнул и задумался. Казалось, он просчитывает шаги их разговора или не решается задать вопрос. Гермиона решила не давить и просто шла к киоску со сладкой ватой.       — Одну сладкую вату, пожалуйста, — попросила Гермиона, зная, что он с ней поделится. Мерлин, он стал ей знаком не меньше, чем её друзья, настолько хорошо она его понимала.       — Ты бы изменила что-то в своем прошлом? Если да, то что? — задал самый ошарашивающий вопрос Малфой.       В задумчивости она протянула ему сладкую вату, вытягивая из нее кусочек и аккуратно надкусывая.       Что бы она изменила?       Стала бы она дружить с Гарри, зная, что впереди грядет война, в которой она станет второй по значимости мишенью? В которой она потеряет родителей, друзей, себя. Стала бы она протягивать руку дружбы?       Перед Гермионой мелькали приключения, которые она пережила вместе с мальчиками. Тролль. Поход за философским камнем. Встреча с Василиском. Освобождение Сириуса. Встреча с оборотнями и дементорами. Страх. Испытания на Турнире. Отряд Дамблдора. Битва в Министерстве. Заклятие Долохова. Боль. Побег за крестражами. Отчаяние. Пытки в Меноре.       Боль. Боль. Боль.       Тьма.       Гермиону передернуло.       Но ведь было не только плохое, верно?       Мозг затопили воспоминания. Вот она смеется с мальчиками, когда Дамблдор дарит им очки за храбрость. Вот впервые знакомится со всеми Уизли, которые добродушно принимают ее как родную дочь. Вот они с Гарри спасают Сириуса, Гарри скрывает слезы счастья, когда благодарит её, вот она танцует с Виктором Крамом на Святочном Балу, вот глупая влюбленность в Рона заставляет её испытывать все эти необычные эмоции. Вот они находят крестраж. Вот уничтожают его. Вот Гарри и Рон обнимают её и смеются.       Стоило ли оно того?       Она задумалась. По факту, ей нужно ответить лишь на этот вопрос. Ведь после того, как она выбрала Гарри на первом курсе, у нее больше никогда не было выбора.       Она не могла не стереть родителям память. Не могла спрятаться лучше. Не могла стать сильнее. Она сделала всё, что было в её силах.       Но стала бы она что-то менять? Гермиона представила себе, что ничего этого с ней не происходило. Что не было ни плохого, ни хорошего. Не было страха, отчаяния, горя, боли, смерти. Не было радости, гордости, храбрости, счастья, надежды.       На секунду жизнь показалась ей такой… чистой.       Чистой и пустой. Бесцветной.       Она помахала головой и твердо вынесла вердикт:       — Нет.       Брови Малфоя поползли вверх, пока он комично поедал розовую сладкую вату, от которой не осталось практически ничего, пока Гермиона рассуждала о великом. Это заставило её улыбнуться.       — Ты сладкоежка? — она никогда не замечала за ним этой особенности. Впрочем, она до этого расследования и не следила за ним никогда.       — В какой-то мере, эта штука… весьма недурна, только она чертовски липкая, — в доказательство он приподнял пальцы, испачканные в сладкой вате, и она на секунду залюбовалась тем, насколько они длинные и ухоженные, как у музыканта. Возможно, он умел играть на каком-то инструменте. Она могла поспорить, что он неплохо владел ими. Боже, Гермиона, ты же не имела в виду это, не правда ли? Поимей совесть!       Кажется, её интерес к его пальцам не прошел мимо Малфоя, потому что она увидела, как он усмехнулся.       Закрыла глаза, пытаясь справиться с унижением.       — А ты? — выдавила она, отчаянно желая сменить тему.       Малфой отвел от неё подальше сладкую вату, когда Гермиона потянулась к ней.       — Я был молодцом, а ты заставила меня пережить настоящий стресс. Эта розовая липкая штука моя.       — Но это нечестно! — она возмущалась не по-настоящему, ей просто хотелось сохранить атмосферу непринужденности между ними. Малфой только пожал плечами словно давая ей понять: «Да, это так, но ничего не поделаешь».       — Я бы увез мать во Францию до начала Второй Магической Войны, — слишком спокойно для такой темы сказал Драко.       Очевидно, он дорожил матерью. Гермиона ничего не знала о ней после войны, но полагала, что Нарцисса была где-то с ним. Не было похоже, что он рад делиться чем-то столь личным, но он этого не скрывал. Это поражало.       — Почему?       — Это уже третий вопрос из пяти? — Малфой посмотрел на неё, словно наперед знал её ответ, и она кивнула, решив, что едва ли добудет для его характеристики информацию важнее, чем отношения с матерью.       — Нарцисса… Она не создана для такого. Слишком… Слишком хрупкая. Жизнь под одной крышей с Волан-де-Мортом сделала её вынужденно сильной, но такое не проходит бесследно для нежных созданий, не так ли? Малфой почти полностью повернулся к ней.       — Что? Да, наверное, ты прав. Едва ли я могу об этом судить.       Он усмехнулся.       — О, ты можешь, хрупкая девочка. Ты с самого первого курса была занозой в заднице, всех поучала без конца, была упертой и властной. Но едва ли это те качества, которые нужны женщинам на войне. У тебя, как и у моей матери, да как и у большинства женщин, их нет.       — Это… Это одновременно звучит как дискриминация и как что-то невероятно милое. Я не знаю, как реагировать. — и она правда не знала.       Малфой сравнил её со своей матерью, с таким важным для него человеком, и это льстило ей, но также ей не хотелось думать, что в ней недоставало каких-то качеств. Она не хотела признавать себя слабой.       — Я не слабая! — пожалуй, это всё, на что её хватило.       Малфой засмеялся:       — Конечно, нет, Грейнджер. На войне слабые — мертвые. А ты жива, как видишь, и по-прежнему бесишь нещадно. Но я знаю, что ты не была рождена для войны. Я помню, как ты плакала на четвертом курсе из-за какой-то глупой выходки Уизли. А спустя три года эта девушка уничтожила крестраж. Если ты не хотела бы ничего поменять, то всё, что тебе остается — позволить себе наконец забыть о войне и начать жить.       Гермиона понимала, что Малфой прав, ей только было непонятно, почему это так интересовало конкретно его, почему он обсуждал это с ней. Но она вряд ли могла найти ответ на этот вопрос сейчас, а потому отложила его на другой раз.       Они доели сладкую вату, и Гермиона потянула Малфоя к автоматам. Самым интересным, по её мнению, был автомат с виртуальной реальностью, где можно было играть в паре, гоняя на машинах и отстреливаясь от погони.       Малфой явно чувствовал себя не в своей тарелке, и Гермиона намертво запечатлела этот его образ в голове, чтобы вытаскивать его каждый раз, когда Малфой будет выводить её из себя.       Им вручили руль и бластер, надели очки и провели краткий инструктаж. Ничего сложного, даже подросток справится.       Но либо у Гермионы было недостаточно навыков для этого, либо же Малфой был просто одарен Мерлином и Морганой, потому что довольно быстро он оставил её позади, расправившись почти со всеми соперниками. Она даже не заметила, как игра закончилась, потому что ей в конце почти удалось догнать его на повороте, но… Виражи — явно не её.       — Просто признай, что я хорош во всем, Грейнджер, и я даже прощу тебе за это первый аттракцион, — все еще самодовольно улыбаясь, вышагивал к ней лицом Малфой, выгребая из стаканчика остатки фисташкового мороженого.       — Ни за что, это просто единичный случай! Твоя очередь задавать вопрос, — она доела шоколадное мороженое, и ей в какой-то степени было волнительно, поскольку Малфой всегда спрашивал о чем-то таком, чем ей хотелось бы поделиться.       — По чему ты скучаешь больше всего сейчас?       Ей не нужно было думать, она знала ответ. Каждую секунду тоска выла внутри нее и выжигала кости горячими слезами.       — По родителям.       Малфой, казалось, взвешивал что-то в своей голове и наконец спросил:       — Не расскажешь?       — А ты о своих? — она подняла на него взгляд и увидела, как он старается не закрываться от нее, его лицо привычно приобретало стальную маску, но через секунду словно трескалось и эмоции: скорбь, злость, тревога — просвечивались сквозь трещины его самоконтроля.       — Дамы вперед.       — Перед войной я стерла их воспоминания. Обливиэйт. Обширный. Слишком обширный, чтобы можно было вернуть воспоминания на место, не повредив разум. Я знала это уже когда накладывала заклинание, но это был практически единственный способ их защитить. Выходит, я лишила своих родителей дочери, а себя — семьи. Сейчас у меня никого нет.       Её боль ядовитыми щупальцами проникала в каждый участок души и тела: руки неконтролируемо дрожали, на грудь словно опустилась бетонная плита, а по всему телу бежали маленькие электрические импульсы, бьющие под кожей бессердечным «твоявинатвоявинатвоявина».       — Нет, Гарри и Рон тоже моя семья, но родители — это другое.       Гермиона подняла на него глаза, полные слез. Она даже сама понимала, как жалко выглядит, и, будь это Малфой времен Хогвартса, он бы не преминул растереть её в порошок и пустить по ветру. Но этот, она знала, так не поступит. Слишком уж много он потерял на войне сам, чтобы добивать её. Солидарность потери.       — Мой отец, он… — Малфой головы не поднимал, просто шел куда-то по парку, не обращая внимания на визжащих детей на аттракционах или выкрикивающих зазывал.       — Он любил власть. Больше нее он любил разве что мать. Даже я был в первую очередь наследником, рожденным укрепить и преумножить величие рода. Кто бы мог подумать, что он сам изваляет в грязи славную фамилию, — Малфой невесело усмехнулся. Казалось, он тоже лечится этим разговором. А возможно, это было для нее. Его акт утешения. По-малфоевски.       — Я жил в хорошей семье, любящей. Это не казалось чем-то неправильным до четвертого курса. Но потом отца сломали: Волан-де-Морт хрустнул и без того хрупким отцовским стержнем. И авторитет отца пал. Но оставалась мать. Она всегда была сильнейшей в нашей семье. Она поддерживала отца, и только это мешало его безумию. Мама защищала нас, пока я не вырос и не взял это на себя. Нельзя было позволять ей нести это на себе. Она не была создана для этого.       Он смотрел на Гермиону нечитаемым взглядом. Она всегда знала, что у Малфоя не было выбора. Он стал таким же рабом обстоятельств, как и она, когда выбрала Гарри. Он выбрал мать. Теперь она чувствовала, что готова признать: у них и правда есть кое-что общее.       Оцепенелая безысходность. Они были двумя пятнами позора на полотне мирного послевоенного времени волшебников.       Она поднялась на носочки и обняла его. Это не было порывом — она действительно хотела. Возможно, это было благодарностью за его откровение, но, скорее всего, актом в духе: «Я с тобой, я понимаю». Таким же, какой она подарила Гарри, когда он готовился к схватке с Хвосторогой, или Рону, когда он чуть не потерял отца на пятом курсе.       Есть ли в жизни более долгожданные объятия?       Она почувствовала, как он замер, не двигаясь, но не отступила и зажмурилась. Возможно, это было слишком? Они были не в палате и не у неё дома. Они в общественном месте днем обнимаются после тяжелых откровений. Но ей показалось, будто что-то коснулось волос, хоть Малфой её и не обнял.       Гермиона решила, что это он: так было легче для её гордости. Она приняла это за ответный жест и насладилась им пару мгновений, прежде чем отстранилась и пошла дальше.       — Теперь твой вопрос, — спокойно сказал Малфой, разглядывая малыша, старательно крутящегося у калитки и изображающего из себя самолет, раздувая щеки.       — Чем ты занимался после суда? — ей даже не верилось, что она осмелилась задать этот вопрос, но отступать было поздно. К тому же, Малфой и правда был более раскован сегодня. Более откровенен. Это подкупало.       — Надеешься услышать увлекательную историю, согласно которой я занимался делами сомнительной нравственности?       — О, конечно. Потом приду и запишу всё по памяти. Буду перечитывать перед сном, — Гермиона закатила глаза. Ну конечно, он не стал бы отвечать так сразу. Вначале нужно было заработать очко в игре «смути Гермиону». Абсолютный победитель во всем.       — Хорошая девочка. Я бы мог показать наглядно, — его голос стал ниже, и она чуть не споткнулась, потому что внезапно удерживать под контролем свой опорно-двигательный аппарат стало в разы сложнее.       — Ты просто не хочешь отвечать, — пошла ва-банк Гермиона.       По сути, что она теряла? Ну закроется и завершит вечер. В любом случае, сегодня произошло столько необычных событий и разговоров, что едва ли она уснет, не перекручивая это в голове по сто раз.       Малфой замолчал и внезапно присел на скамейку у озера, которое находилось в отдалении от шума и грохота аттракционов. Гермиона села рядом, стараясь расслабиться. Хотя это было гораздо сложнее, чем она предполагала, учитывая, что она чувствовала жар его тела, парфюм и ей казалось, что она могла слышать стук его сердца. Или это так стучало её?       — Мама осталась в Европе, а я отправился в Тибет, — Малфой крутил в руках пластмассовую ложечку от мороженого.       — Тибет?! — для Гермионы это стало такой же неожиданностью, как если бы Рон пришел к ней и объявил о своей помолвке с Дином Томасом. Из всех мест, где Малфой мог найти себе забвение от военных кошмаров, он выбрал Тибет? Мерлин, ТИБЕТ?       Он кивнул.       — Я поехал туда, преследуя свою цель — изучить особые духовные практики, которые впоследствии могли бы пригодиться в целительстве. Конечно, любой врач в первую очередь хочет исцелить себя. Я тоже хотел. Я изучал особый уровень легилименции, позволяющий работать с травматичными воспоминаниями, — он говорил медленно и неохотно, словно это тревожило его.       Гермиона мгновенно подумала, что, возможно, поэтому они так часто говорят о войне. Быть может, они помогают друг другу преодолеть драматичные воспоминания? Она должна была знать точно.       — Поэтому ты говоришь со мной?       Малфой замер. Ничто, кроме потемневших глаз, не выдавало его напряжения, но он все же ответил:       — В какой-то степени. И это был твой последний вопрос, а у меня осталось еще два.       Она вряд ли могла рассчитывать на большее. Он и так был откровеннее, чем она ожидала.       — Есть ли что-то, что ты хотела бы забыть навсегда? — Малфой не смотрел на нее, но внимательно слушал. Его голос казался несколько отстраненным, словно он отвечал на этот же вопрос сам себе.       Вопрос памяти был таким важным для нее, даже болезненным, но, в отличие от предыдущих, именно этот она не задавала себе никогда.       Что бы ей хотелось забыть?       Перед глазами мелькнуло искореженное болью лицо Гарри после Турнира, на могиле родителей в Годриковой Впадине.       Замершее навсегда лицо Седрика Диггори.       «Это мой сын!» — страшный крик, полный отчаяния и ужаса, задрожал в её голове.       Сомкнутые губы Невилла при встрече с Беллатрисой Лестрейндж, его дрожащие руки.       Бледное лицо Рона, слушающего по заколдованному радио имена погибших.       Артур Уизли в инвалидной коляске.       Удивленное лицо Сириуса в Арке.       Безумное дыхание Беллатрисы.       О да, она бы многое хотела забыть. Но ведь это слабость, разве нет? Это бутафория. Неправда. Это будет не разум Гермионы Грейнджер. Не её память. И всё же…       — Я не знаю, Драко, — она заметила, что он словно дернулся, хотя, возможно, ей и показалось. — Все эти воспоминания давят, но…       Гермиона поежилась, словно ей стало холодно. На самом деле, она словно чувствовала ледяное дыхание пережитого кошмара за своей спиной. Её личные демоны, созданные из военной крови и взращённые её искалеченной плотью, шептали на ухо, что она в аду собственной памяти и ей не выбраться никогда. Волосы на затылке зашевелились, и она судорожно сглотнула. Кажется, Малфой услышал её приближающуюся панику и потому повернул голову. Его внимательные глаза скользнули по её лицу и замерли в районе глаз. Она смотрела, не в состоянии оторваться. Где-то в душе «хрупкая», по словам Малфоя, девушка отчаянно цеплялась за его внимательный и спокойный взгляд, который успокаивал и её саму.       — Я думаю, один вопрос я приберегу на потом.       Она не ожидала от него этого. Он пожалел её? Хотел помочь пережить собственный страх? Или, наоборот, хотел оставить за ней должок?       — Твое желание?       Малфой нахмурился. На его лице не отражались эмоции, в отличии от лица Гермионы, на котором, как она знала, отражалось буквально всё. Тем не менее, он выглядел как человек, который не может что-то решить. Он оглянулся вокруг: сумерки постепенно сгущались, на его лице отражались блики «золотого времени солнца», и это делало его каким-то неземным. Гермиона просто не могла отвести взгляд, кляня себя внутри на разный лад. Но отказаться от лучей на его темных ресницах было сродни кощунству. Ни в коем случае. В её жизни и так существовало не слишком-то много радости и красоты, верно? Почему бы не воспользоваться моментом, чтобы просто полюбоваться кем-то?       Не кем-то, Гермиона, а Драко Малфоем, и ты безнадежно обманываешь себя, если полагаешь, что это лишь естественный эстетический порыв. Скорее уж плотский. Определенно плотский.       — Потанцуем? — Малфой встал и протянул ей руку.       Однако Гермиона не торопилась. Танцы? Танцевать? Па и все те вещи, в которых ей пригодились бы хорошо управляемые конечности?       Но это не её сказка. В этом мире у нее две ноги, обе словно плохо пришитые. Координация — вообще не её. Мерлин, зачем ему вообще понадобилось танцевать? Еще и посреди маггловского парка аттракционов.       Малфой — хаос.       Как она могла забыть? Ты можешь предполагать что угодно, но Малфою всё равно на то, что ты там себе навыдумывала. Он может завалиться к тебе домой или решить потанцевать посреди парка без музыки. Твое дело простое — поднять челюсть с земли и идти за ним.       Сейчас он протягивал ей руку. И если Гермиона примет её, то признает, что сделает всё, что он хочет, если же нет… А собственно, что ей терять? Никто не знает её здесь, и она будет отвратительной обманщицей, если не признается себе, что даже имея две левых ноги, не мечтала бы потанцевать с красивым мужчиной в предзакатных лучах редкого лондонского солнца.       В её голове сразу возник его безупречный образ на Святочном Балу. Именно это и подтолкнуло её вложить ладонь в его руку.       — Слава Мерлину и Моргане, я уж было начал думать, что тебя замкнуло и мне придется тащить тебя в таком виде к Поттеру, чтобы он сломал мне нос и порвал меня на мелкие аристократичные кусочки.       Малфой притянул её к себе, и в нос ударил его парфюм. Это произвело такой ошеломительный эффект, что Гермионе расхотелось говорить. Ей было даже все равно, где они, а главное — кто они. Она прижалась к нему крепче, а он, кажется, не возражал. Одна его рука покоилась на ее спине, и Гермиона могла поклясться, что кончиками пальцев он что-то вычерчивал там. Однако отвечать за рецепторы своего тела она не могла: все оно словно в мгновение ока стало ватным и каким-то эфемерным. Ей так хотелось положить подбородок Малфою на плечо, но он был значительно выше, поэтому у неё получилось лишь слегка прикоснуться лбом к его свитеру и закрыть глаза.       Эта часть ее жизни была слепым пятном. Ни после войны, ни уж тем более до нее у Гермионы не было желания… Если быть точнее, она никогда не расставляла приоритеты так, чтобы выбирать свои чувства. Уважать женщину внутри себя. На первом месте всегда стояло спасение мира или друзей. Именно поэтому она осталась с Гарри, когда Рон их бросил. Именно поэтому она не смогла пожертвовать своей работой в пользу личной жизни. Это никогда не было необходимостью. И потому Гермиона всегда выбирала другие стороны жизни.       Сейчас же она с абсолютной точностью осознала, что чувства к Малфою были не тем, что она могла выбрать.       Она чувствовала его дыхание у себя на виске и просто не могла сопротивляться. Она провела кончиком носа по его подбородку и зажмурилась от собственных ощущений: от страха или от восторга её начала бить крупная дрожь, и не было никакого шанса, что Драко этого не заметил. Уже в следующее мгновение она почувствовала его дыхание на своей щеке и слегка подалась навстречу, приподняла голову, и его губы мягко заскользили по её щеке, еле касаясь.       Скулы. Щека. Уголок губ.       Когда его губы накрыли её, она услышала стон. Так и не определив, кому из них двоих он принадлежит, она приподнялась на носочки, чтобы прижаться еще сильнее, хотя казалось, что, еще немного, и отделить их не сможет и магия. Одна ее рука запуталась в его волосах. Поцелуй Малфоя был непривычно мягким, словно поздравление или обещание. Стоило ей приоткрыть губы, как его язык тут же проник глубже, и Гермиона окончательно потеряла связь с реальностью. Поцелуй углубился и его руки заскользили по ее телу, которое всё еще слегка потряхивало от ощущений. Когда теплая рука Малфоя скользнула по ребрам к груди, Гермиона застонала прямо ему в губы, и это словно отрезвило его.       Он оторвался от её губ, и они оба тяжело задышали. Его руки все ещё находились на ее теле, но уже благоразумнее спустились ниже.       Впрочем, до полного благоразумия им было далеко.       Мерлин, они с Малфоем танцевали и целовались в парке на глазах у детей! Как какие-то извращенцы-подростки, не способные контролировать собственные гормональные всплески! Ей хотелось убежать отсюда подальше, но покидать Малфоя казалось неправильным. Не после такого вечера.       А значит, нужно было набраться храбрости.       — Полагаю, стоит выдвигаться домой? — произнесла Гермиона слегка охрипшим голосом.       Малфой взъерошил и без того растрепанные ею волосы и прочистил горло.       — Да, уверен, мой охранник не ест, не спит, пока я не нахожусь в той богом забытой палате.       Они медленно двинулись по направлению к выходу из парка, стараясь не касаться друг друга при ходьбе, потому что магия эмоций едва ли не потрескивала между ними. Казалось, малейшее прикосновение — и вспыхнет. И гореть Гермионе с Драко в этом пламени безвылазно. И вряд ли она могла бы с чистой совестью признаться, что не хочет этого.       О, она бы хотела. Она хочет.       Оставалось понять, как заставить Малфоя захотеть тоже. Задача не из легких, ведь Малфой — чертова тайна.       Вот только Гермиона всегда любила сложные задачи.