Лимб

      — Блять! — Малфой подскочил так резко, что стул под ним опрокинулся.       Провести по волосам, глубоко вздохнуть. Привычные действия успокаивают. Он выпрямился и снова взглянул на неё.       Сознание Гермионы его больше не впускало. Вот уже несколько дней он безрезультатно пытался пробиться к ней через проклятый белый свет, но по-прежнему барахтался, как ребенок в слишком большом бассейне.       Она лежала такая недвижимая. Хотелось передернуть плечами, подойти и коснуться, чтобы убедить сознание, что она теплая, живая, вселить надежду, что где-то там внутри она борется и не сдается.       Гермионе Грейнджер не положено сдаваться. Только не ей.       Словно кивнув своим мыслям, он еще раз внимательно взглянул на нее, замершую на белых больничных простынях. Поразительно, как один и тот же цвет мог одновременно ассоциироваться и с надеждой, и с потерей.       Белый — цвет нового дня, белый также — больничные простыни. Магглы считают зеленый цвет символом надежды, для волшебников он так же ассоциируется с зеленой предсмертной вспышкой.       Малфой продвигался к своему кабинету, не задерживаясь ни на чем взглядом. Палата Грейнджер. Палата Лонгботтомов. Палата Локонса. Слишком много знакомых фамилий, невинных душ, сломанных судеб. Нельзя позволить этому проникнуть в сознание, целителям не полагается думать об этом. Малфой выстраивал стену между эмоциями и ощущениями. Отрешенность. Вокруг сплошные лимонно-серые вспышки. Подобное разделение упрощало работу Святого Мунго. Раньше все колдомедики носили исключительно лимонные мантии, теперь же каждое отделение имело свой цвет. Лимонные халаты остались для целителей общего порядка, синие носили те, кто справлялся с последствиями проклятий, а серая мантия Малфоя говорила о том, что он ментальный целитель.       — Целитель Малфой! — окликнули его откуда-то сбоку.       Малфой выругался про себя. Спустя сорок минут тщетных попыток пробить брешь в нерушимом сознании Грейнджер, он был истощен и физически, и духовно. Малфой мечтал зайти в кабинет, выпить кофе и продумать свои дальнейшие действия. Но кому-то, очевидно, не терпелось влезть в его планы.       Приняв максимально беззлобный вид, он развернулся, задев девушку полами своей серой шелковой мантии. Ганхильда (Великий Салазар, о чем только думали её родители, когда дали ей это имя?) — молодая девушка со стойки регистрации, уже не раз раздражавшая его своим глупым заигрыванием, сейчас словно мечтала попасть ему под горячую руку.       Казалось, все в отделении уже ясно поняли, что к Малфою последние четыре дня не стоит лезть, только если не произошло что-то из ряда вон выходящее, по типу воскрешения Мерлина или развалившейся Палестины.       — Мисс Квотербек? — процедил сквозь зубы Малфой, с удовольствием отмечая, что сарказм проплыл мимо настырной девицы. Она нахмурилась, явно не понимая значения слова.       — О нет, моя фамилия не Кворт… — она споткнулась на слове, явно не имея никаких артикуляционных навыков для повторения.       «Мы не закатываем глаза с коллегами, мы не закатываем глаза… Черт, она невыносима».       — Так чем могу помочь? — не выдержал Драко.       «Какого хрена тебе надо? Дай мне выпить кофе и вернуться к Грейнджер».       — Снова приходил мистер Поттер и просил пустить его к мисс Грейнджер — Ганхильда протараторила это так быстро, очевидно, догадываясь о предстоящей грозе.       Что ж, этот день определенно решил поиметь его.       — Я же уже сказал: она нестабильна, его вмешательство может только усугубить её положение.       Девушка невольно сделала шаг назад, видимо, чувствуя, что Малфой излучает раздражение и агрессию. И если бы эти его эмоции могли обрести материальную форму, Ганхильда бы уже стояла вся с ног до головы покрытая копотью.       — Я говорила ему, но… — она начала заламывать руки и нервно теребить рукав халата.       — В следующий раз отправьте его в мой кабинет, — выпалил Малфой, надеясь, что его ответ положит конец этому бессмысленному разговору. Развернувшись, он снова решительно направился в свой кабинет, но, уже подходя к нему, заметил, что дверь приоткрыта.       Ну конечно, Золотому Мальчику законы не писаны. Для него буквально открыты все двери.       Гарри Поттер сидел в кресле для гостей у большого дубового стола, на котором царил идеальный порядок из папок, документов, чернильницы и маленьких магических часов.       — Поттер, — равнодушно отозвался Драко.       Золотой Мальчик вскочил как ужаленный и почти сразу направился к нему через всю комнату.       — Малфой, как она? Она реагирует? Я хочу увидеть её, прошло четыре дня! — по лицу Поттера можно было сказать абсолютно всё и совершенно ничего. Его эмоции казались закономерными, а реакции примитивными, хотя и беззлобными.       — Сядь, пожалуйста.       В довершение к сказанному Малфой сам опустился в кресло и тяжело вздохнул.       — Грейнджер заперта в собственной голове, её разум не дает ей выбраться… — начал он.       — Тогда какого хрена ты это сделал? Какого хрена, я тебя спрашиваю? Раньше она хотя бы открывала глаза и… — Гарри Поттер стал захлебываться эмоциями и, словно сдаваясь, опустился на гостевой стул. — Она хотя бы слышит нас? Она выберется?       Малфой слегка подался вперед, напрягаясь.       «Профессионализм, Драко. Профессионализм. Границы. Отрешенное восприятие».       Только вот эта мантра не помогала: при всех различиях Героя Магического мира и Драко Малфоя, в этом они были похожи. Страх за Грейнджер, надежда, что у неё получится.       — Я не знаю, Поттер, не знаю, всё зависит от неё самой. Вряд ли будет хуже, чем было. Теперь у неё хотя бы есть шанс.       В кабинете воцарилось тягостное молчание. Грейнджер и вправду была в сознании, но то, какой её увидел Малфой, когда Золотой Мальчик попросил его вернуть старый должок — Шляпа не предлагала ему Слизерин? — ужасало.       Гермиона Грейнджер лежала в больничной палате, имея только свое имя и старые отголоски себя прошлой. Едва ли кто-то мог узнать в этой высохшей апатичной девушке некогда до раздражения яркую буйную гриффиндорку. Её волосы безжизненно спадали с подушки, обескровленные губы шевелились в бессмысленном бреду, иногда, когда ей хватало сил, она поднимала руку из-под простыни и тянулась к чему-то, что видела перед собой. Рука была практически прозрачной, настолько тонкой, что казалось, приглядевшись, удастся увидеть, как бежит кровь по её просвечивающим ярким голубым венкам. Но самым жутким были её глаза. Абсолютно пустые. Она не фокусировала взгляд ни на ком, казалось, она даже не слышала, что происходит вокруг, но показатели отмечали, что какая-то информация извне всё же доходит до неё, пусть и в искаженном виде.       Голограммы показывали, что информация словно фильтровалась в её голове, поступая частично и в том формате, в котором ей было комфортно её получать. Абсолютная мертвая матовость некогда блестящих горящих глаз лишь подтверждала страшную истину.       Гениальный разум Гермионы Грейнджер обратился против неё.       Он запер её где-то внутри, не позволяя найти выход в небезопасный, по его мнению, настоящий мир. Вместо этого он построил идеальную суррогатную реальность, вместив туда всё, что было дорого Грейнджер, упрятав тем самым и её подальше от истины.       Малфоя поразил её мир, буквально ослепил его. Нельзя было не признать, насколько гениальным было устройство её разума. Он подстраивал информацию извне под ее иллюзорную реальность, вытесняя любые тревоги и волнения.       Поистине, мозг Гермионы Грейнджер был самым завораживающим объектом для изучения. Стоило Малфою сказать о чем-то, напомнить, намекнуть, как её разум выстраивал вокруг него поразительно идентичную настоящей реальности иллюзию. Он с восхищением осматривал маггловский парк аттракционов, испытывая в полной мере её и свои ощущения, видел, как она преображает реальность вокруг себя.       Он не мог не оценить того, что она оказалась совсем другой. Конечно, когда к нему обратился Поттер, готовый уже, казалось, достать Луну с неба, лишь бы помочь верной подруге, у него не было ни одной причины отказываться.       Практически ни одной, за исключением того, что это была Грейнджер. А лезть в мозг к Грейнджер — одновременно и интригующе (выдающийся ум столетия всё-таки), и отталкивающе. Ему еще не приходилось работать со своими знакомыми, за исключением матери, конечно.       Сердце вновь защемило.       «Не время думать о Нарциссе».       — Послушай, Поттер, — устало выдохнул Малфой, потирая переносицу, — я четыре дня пытаюсь пробить эту стену. Она где-то там внутри, я видел её, живую, поломанную, но ту же самую Грейнджер, что и в школе. Она всё еще там, в своей голове.       Мышцы на лице Поттера дернулись, словно он удерживал себя ни то от слез, ни то от гневной тирады в его сторону.       — Когда я смогу навестить её?       — Это ничего не даст, она тебя не слышит. Она вообще никого не слышит, я полагаю, её мозг выдает последний щит сейчас, когда она узнала правду. Пробить его может только сама Гермиона.       Он понял свою оплошность ещё раньше, чем Поттер поднял на него ошалело-растерянный взгляд.       Чёрт.       Не по имени. Нельзя называть её по имени. С другой стороны, она ведь его пациентка, разве нет? Других ведь он называет по имени.       «С другими ты не спал в прекрасном иллюзорном мире, не так ли?»       Малфой сцепил зубы. Дело дрянь. Нельзя позволить себе думать об этом сейчас, когда прямо перед ним сидит главный аврор Поттер, чья чуйка была признана феноменальной. Догадайся он, как сплоховал Малфой со своей субординацией, проклянет его до смерти на этом самом стуле.       И будет прав.       Поттер внимательно смотрел на него. Тот, кто нанял его. Тот, кого он никогда не называл по имени, к слову.       Ситуацию надо выправлять.       — Я могу пустить тебя к ней, если хочешь. Только я останусь в палате, мне нужно следить за её магическим фоном и показателями.       Поттер кивнул и встал. Малфой грустно усмехнулся. Только сейчас он понял, что недооценивал связь членов Золотого Трио. В школе ему казалось, что они просто два кретина и заучка с манией влипать в неприятности и поразительной способностью выходить сухими из воды…       Сейчас же он понимал, что их связь была куда крепче. Сирота Поттер, выросший без семьи, сублимировал свое одиночество Рональдом Уизли и Гермионой Грейнджер. И если с Уизли всё было довольно примитивно: звездный Поттер, которому нужен был каноничный друг-помощник, выделял младшего среди всех Уизли, то отношения Грейнджер и Поттера были более глубокими: она была желанным призом для преданного друга. Единственная дочь своих родителей, Грейнджер нуждалась в брате-проводнике, который бы смягчал её связь с каждым из миров, в которые она так плохо вписывалась. Конечно, таким буфером стал Поттер. И поэтому все трое просто и гармонично сосуществовали, позволяя миру бросать их в пекло или бросаясь самим.       Вот только в этот раз выйти чистенькими не вышло, ведь Грейнджер опалила себе все нутро.       Поттер направился к знакомой двери, не оглядываясь. Они все с закрытыми глазами знали те самые палаты. Так Лонгботтом заходил в отделение, уже не поднимая головы, зная, что слева стоит цветок в горшке, а справа выпячивается стойка регистратуры с Ганхильдой, зная, какая по счету дверь, за которой его родители смотрят в стену, едва шевеля губами. Так Поттер знал, как заедает ручка её двери, как сесть на скрипучий стул, чтобы звук не испугал её. Мучительное знание, отмеченное печатью войны и потерь.       Он прерывисто вздохнул, когда увидел замершую подругу с огромными лентами и графиками голограмм над её отощавшим телом. Его взгляд наполнился уже привычной болью.       Малфой сел в другом конце комнаты, наблюдая, как Герой Магического мира опускается на стул рядом с подругой. Её показатели даже не дрогнули. Не изменилась ни одна линия. Теперь вздохнул уже Драко.       Наверное, какой-то потаенной частью души он всё же надеялся хоть на какие-то изменения, когда она почувствует Поттера рядом. Ведь это был её лучший друг, практически брат. Это бы дало хоть какую-то… надежду.       Малфой откинулся на спинку стула.       Что-то колючее и острое заворочалось в нем, стоило ему вспомнить об их последнем разговоре. Он понимал, что время на исходе. Что ещё немного, и разум девушки поймет, что он — опасность, способная разрушить её мир. И тогда он его больше не впустит. И тогда не останется ни единого шанса. Ни для Грейнджер, ни для Поттера.       Малфою хотелось бы думать, что девочка Грейнджер отдала себя Поттеру и его победе, что прошла с ним через ад и вытолкнула его на свет, но прямо перед ней врата захлопнулись. Но, откровенно говоря, он видел, что Золотой Мальчик иссыхает вместе с ней. Наведываясь к ней в палату практически ежедневно, он рассказывает ей о событиях дня и держит за руку. И каждый раз перед уходом кладёт голову ей на руку и молчит. Золотой мальчик умирал вместе с ней.       Именно это стало одной из причин, почему Малфой согласился. Он был должен ему. За себя. И за Нарциссу. Несмотря на трагедию безумия героини войны, Гарри Поттер по-прежнему нес свое благородство в массы и выступил на суде, спасая двух членов его, Малфоя, семьи. В то время, как никто из них не мог спасти Её.       Взгляд скользнул по её неподвижному лицу. Воспоминания о том, как она кричала тогда на полу, преследовали его много лет. Гораздо больше ночей, чем он смог бы признать. «Быть честным с собой — путь силы» — вспомнились ему слова, которые часто повторяла ему мать.       Так что нет, им двигала не только благодарность Поттеру. Конечно же нет, блять. Он же не какой-то размазанный гриффиндорец. Но это поганое чувство вины сжирало его по ночам. И, если был хотя бы один шанс избавиться от него, Малфой сделал бы это.       А потом его затянуло.       Её мир удивлял его. Продуманный до мелочей, он открывал Грейнджер с другой стороны. Её квартира — определенно более роскошная и минималистичная, чем он предполагал, её одежда — гораздо более утонченная, чем та, которую носила Грейнджер в Хогвартсе. То, какой она хотела видеть свое жилище, себя, весь мир вокруг, делало её еще более необычной.       Вскоре Малфой заметил, что за характеристикой «необычная» пришло совсем уж нереальное в их ситуации «необыкновенная».       Признаться честно, еще в школе она разрушала привычные для него рамки. Во-первых, она была магглорожденной. Конечно, после войны это перестало иметь хоть какое-то значение, но до войны-то имело. Годами Люциус втравливал ему в голову мысль о том, что магглы не так далеки от животных, и, хотя мама всегда успешно нивелировала подобные крайности его высказываний, они всё же наложили отпечаток на восприятие маленького наследника Малфоев.       А четыре года работы целителем разума не могли не оставить свой: не было больше предрассудков по поводу чистоты крови, не было нетерпимости к людям, чье мнение отличается от твоего. Осталась только холодность, взращиваемая годами.       Когда же Драко впервые увидел Грейнджер, то замер скорее из опасений склонной к трусости натуры, чем от удивления. Он всерьез ожидал, что девчонка может кинуться к нему и расцарапать ему лицо или выкинуть что-то подобное. Однако довольно скоро Малфой с удовольствием расцарапал бы ей лицо сам. Настолько сильно она пошатнула выстраиваемые годами безумным отцом идеалы. Всё это заставляло Малфоя лишь сильнее нападать на нее. Как это глупо и по-человечески — нападать на что-то, что не вписывается в привычную картину мира.       Именно это и стало причиной Второй Магической войны.       Но она держала удар. Гриффиндорская принцесса не давала себя в обиду, а однажды даже съездила ему по носу. Тогда-то он и понял, что она и правда достойный противник. Малфой ухмыльнулся. Теперь это казалось чем-то детским, далеким, словно находящимся за гранью каких-то нелепостей. После всего, что они пережили, после Войны… Все их детские издевательства и подначивания казались просто огнем на конце волшебной палочки по сравнению с неконтролируемым Адским Пламенем.       Но Грейнджер… Своими отличиями она уже тогда удивляла его. Больше, чем удивляла.       Во-первых, она дружила с недоумками Поттером и Уизли, ни с одним из которых не флиртовала, что делало её такой непохожей на чистокровных дам, с детства приученных разделять порционно свой шарм на каждого неженатого или ненадолго женатого мужчину.       Во-вторых, её абсолютная и безрассудная тяга к спасению всех сирых и убогих. Мерлин, это его просто… убивало. Это было непонятно ему, чуждо. По крайней мере, в школе. Своей безумной тягой спасти всё живое — даже то, что, по мнению Драко, не заслуживало спасения, — она отталкивала и завораживала. Такие люди как она или Поттер напоминали Драко о том, что кто-то может счесть достойным спасения и его самого.       А потому этот пункт её характеристики был, пожалуй, самым противоречивым. Драко не понимал этого, но не мог не восхищаться какой-то еще человеческой частью своей души, той, что была выращена Нарциссой.       Как… балет. Ты не понимаешь, как происходит подобное на сцене, как из движений рождается искусство, но что-то заставляет тебя не отрываясь смотреть на сцену, поддаваясь вперед, затаив дыхание.       Конечно, ничто из этого не оправдывает слабины, которую он допустил в общении с ней. Это не было в планах его лечения. Это вообще никогда не было в его планах.       Мерлин упаси, он и Золотая девочка! И если в первый раз он мог убедить себя, что это была случайность, что после приступа она нуждалась в ощущении безопасности, то случившееся в их палате было ничем иным как разумным выбором их обоих.       Вначале Малфой пытался убедить себя, что все произошедшее — часть эксперимента по изучению подобного уровня легилименции. Никто, по сути, не изучал, насколько ярки и правдивы чувства легилимента при проникновении в открытый разум, но Драко обещал не лгать себе.       Он понял еще после первого поцелуя, что ощущения реальны в той степени, в которой он сам это допускает. Ведь удовольствие в голове, не так ли?       Перед глазами промелькнуло извивающееся под ним тело Гермионы, и воздух в комнате словно стал гуще.       Думать о сексе со своей пациенткой, которая сейчас безмолвно лежит на кровати, едва ли было чем-то нормальным. Ладно, на самом деле это было абсолютно ненормально.       Он снова взглянул на Поттера, который склонился над подругой и что-то рассказывал ей, словно в ожидании, что она вот-вот ответит.       Малфой ждал того же. Ему нужно было слишком многое между ними прояснить. Время у ее разума поджимало, с каждым разом проникнуть в него становилось сложнее, и Драко видел, как её мозг сопротивляется: ему приходилось проговаривать некоторые вещи вслух, чтобы её мир подстраивался.       Но масса неозвученных вопросов все равно повисла над ними и скребла Драко изнутри.       Он даже был готов к тому, чтобы эта проклятая ведьма очнулась и разрезала его на неровные квадратики, но ему было важно сказать ей, что всё, случившееся между ними, не было частью какого-то его извращенного плана. Она ведь наверняка так и подумала. Что же, он не мог её винить. Рассчитывать на её доверие после того, каким маленьким кретином он являлся, не стоило.       Верно и то, что он не думал, словно ему нужно её доверие. Приступая к её лечению, он и понятия не имел, как далеко в преодолении ПТСР — и общего расстройства, строго говоря, — они продвинутся.       Говорить с ней оказалось легко. Возможно, дело было в том, что это происходило всего лишь в её голове, а возможно, после того, как он однажды не помог ей, и теперь она лежала на этой белой простыне столько лет, скрываться и молчать было бы малодушием. Она явно не тот человек, которому легко общаться с людьми.       Драко это видел: её социальные навыки постепенно становились лучше, но всё равно не дотягивали до уровня той же мелкой Уизли («Поттер» — поправил себя Драко). Грейнджер открывалась только своим друзьям, со всеми остальными же она предпочитала держать дистанцию в гору книг.       Нельзя было ожидать от неё откровенности, не будучи откровенным в ответ. Драко не привык говорить о войне — за исключением Блейза и, возможно, Пэнс, он не поднимал эту тему ни с кем…       Кроме Гермионы Грейнджер, хренов абсурд.       — Малфой! Она…       Взволнованный крик Поттера вдруг разбудил его и заставил все внутренности скрутиться в холодную спираль.       Ноги занемели от ужаса, но Драко рванул к койке, понимая, что сейчас он увидит либо возрождение величайшей волшебницы из пепла, либо ещё одну израненную и измученную жертву, которую забрала Война.