Солнечный Зайчик

Чимин никогда не дочитывал книги до конца. Всегда выключал фильмы примерно за двадцать минут до финала. Песни слушал только до припева. Нажимал на кнопку «Выйти из игры без сохранения» сразу после того, как пройдёт первый квест. В нем всегда, почти с самого рождения была тягучая, до жути неправильная недосказанность. У Чимина мечты никогда не было, как полагается всем нормальным людям, а без мечты жить нельзя, странно это. Люди без целей не сгорают, подобно спичке, а бренно тлеют до самой смерти, словно и не было их вовсе. Ни человека, ни его скучно-серого существования, которое больше похоже на бесконечный будний день в середине недели, чем на жизнь. Одно пустое место. Бессмыслица. Пыль. Но лучше бы Чимин и правда сгорел, чем жил так: без желания просыпаться и подолгу смотреть на рассвет. Он болен. Уже очень долгое время, вообще-то. Но вот парадокс: ни одно заключение врача не подтверждает этот факт. Он и в больницу не ходил, знает ведь, здоров. Однако Чимин чувствует, что всё в нем болезненно кричало о душевной пустоте, но до него ведь не достучаться. Пусть он лучше оглохнет до звона в ушах. Умрёт в пучине собственного «плевать», чем заживёт как все. Что называется: сдохнет в одиночестве. Неправильно это. Ненормально. Не по-человечески. У людей ведь так не бывает. У них один план на жизнь: окончить школу (и лучше бы на «отлично»), поступить в престижный университет, горбатиться там до посинения, а затем работать до самой смерти, параллельно с этим построив семью из папы-мамы и ребёнка, который в точности повторит судьбу родителя. А у Чимина не по-людски жизнь течёт, не по правилам. Что называется: не-нор-маль-но. А все потому, что Чимин слишком много думает — с самого детства, вообще-то. Впрочем, и проблемы у нас только в детстве складываются, только вот со взрослением и не помышляют уходить, наоборот, сильнее цепляются, подобно противной колючке, которая причиняет много дискомфорта, а порой и боли. А что остаётся делать маленькому человеку, который днями и ночами сидел у себя в уголке тихо-тихо, только бы не обратить на себя внимание вдребезги пьяного взрослого, которого в нормальных семьях папой называют — нежно так, с любовью. А что чувствует этот же маленький человек, когда понимает, что мальчиков ему, вообще-то, любить категорически не положено. Не по-людски это. Неправильно. А ему, восьмилетнему мальчишке с синяком на левой щеке, разбитыми коленями и в глуповатом комбинезоне с уточкой на кармашке, непонятно, отчего у него сердце из груди выпрыгнуть хочет и ладони потеют, когда он на него смотрит. Вот и старается огонь внутри себя унять, боль прекратить. Всеми силами себя подавляет, старается не улыбаться даже — мало ли, соседские ребята заметят, засмеют же. И огонь унял, и боль прекратил. Только вот, когда понял, что ничего в нем больше не осталось — было слишком поздно. Есть в психологии термин такой: «апатия» называется. Или «замерзание души», если выражаться красиво, как полагается. У Чимина она почти хроническая. Естественная. В нем не осталось желания жить. Он не может вырвать себя из пучины отчаяния. Совершенно здоровый, с возможностью пойти работать и обеспечивать себя самостоятельно, а не за счёт богатенького кавалера его матери, и жить уже, наконец, как все нормальные люди. Бороться за шанс существовать. Но он, блять, не хочет. Чимин думает, что жизнь чертовски несправедлива, а все из-за его нового соседа по лестничной площадке, который его мир изрядно так пошатнул. Вывернул наизнанку. Уничтожил привычный ритм. У Юнги волосы цвета мяты, по-лисьи хитрые глаза, улыбка деснами, аномально худые запястья и румянец на щеках, а ещё пахнет он странно. Не то противными медикаментами, не то мятными конфетами. Чимин так и не понял толком. — Привет, — заявил этот задорный мальчишка, улыбаясь в привычной манере, как улыбается всегда, всем. Стоит перед дверью в квартиру Чимина, на его хмурое выражение лица внимания не обращает. — Меня зовут Мин Юнги, я твой новый сосед, а ещё мне семнадцать лет и я болен лейкемией. Мне осталось чуть меньше шести месяцев, так что давай встречаться. Понимаю, звучит странно очень, но за все семнадцать лет я так и ни разу ни с кем не целовался и любить так и не научился. Чимин, как бы помягче выразиться, охуел. Стоит себе, пошевелиться не может, не дышит почти и в глаза его смотрит. Вот, кто болен по-настоящему. Вот, кому страшно засыпать, кому радостно каждый рассвет встречать. Проснулся — считай, ещё одна возможность жить. В нем жажда жизни такая, что Чимин насыщается ею по горло. В ней захлебнуться можно, задохнуться от боли, а Юнги все мало: у него каждый день словно последний. Юнги жизнь бережёт. Ценит её неимоверно, только вот бесполезно всё это. Почти конечная. И страшно до жути, а кому умирать не страшно? Страшно, — думает Юнги, — но ещё страшнее только жить без страсти. А у счастливых улыбка почти всегда измученная и горькая, непонятно только, почему они себя обманывают.

***

Чимин молчит. Хмуро смотрит на его лицо и, не уловив в нем ни намёка на шутку, продолжает тупо пялиться на Юнги, который, очевидно, не чувствует никакой неловкости. А он стоит себе, от скуки слегка покачивается из стороны в сторону и улыбается. Такой улыбки Чимин прежде ни у кого не видел. Она у него особенная, завораживающая. Мне семнадцать лет и я болен лейкемией. — Какого черта происходит? — не выдерживает, оглядывая парня с ног до головы. Тот выглядит уж слишком свежо для человека, который проживает последний год. — Понимаю, звучит и впрямь странно, — Юнги растягивает гласные в особой манере, говорит неторопливо и с расстановкой. Чимин невольно успокаивается. — Но я действительно хотел бы прожить каждое мгновение в моей жизни как надо. Юнги размахивает руками, с вызовом глядя на Чимина, который в непонимании изгибает бровь. Казалось, он вот-вот закроет дверь прямо перед его аккуратненьким носом и забудет про сегодняшнее потрясение, но что-то заставляет его дослушать речь парня. Не жалость. Чимин это понял сразу. Парниша не выглядит так, словно его нужно жалеть: розовые щеки, сияющие глаза-полумесяцы и почти беззаботная улыбка. Только вот взгляд выдаёт его с головой. В нем читается понятная только людям, которые уже были на грани, усталость. — Только не говори, что ты натурал, — хитро сощуривается, пытаясь понять его мысли, Чимин вмиг смущается, не привыкший к такому острому вниманию. — Я живу здесь уже около двух с половиной недель и за все это время к тебе не пришла ни одна девушка, а сам ты выходил только для того, чтобы покормить бездомных котов. А ещё ты слишком красивый. — Даже если и не натурал, — Чимин пропускает мимо ушей комплимент, слегка краснея. Соглашается сразу: чего же врать, если с самого детства его только к парням и тянуло? — Зачем мне, незнакомцу, участвовать в этом? Вдруг я маньяк какой-нибудь или псих? — хитро улыбается, драматично облизывая губы. — Почему бы тебе не попросить друга? — Во-первых, ты кормишь бездомных котят и переводишь старушек через дорогу. Во-вторых, ни один друг не соглашается на эту авантюру, потому что они, видите ли, в отношениях или вообще гетеро. — Возмущённо заканчивает, случайно задев Чимина за грудь, чересчур сильно размахнув руками. — Я тебя понял. — Он задумывается, невольно окинув взглядом Юнги в очередной раз. Парень явно был из тех, на кого хотелось смотреть. — Ты можешь сделать вид, что меня никогда не существовало в твоей жизни, когда я… уйду. Сделай вид, что это был сон, ладно? — упрашивает. — И не скучай сильно. Пак Чимин, вероятно, делает самую большую ошибку в его жизни. Потому что как только смотрит в его глаза, замечает то, что ни у кого в чертах лица никогда не видел. Отчаяние? Страх? Жажда жизни. Такая, что ребра ломает и кислорода может лишить одним лишь касанием. А Чимину терять нечего.