Солнечный Зайчик

Пускать солнечных зайчиков — ловить зеркальцем свет и играть им на той или иной поверхности. Зеркало является символом Луны, которое лишь отражает Солнце.

— Ты любишь апельсиновую газировку? — Юнги окидывает презрительным взглядом две жестяные банки с напитком и брезгливо морщится. — Извращенец. — Коротко изрекает, демонстративно отвернувшись. — Я не виноват, что у тебя от цитрусов сыпь на заднице. — Улыбается так, как не хочется улыбаться никому, кроме него. Получает подушкой прямо по лицу, но смеяться не перестаёт: наоборот, сильнее загорается, когда видит, что Юнги дует губы в фальшивой обиде и скрещивает руки на груди, всем своим видом давая понять, что у него, вообще-то, есть чувства. За месяц совместного проживания Чимин узнал о нем немалое. Юнги зубы чистит после завтрака, обожает аниме с хорошим концом, которые заставляет Пака пересматривать по несколько раз, чтоб уж наверняка прочувствовать атмосферу. А ещё он терпеть не может апельсиновую газировку и боится принимать ванну в одиночестве (каждый их вечер больше похож на соревнование «Кто убедительнее всего изобразит уточку», выигрывает, кстати, Юнги). Момент, когда Юнги стал полноправным сожителем Чимина, не был ощутим. Мин каждый раз таскал в эту квартиру свои вещи, потому что, по его мнению, в доме Чимина гораздо больше солнца и вид красивый. — Ты принял лекарства, Юнги? — интересуется Чимин, пытливо глядя на него. Тот сразу же неловко прячет взгляд, уткнувшись в пол, пристыдившись. Пак сразу понимает, в чем дело: Юнги всегда забывает о том, что таблетки нужно принимать строго по расписанию, чтобы не ухудшать его состояние. — Ты же понимаешь, что не имеешь права так наплевательски относиться к своему здоровью? Это очень безответственно с твоей стороны. Голоса не повышает, но говорит с укором, злясь, что парень у него уж очень ветреный. А Юнги что? Он, уловив в его голосе нотки упрека, причём вполне заслуженного, резко сокращает расстояние между ними, берет за талию и накрывает его губы своими, требовательно начиная того целовать. Чимин такого со стороны него явно не ожидает и вмиг теряется: не помнит ни за что его ругал, ни что происходило до этого. Стонет в поцелуй, не удержавшись, когда Юнги играюче проходится языком по нёбу. Чимин поглаживает его щеки большим пальцем и нехотя отстраняется, когда понимает, что кислорода не хватает, а оттого и голова кружится. Смотрит на него загнанным зверьком, а Юнги лишь облизывается, в последний раз проходится пальцем по его опухшим, красноватым губам и вслушивается в рваное дыхание. — Ты не можешь затыкать меня подобным образом каждый раз, когда я напоминаю тебе о том, что ты должен был сделать, — Чимин говорит слегка заторможенно, не может сконцентрироваться, потому что взгляд невольно падает на бугорок в его штанах. — Разве? — интересуется, невзначай дотронувшись до его шеи.

***

Чимин морщится от солнечных лучей, которые нещадно светят ему прямо в лицо сквозь окно. Юнги не любит, когда его зашторивают, вот и приходится терпеть. Комнату заполняет давно знакомый запах весны. Чимин никогда внимания на такие мелочи не обращал, а вот с Мином почему-то хотелось замечать и рассветы, и вкусный завтрак и утренний вид любимого, когда он сонный, не понимает, где он находится. Думать о том, что это последняя весна для Юнги, отчаянно не хотелость. Пак удобно лежит на его коленях прямо на диване в гостиной, идеально чистой после сегодняшней уборки под ретро-песни. Юнги, оказывается, не умеет убираться по-другому, все ему скучно или тоскливо. А вот с музыкой и вычистить квартиру за пару часов не кажется чем-то невозможным. Чимин прикрывает глаза и ощущает, как его пальцы, нежные, но властные, перебирают его волосы. Трепетно гладят его по голове, слегка массируя, он едва ли не стонет от дрожи по всему телу. — Чимин, а ты любишь пускать солнечных зайчиков? Говорит почти шёпотом, чтобы не нарушить спокойствие и тишину, которые вовсе не казались неловкими. Наоборот, в этом было что-то такое, в чем непременно хотелось утонуть с большим удовольствием. Лишь бы вместе. — Зайчиков? — хмурится, впрочем, как делает всегда, когда чего-то не понимает и раскрывает глаза в немом вопросе, встретившись взглядом с Юнги, который все это время смотрел только на него. — Я никогда прежде не делал такого. — Признается почти стыдливо. Юнги в ужасе охает, прикрыв рот ладонями. Он с жалостью смотрит на Чимина, который не может уловить момент, где нужно было прикинуться грустным, чтобы Юнги не назвал его бесцветным. Это было самым нелюбимым словом. — Ты столько всего упустил в своей жизни, Пак Чимин! — укоризненно произносит, резко встав с дивана. И продолжает, стараясь звучать серьёзнее: — Ты старше меня на целых три года и проживёшь долгую и счастливую жизнь, купишь наш домик мечты у моря, ты помнишь? Чимин кивает, едва заметно улыбнувшись. Нарушать договор он не смеет: обещал ведь, что исполнит все, что Юнги не сможет. И дом когда-нибудь купит, и собаку заведёт, которую обязательно должен назвать Банни — никак иначе. — Пускать солнечных зайчиков очень весело, — снова на его лице расцветает привычная улыбка деснами и глаза, всегда внимательные и сияющие, сужаются в две маленькие щелочки. Юнги хмурится долю секунды, достаёт из кармана телефон, обклеянный стразами, сосредоточенно направляет луч солнца на поверхность в комнате, а лучше бы сразу прямо на чиминово лицо, чтобы оно озарилось яркими лучами и глаза заблестели. — Ты и сам точно солнечный зайчик, — сдаётся Чимин и улыбается, дуя губы. Обнимает его со спины, подойдя ближе, внимательно наблюдает, как по квартире бегает озорной Солнечный Зайчик. — Тогда вот что: когда заскучаешь по мне слишком сильно, просто позови Зайчика. Я приду к тебе в солнечный день, чтобы скрасить его собой. Юнги об этом говорить, откровенно говоря, больно. Он старается звучать как можно более беззаботно, чтобы Чимин не переживал, но страх берет свое и он запинается на последней фразе, резко остановившись. Чимин и думать о том, что будет дальше, не хочет. Потому знает: без Юнги жизни нет. Потому что только он его научил радоваться: улыбаться рассвету, нежно целуя сонного любимого в самые губы, замечать очарование в вечернем кофе или в ночных прогулках. Для Чимина счастье только в его имени заключается. Юнги для него стал центром Вселенной, домом, тем, к кому хотелось возвращаться. Чимин аккуратно берет того за руку, слегка неуверенно начиная: — «Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать», — цитирует «Маленького принца» — любимую сказку Юнги, которую они читали вслух друг другу, сидя в постели ночами. — «И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то». — продолжает за него, спрятав взгляд в изгибе его плеча, вдыхая привычный запах земляничного мыла.

***

Юнги сидит на коленях Чимина, повернувшись всем телом к возлюбленному. Он подбирается к нему ещё ближе, привычно оседлав его бедра. Чимин отпивает приличное количество вина из глуповатой кружки и задумчиво наблюдает за тем, как Юнги расслабленно покачивается под такт мелодии, которая заполняет его с головой. Он улыбается деснами, глядя прямо на Чимина и продолжает отдаваться музыке. Юнги, похоже, счастлив. От вина и духоты комнаты голову кружит, даже несмотря на небольшой градус алкоголя, открытое окно и плюс пятнадцать на улице. Вечерний ветер приятно обдувает помещение, оставляя на их коже россыпь мурашек, Чимин слегка морщится, когда чувствует, как его тело холодеет под тонкой белоснежной рубашкой, которая тому была в разы больше. — Ты думал, что будешь делать после? Юнги отвлеченно перебирает в пальцах воротник его рубашки, сконцентрировавшись на мягкости ткани. Чиминовы вещи всегда пахнут земляникой и лавандой. Ничего более родного Юнги никогда не чувствовал. Мин всегда ощущает себя виноватым, когда речь заходит об этом. Если бы он не стоял у него тогда под дверью, не предложил встречаться «потому что неправильно это, все люди когда-нибудь любили», если бы не было спешных поцелуев и прогулок под ручку, больно было бы меньше. Обычно эта тема не поднимется почти никогда, за исключением тех редких случаев, когда молчать становится физически больно. Они оба знают: без друг друга жить не смогут. Чимин привык просыпаться ранними утрами и видеть у себя под боком сопящего в подушку и о чем-то бормочущего себе под нос Юнги, который просыпается почти всегда недовольным и опухшим. Чимин привык пускать солнечных зайчиков в весенние дни, а после пить сладковатый кофе с молоком из одной кружки. Он не представляет, что когда-то существовал по-другому. А все потому, что Юнги его жить научил. Из пучины отчаяния собственными руками вытащил, ничего взамен, кроме любви, отчаянной и нежной, не требуя. — Думал, Солнечный, — сухо говорит он, крепче сжав руки на его талии, — и понял: без тебя уже никогда не заживу. — Но ты должен постараться быть счастливым, — в глаза его взглянуть смелости не хватает, так и продолжает теребить воротник рубашки, словно занятия интереснее у него никогда не было. — В тысячи других Вселенных мы будем вместе целую вечность! Будем вместе готовить ужин по вечерам, принимать ванну, гулять и собирать цветы в поле. Купим этот домик у моря и даже заведём собачку. Чимин молчит. Не хочет, чтобы Юнги расстраивался из-за этого. — Но я всегда буду частичкой твоей души, никуда не уйду. Даже не думай об этом! — Шутливо пихает его в бок и окидывает голову от смеха. — Приду к тебе Солнечным Зайчиком, когда ты заскучаешь. Вмиг застывает неожиданно. Они прислушиваются к тишине, в одночасье возникшей между ними. Никто не смеет заговорить. Но Юнги внезапно накрывает его губы своими и начинает любимого целовать — сначала нежно так, с любовью, а затем требовательнее запускает свой язык в его рот и слегка оттягивает за волосы, открывая доступ к чувствительной шее. Чимин стонет от его действий, всегда медленно переходящих из аккуратных, трепетных прикосновений во властные и требовательные. Юнги кусает его губы и гладит его, медленно, пуговица за пуговицей, растегивая его рубашку. Чимин ерзает на месте, сдавленно дыша. Каждое место, где Юнги его прикоснулся, горит огнём. Оставшись без рубашки, Пак сам снимает с любимого белоснежную футболку с дурацкой надписью, торопливо бросая её на пол. Они снимают с себя остатки одежды, ни на секунду при этом не переставая целовать друг друга. Чимин проходится губами по его шее. Спускается ниже — к животу. Была бы его воля, отметил бы каждый сантиметр его тела, но у них было слишком мало времени для любви. Юнги пришёл в его жизнь уж слишком неожиданно и уйти собирается так же. Однако, когда знаешь, что конец неизбежен, пережить потерю ещё тяжелее. Ожидание боли страшнее самой боли. Чимин так не хочет. Он хочет, чтобы навсегда. Ему бы подольше слушать его речи пьяные, смотреть на него счастливого, вытирать слезы с его щёк, а затем получать первую улыбку после истерики, слегка неуверенную, с покрасневшим лицом и блестящими глазами. Юнги неожиданно охает, когда губы Чимина оказываются на его члене. Кусает губы, чувствуя горячий и тугой рот любимого. Постанывает, когда Чимин начинает двигаться в такт его тяжёлым вдохам. — Считай до десяти, — говорит, с хлюпом вытащив член изо рта. — Не переставай считать ни при каких обстоятельствах. Я разрешаю тебе кончить только в том случае, если ты выполнишь мою просьбу. Юнги не отвечает, едва заметно ерзает на неудобном диване, чувствуя, как спина стремительно затекает, отдавая назойливой болью в шее и дальше — в висках. — Один, — нервно кусает губы, сдерживая порывы животного скулежа, но морщится. Чимин не отводит взгляд, берет в рот головку, едва заметно ухмыляется, когда замечает, что Юнги дышит ещё тяжелее. — Два, — места себе на находит, стонет, не удержавшись. Но в голове одна мысль: не кончи раньше времени. Сознание прикасалось к этой мысли и сжималось в мучительной истоме, от которой все тело пронзало электрическим током. — Три, — Чимин берет член почти во всю длину и двигается ритмично, но медленно, почти не переводит дыхание. Три. Четыре. Пять. У Юнги голос дрожит. Звучит чуждо. — Шесть, — мечется по дивану, двигает бёдрами навстречу, Чимин чуть ли не давится членом, но продолжает действовать нежно, с предельной аккуратность. А Юнги в шаге от того, чтобы не начать умолять его быть быстрее, грубее, глубже. Но знает, что переставать считать нельзя. Чимин такое не любит. — Семь, — дышит рвано. Юнги стонет громче, когда Чимин неожиданно, в очередной, блять, раз игриво проходится по головке языком. — Восемь, — почти конечная. — Девять, — Юнги не сдерживается, когда Чимин делает очередной рывок, изливается прямо в его горячий и блядски распухший рот. Сперма стекает с его губ, по шее. — Десять, — измученно протяжно стонет и подрагивает от покалывающих ощущений по всему телу. Смотрит на то, как Чимин удовлетворённо улыбается, довольный проделанной работой и взъерошенным видом любимого. Щеки у него всегда красные, а на глазах выступают едва заметные слезы, когда ему разрешают кончить. — Я буду твоим всю оставшуюся вечность, — говорят в унисон, дышат почти синхронно, устало глядя друг на друга. В памяти невольно всплывают образы их счастливой бесконечности.