Достойная смерть

Не появилось следов и на следующий день, и блеклая надежда, что еще трепыхалась в снедаемом тревогой сердце, наконец растворилась, оставив после себя разве что смятение, непонимание и глухую к чужим волнениям тишину. Пожалуй, с тишиной было сложнее всего и, конечно, страшнее. В подступающем рассветном зареве, когда молочная дымка утреннего тумана, окропив серебряной росой луга, клубилась в заводях и низинах, пожираемая наливающимися жизнью лучами восходящего солнца, Финист явственно чувствовав лишь, как нечто холодное и необъяснимо-пугающее взбиралась по его жилам вверх, к самому сердцу, как сжимало его морозными объятиями, застилая разум и взор мутной пеленой подступающего отчаяния. Бессонная ночь, полная лишенных формы мыслей, что, подобно теням, расплывались причудливыми витиеватыми фигурами-кляксами, расцветала на лице болезненной бледностью, вытачивала остротой фактурные скулы, делая Финиста лишь бедной тенью себя самого. Все еще по-ночному холодная трава стелилась под ноги жестким, влажным от росы ковром, разгоняя накопившуюся усталость. Неприятные ощущения в боку будут давать о себе знать еще пару дней, но Финист переживал и не такую боль, он, в конце концов, уже не мальчишка, да и болезное покалывание уже чувствовалось привычным и не тревожило, однако смириться с тем, что она не исчезнет и от него совсем не зависит, было крайне непросто. Вера в собственную исключительность стремительно ускользала сквозь пальцы, подобно тому, как прозрачными лентами скользит меж упругих стеблей камыша умирающий туман. Рассветные птахи трепетали, звонкими голосами заливаясь, на раскидистых ветвях деревьев, наполняя утреннюю пустоту тонкими шлейфами одним только им ведомых мелодий, но Финист не слышал. Его тишина была плотной и цельной, как скованная безжизненным льдом поверхность лесного озера, как когда-то — кажется уже, что целую вечность назад — он сам был скован камнем и темными чарами. Вот только в этот раз помочь ему было некому — ну не зазнавшемуся парнишке же, в самом деле! Он задыхался в своей тишине, душной, непроглядной, свинцом оседающей на коже так плотно, что даже для простого движения пришлось бы приложить немало усилий. Вместе с тем нестерпимо хотелось сорваться с места и бежать без оглядки, не имеет значения куда, но в пустой, загодя обреченной на провал попытке вырваться из плена собственной головы. Такое уже случалось однажды в далеком детстве, когда осознание собственной исключительности больно легло на хрупкие мальчишеские плечи, горючим пламенем влилось в кровь и наполнило сердце беспричинной тревожностью. Сейчас давно позабытые, надежно запертые воспоминания вырвались из мрака забвения, оживая в голове так ярко и смертоносно, что Финисту нечего было им противопоставить. Он умел сражаться с чудищами и колдунами, но был абсолютно беззащитен перед порождениями собственного разума. Как победить самого себя он не знал. Возвращаться к тому мальчишке, что когда-то хвалился перед друзьями, что когда-то умел дружить и дорожить этими связями с другими, пугало. У Финиста не было суженной, о которой надлежало заботиться и беречься, но это оказалось ложью — коварной и жестокой в своей неизбежности. На этой лжи он выстроил фундамент своей жизни, и когда она начала идти трещинами, ложь выпала из-под нее связующим камнем, развалив всю конструкцию. Судьба, строгая, грозная и неумолимая, точно смеялась над ним в тот момент: вот, мол, посмотри на себя, неужто ты, мальчишка, и в самом деле верил, что будешь особенным?.. Непрошенная горечь подступала комом в основание языка, и Финист с силой сцепил зубы и тяжело надсадно засопел, пытаясь унять разбушевавшиеся чувства — такого с ним тоже давно не случалось. Осознавать, что все его старания и усилия прошли в пустую, все его годы жизни оказались прозаичным самообманом, было просто по-человечески обидно, но винить в этом он мог только себя. Он не стал исключительным, отгородившись от всех, он не стал героем, добившись совершенства в своем ремесле, он даже не был одинок!.. Он был, в сущности, точно таким же, обычным человеком с обычным комплексом обязанностей и долга, однако собственной волей оказавшийся в менее выгодных позициях. Удивительный для его опыта стратегический просчет. Будь он девицей, наверное, расплакался бы. Протяжная боль в боку ненадолго вырвала Финиста из пучины безрадостных размышлений. Солнце к тому моменту уже почти опалило верхушки деревьев. Мужчина глубоко вздохнул и, делая над собой усилие, медленно ступая босыми ногами по траве, направился обратно к городу: нехорошо, если его сейчас увидят в таком виде. Перед утренней тренировкой он успел привести себя в порядок, холодная вода немного скрыла следы бессонных метаний и прояснила мысли. Нужно было проверить догадку, хотя в глубине души Финист знал, что этого не требовалось, что выводы с самого начала были верны. Нехорошо причинять боль другому человеку, который, в сущности, был повинен лишь в том, что не уложился в твой повседневный мир, однако эмоционально Финист не мог противиться этому желанию. Тем сильнее стало это чувство, когда искомый объект неприятия закономерно опоздал к утренней тренировке. Это и раньше знатно выводило из себя Финиста: появился из ниоткуда, забрал чужое место, но и пальцем пошевелить не хочет, чтобы стать достойным его; теперь ко всему примешивалась удивительно острая злоба, неприкрытая и ненужная. Поэтому, когда Иван таки соизволил появиться, до абсурдного оскорбительно сияя энергией и бодростью, Финист смерил его убийственно-холодным взглядом и без лишних слов бросил ему тренировочный меч. С такими деревяшками любят играть мальчишки, подражая своим старшим товарищам. Среди собравшихся прошелся смешок, кто-то сочувственно потрепал Ивана по плечу и что-то задорно шепнул, от чего тот слегка зарделся и растерянно уставился на Финиста. — Слушай, если это из-за опоздания, то… — Достаточно, — холодно оборвал его заплетающиеся оправдания Финист. — Если считаешь, что сможешь защитить себя и без тренировок, докажи это. Прозвучало, должно быть, достаточно колко и строго, чтобы Иван поежился и неосознанно чуть втянул голову в плечи, виновато потупившись. Он неуверенно вцепился в рукоять деревянного меча и попытался было еще раз что-то сказать, выглядя при этом настолько несчастно, как не выглядел бы ни один побитый щенок, что Финист на мгновение даже ему посочувствовал. Впрочем, эта мимолетная слабость была тут же отогнана прочь: нельзя покупаться на это обманчивое очарование слабости. Не слыша более оправданий, Финист уверенно двинулся на своего оппонента, занося свой меч для удара. Иван вяло отбил несколько не слишком быстрых атак, но когда сам попытался было контратаковать, Финист ловко ушел из-под чужого оружия, стремительно крутанувшись на пятках сапог, ударил того локтем по запястью, выбивая из рук меч, и завершил маневр точным уколом в больной бок. Иван от неожиданности вскрикнул и упал на колени, рефлекторно прижимая ладонью повреждение. Финист не повторил его действие лишь потому, что заранее знал, куда и с какой силой ударит. И тем не менее вспышка боли ненадолго оглушила и его, однако он лишь плотно стиснул губы и шумно выдохнул через нос. Деревянный меч опасно подрагивал в его ладонях, но никто бы не смог заметить. Никто не смотрел на него. Конечно, теперь никто не смотрел на него. Весь поединок занял не более полутора минут, но этих коротких мгновений хватило, чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего. Финистова Судьба болезненно корчилась в пыли подле него и смотрела с таким отчаянным непониманием, что сердце вопреки всему сжималось и совесть стыдливо колола сильнее чужого пульсирующего ранения. Впервые в жизни Финист делил с кем-то боль, наконец понимая, каково быть связанным с другим человеком. Впервые в жизни Финист действительно не знал, как ему поступить дальше, так что, наверное, даже к лучшему, что его нечитаемый взгляд расшифровали как вежливое отвращение. Иван стыдливо опустил глаза и поспешил подняться. — Постарайся по крайней мере не подвергать опасности чужие жизни, — как можно более четко и безэмоционально отчеканил Финист, отворачиваясь. На Ивана он больше буквально не мог смотреть. Последние опоры его мироздания с глухим треском рассыпались в пыль, погребенные под расколовшимися плитами всего, во что Финист верил. Да и есть ли во что верить сейчас?.. — Пока не оправишься, можешь быть свободен. — Да понял я, — уязвленно бросил Иван, кажется, с кем-то попрощался и направился прочь, шоркая по земле ногами, как нашкодивший мальчишка. Финист и сам был бы не против исчезнуть на несколько часов, чтобы привести хотя бы в относительный порядок утихнувшие было страсти, но идти ему было некуда и, тем более, не к кому. У Ивана же были друзья, была даже невеста, а еще — невинное в своей наивности непонимание того, как устроен их мир. Строго говоря, Финист и сам теперь это плохо понимал. В патруле, на этот раз до неприличия мирном, один из товарищей по отряду между делом заметил, что Финист слишком уж жесток к новичку: сам, мол, видел, как тот в овраг сиганул да помялся малость; да и человек он, в целом не местный, ты уж помягче с ним. Сам Финист на такие заявления недовольно фыркнул, заметив, что падение в овраг лишь спасло чужака от волчьих клыков, да посмотрел так строго, что больше с ним об этом никто заговорить не пытался, однако все равно ощущал, как за его спиной чуть опасливо перешептываются. Обсуждают. Теперь это уже не те обсуждения героя, что тешили его самолюбие в прошлом — теперь, кажется, действительно уже в прошлом, — но неприятные, стыдливые. Такими обсуждают чужаков, от каких ожидаешь угрозы, и это символическое, во многом неосознанное разделение ранило куда сильнее оскорблений и зависти. Зависть и обиды, в конце концов, забываются и перестают волновать, но пугающая неизвестность человека, прожившего с тобой бок о бок целую жизнь, но так и оставшегося незнакомцем, преследовала позорным клеймом всегда. Даже безмолвные лесные деревья, казалось, смотрели на него с нескрываемым осуждением, смотрели-смотрели-смотрели… Вот он, человек, попытавшийся обмануть судьбу и в конечном итоге потерявший все, вот он, глупец, веривший в то, что он особенный. Вот он. Вот он. Вот он. К концу дня Финист оказался настолько вымотан, что даже практически не помнил, как добрался домой. У порога его, однако, ожидал еще один сюрприз, впрочем, тоже не самый приятный. Василиса нервно переступала с ноги на ногу и то и дело озиралась по сторонам, но, заметив Финиста, приосанилась и ступила ему навстречу. Вот уж кого он точно едва ли хотел сегодня видеть, но, кажется, судьба решила наконец-то отыграться на нем за все пропущенные годы. Конечно же, Иван не был ее суженным, и она это понимала как никто другой, но едва ли знала, кто на самом деле уготован ему. Тем не менее, резкий неподдельный страх на мгновение бойкой стрелой вонзился Финисту в сердце, заставив того вздрогнуть и остановиться. — Я бы хотела поговорить, — начала без приветствия Василиса, и за это Финист был ей ужасно благодарен; сейчас он бы не вынес долгих пространных вступлений, — о Иване. Этого стоило ожидать. Финист лишь деланно нахмурился и поравнялся с девушкой, отмечая ее легкое беспокойство. На мгновение ему почудилось, будто она и сама не очень комфортно ощущает себя рядом с ним, и отчего-то от этого осознания сделалось по-особенному горько. Любая была бы готова посвятить ему свою жизнь, но теперь… теперь даже он сам не был уверен, что посвящение жизни — это достойный поступок. Теперь всё оказалось гораздо сложнее. — Он пытается, — между тем продолжала Василиса, — правда пытается. Может, со стороны он и выглядит странно и непохоже, но он хороший человек. — Девушка положила Финисту руку на плечо и чуть сжала тонкими пальцами. — Пожалуйста, попробуй быть к нему чуть более снисходителен. Тогда ты тоже поймешь, что он за человек. На этих словах ее щеки подернуло краской, и Василиса неожиданно любовно заулыбалась, отчего сердце Финиста болезненно затрепетало. В действительности, он знал, что Иван за человек, и с глубинным отвращением к самому себе понимал, что и в самом деле несправедлив к нему. Тот ведь не виноват, что нашел собственный путь к сердцам местных, что упорно выстраивал их доверие и повседневными делами зарабатывал их любовь, что по воле случая оказался суженным не этой прекрасной девушки, но его, Финиста. И всё же, всё же… — Он ведь не твой суженный. И всё же Финист был не намерен сдаваться так просто. Не ради столь позорной и быстрой капитуляции он изнемогал в постоянных тренировках и опасных походах, не ради этого он бросил вызов судьбе, пускай и проиграл подчистую. И уж точно не ради этого он откажется от своей мечты о достойной героя смерти. Василиса на этих словах дернулась, как от пощечины, взгляд ее вмиг похолодел и насторожился. — Почем тебе знать? — И всё же это так. Ты знаешь, эти проблемы меня никогда не волновали, так что я не осуждаю тебя, но, — тут Финист наклонился к ней ближе и почти перешел на шепот, — он хотя бы знает о суженных? Вы с ним говорили об этом? Девушка неуютно повела плечами. — В общих чертах. Но какое это имеет отношение? Повинуясь внезапному мальчишескому порыву, Финист потрепал ее по голове почти сочувственно. Она, конечно, не знала. Да и он бы никогда не подумал, что окажется вынужден делить с кем-то одного человека. — Тогда лучше не рассказывай. Пусть это останется нашим секретом. Лишенная смысла игривость в голосе немало озадачила Василису, и, пользуясь ее минутным замешательством, Финист проскользнул мимо нее к двери. Может быть, ему это в действительности и не нужно, но огонек безрассудного азарта, такого детского и оттого особенно пылкого и авантюрного, уже разгорался внутри. Может быть, Финист и проиграл этот бой, но он не готов сдаваться.