Достойная смерть

Болезные ощущения в боку перестали сколь-нибудь досаждать уже через пару дней, должно быть, нежданный-негаданный суженный использовал какие-то свои чужестранные причуды. Весьма кстати, надо сказать: к вечеру у заставы показались бродяжки-гусляры. Они принесли с собой задушевные песни о подвигах северных воинов и тревожные вести о том, что в поселении в полутора днях конного путешествия к северо-востоку от города видели неспокойных умертвий. Финист, завершая вечерний патруль и волей случая оказавшийся рядом, воспринял известия как знак свыше. Мальчишки разнесут их по городу быстрее стылой метели. Покойники были редкими гостями, да и у самого Финиста невольно холодок пробегал по спине при одной только мысли об искаженной плоти, рвано свисающей с обнаженной кости, но это был его шанс на возвращение в сонм славных героев. Шанс, от которого он бы никогда не смог отказаться. Ведьмы, в конце концов, уже никого не пугали — все же не всякая травница способна и сотворить дурно пахнущую тинктуру от жара, и обратить сотню героев в камень, — но вот бродящие по округе покойники пробуждали потаенные страхи перед неизвестным. Да и разве кто отважится выступить против эдакой нечисти?.. Финист, конечно, был уверен в своих людях, но память о том, как несколько лун назад полудница схоронила в гороховом поле одного из его дружинников, до сих пор тревожила сердце. Мужчина видел, как взвыла в животном отчаянии его суженная; отголоски этого крика преследовали его в особенно напряженные моменты в голосах лесных птиц, в скрежете мелких камней под сапогами, в стрекоте луговых насекомых. В конечном счете, только Финисту не было что терять, пускай теперь это была только красивая и удобная ложь. Впрочем, покуда ему удастся сохранить это в секрете, отношение к нему не изменится. На самой границе зрения Финист заметил, как дернулся было Иван — тоже невольный свидетель рассказа гусляров, — и поспешил выпалить раньше: — Я займусь этим. Мальчишки из вечернего караула заметно расслабились, и Финист воспринял это добрым знамением. К заставе стекались люди, привлеченные недобрыми вестями, как луговая мошкара на вечерний костер — никто не желал лично заиметь знакомства с неупокоенным, но истории народ любил какой-то уж истинно нездоровой любовью, и Финист намеревался вписать в них свое имя. — Они прям настоящие? Мертвяки? — уловил он в толпе знакомый голос чужака и одернул себя от мимолетного желания обернуться. Тот, в прочем, не казался напуганным, скорее озадаченным. Василиса подле него, цепко ухватив за плечо, потянула Ивана на себя и зашептала тому на ухо, и как же он все-таки нелепо выглядел в этой толпе. Каждый мальчишка знает, что если плачет младенец, то это ночница бродит подле колыбели, и что остывшие в первых ночных заморозках пьяницы иногда имеют свойство возвращаться обратно. Да только Иван уже не мальчишка, и все их родовые переживания о темном и неживом для него все равно что игра, и точно в подтверждение своих мыслей Финист услышал непростительно близко за своим плечом нарочито веселое: — Прикольно! Я тоже хочу посмотреть на зомбачей. Финист вздрогнул, отступил вперед на шаг и обернулся, нечитаемым взглядом встречаясь с глазами Ивана. Василиса, тоже ясно недовольная, к чему клонился их разговор, ощутимо сжала пальцами его предплечье да так, что даже Финист поморщился. Мысль о том, что теперь ему суждено жить в постоянном ожидании чужой боли, закатной кошкой неприятно заскреблась внутри, и он надеялся лишь, что будет не сложнее, чем как в детстве он привыкал жить с не сходящими синяками. — Это не развлечение, — покачала головой девушка и посмотрела прямо на Финиста, точно искала поддержки, и он оказался готов ее поддержать. — Разумеется, — произнес Финист и вдруг удивительно для себя ухмыльнулся, ощущая, как расползается по венам горючее ехидство. Он отпустил себя, позволив насмешке сорваться с уст и искренне наслаждаясь тем, как в немом ответе вытягивается лицо Ивана: — Что делать будешь, коль не найдешь овраг, в который можно свалиться, богатырь? Да и кто я, чтоб разлучать суженных. Василиса фыркнула, как только окончание фразы растворилось в негромком смехе, понимая, что именно Финист в нее вложил. Они смотрели друг на друга с затаенным вызовом, точно пытались разгадать чужие мысли, и в тот момент мужчина поймался, что, быть может, она бы и смогла разгадать его секрет, Васька ведь другого теста девица, и в необъяснимом порыве, как и накануне, потянулся потрепать ее по макушке, но Василиса вовремя прочитала его движение и чуть отклонилась в сторону, чтобы Финист мог поймать лишь прядку ее волос. Он одобрительно рассмеялся и, не сказав более ни слова, зашагал прочь, не без злорадного удовольствия чувствуя на своих плечах чужой непонимающе-тяжелый взгляд. Финист уже знал, как будет вести эту безвыигрышную войну. Он отбыл с первыми рассветными лучами и вернулся на исходе четвертого дня, умаявшийся, все еще эмоционально переживающий неприятное знакомство с умертвием и с подозрением косящийся на каждую густую тень, но тем не менее безмерно довольный собой. Почти у самой заставы ему, заливаясь смущенным приветливым смехом, махали три девицы, и самая низенькая, пряча глаза под сенью куцых ресниц, протянула ему ощетинившийся луговой порослью венок, украшенный колокольчиками. Финист принял его с практически благоговейным трепетом и в этом заливающемся густым вечерним золотом лугу ощутил на миг, что всё в его жизни откатилось, подобно тягучей волне, назад, в исходную точку, где не было злых колдуний и негаданных суженных, где не нужно было никому доказывать, что усердие зачастую важнее удачи. Но вот она — красивая и юная, смотрит на него с обманчиво скромной хитринкой — подлинная лисица, и не нужны ей никакие доказательства. Возможно, никому и не нужны были эти доказательства, кроме него самого, уязвленного сумятицей новых ощущений, ослепленного собственной гордостью. Но что было ему делать, особенному, неосознанно с ярой детской наивностью выбравшему добровольное затворничество. Больше двух десятком зим минуло с тех пор, а заледеневший во времени гордый мальчишка в его душе лишь сейчас начинал взрослеть. Финист ответил девице теплой улыбкой, но не остановился. Веночные травы приятно кололи неприкрытые кудрями участки кожи на голове, и тонкий, едва уловимый запах цветов успокаивал мысли: так, в блаженной тишине, он проделал остаток пути и спешился у заставы, приветствуя сегодняшний караул и наслаждаясь вниманием восторженных глаз. Горделивый мальчишка в его душе ликовал и даже ожидаемая, но от этого не менее неприятная встреча с судьбой не могла спутать его настрой, ведь герой вернулся с победой. Смотри, муромцев сын, герой вернулся. — А букет по дороге купил? — было первым, что он услышал, и — милостивы боги! — он ждал этого, с неподдельной решительностью ждал. И, кажется, не он один. — Тебе, богатырь, — издевательское обращение рокотало под языком, — следует знать, что колокольцы темное отгоняют. Тебе не помешает, а то кто знает, что встретишь в патруле. Иван быстро смекнул, к чему всё идет, и заранее ощетинился, чуть отступая и готовясь уворачиваться, но Финист беззвучно рассмеялся и неожиданно водрузил колокольцевый венок на макушку Василисе. Девушка от неожиданности ойкнула и нырнула Ивану под руку. Финист зашагал прочь, довольный своей крохотной победой. Вторая сторона усвоила правила этой негласной войны и скоро начнет действовать. Было страшно признаться себе, но он с нетерпением ждал следующей стычки. Статусный поединок будоражил его мысли, и Финист чувствовал, что окончательно приходит в себя после каменного плена: давно позабытый дух соперничества пробуждался в сердце. Иван провожал его взглядом, полным замешательства и детской обиды, как если бы Финист позарился на его игрушку. Пусть знает свое место.