Я встречу тебя на зимнем холме

      Большое существо тенью пролетело над пустынными, никем не заселенными полями и лугами. Мощные крылья размашистыми движениями развеивали белоснежные облака. Когтистые задние лапы крепко, но аккуратно держали хрупкую ношу в виде красивой девушки с пепельными волосами. Казалось, что она просто спит и вот-вот очнется.       К сожалению, ее глаза, обрамленные пушистыми ресницами, не раскроются вновь. Прекрасный сон, где она счастливо правит на троне, рядом с ней муж Дрого, их еще маленький сын спит в сильных руках Кхала, а вдалеке высоко парят драконы и разносят победный клич, будет сниться вечно.       Вдалеке показались острые пики гор, и существо, которое оказалось драконом, немного сбавило высоту, устремившись к ним. Каменистые земли представляли собой целый остров с огромными скалистыми возвышениями, с пещерами, проемами и бурной рекой, что шумела в самом низу и протекала длинной извилистой линией.       Пора отдохнуть, и здесь казалось безопасно. Нет людей, которые бы закричали при виде дракона, а потом бы натравили на него остроконечные палки, больно протыкающие жесткую толстую кожу. Внутри одной из гор оказалась довольно большая и широкая пещера, способная в себе вместить такое существо и не сдавливать его стенами со всех сторон.       Аккуратно уложив туда свою мать, Дрогон влетел сам и, наклонившись, обнюхал ее холодное, бледное тело, слегка толкнув носом, все еще не желая верить, что она умерла. Запах ее тела перебивал пепел и резкий металлический запах крови, исходящий от багряного пятна на черной одежде.       Издав жалобный трескучий звук, умоляющий ее открыть свои светлые глаза, он громко взвыл от переполняющей его боли. Один за другим его покинули сначала братья, чью смерть он был вынужден лицезреть, не способный как-то помочь, и теперь его лишили самого дорогого в жизни — матери, которую он не сумел спасти от проклятых рук предателя.       Он же из Таргариенов, значит хозяин, свой, практически как сородич, и убил…       Протяжный вопль вновь раздался эхом среди гор. Внутри все изнывало, сдавливало, и не было сил сдерживать рев.       Нельзя… она не может… только не она. Почему снова? Как он мог позволить этому случиться? Почему не сжег этого трусливого предателя в самом начале, пока была такая возможность? Почему именно в тот момент его пламя коснулось остроконечного трона? Он же чувствовал, понимал, что случилось, но, когда внутри все вспыхнуло искрой, зарождая в пасти огонь, способный сжечь все на своем пути, его жар не коснулся жалкого куска мяса, провонявшего сыростью и псиной. Словно возник ступор, протест всего естества, и ничего не оставалось, кроме как спалить тот трон, за которым его мать так отчаянно гналась.       Широкая морда уткнулась в ее тело, а из горла продолжал вырываться жалобный утробный стон. Невыносимая боль, казалось, раздирала его сердце множеством мелких царапин, мучительно медленно соскребая слой за слоем.       Он вспоминал прошлое, которое причиняло ему страдания теплыми моментами. Как мать обучала летать, мягко подкидывая в воздух над кучей подушек и одеял, чтобы хрупкие кости не сломались от прикосновения с твердым полом. Как кормила. Как ласково гладила рукой и успокаивала, если он испугался. Как сразу приняла, когда он в подростковом порыве, желая ощутить свободу, совершил множество ошибок. Она всегда ждала его. Надеялась, что он прилетит. В ее глазах не было ни толики страха или осуждения, когда он спустя долгое время оказался у балкона ее покоев. В них лучилось лишь тепло и безграничная любовь.       Без малейших колебаний она села на него, чтобы спастись от большой толпы вооруженный людей. В моменты полета он острее всего ощущал их связь, они словно становились одним целым, единым драконом.       А сейчас все тепло покинуло его. Даже прикосновение к ее телу не приносило былого умиротворения. Запах постепенно стал тускнеть, испаряться. И вместе с ним желание жить. Хотелось снова стать маленьким, чтобы прильнуть к ее телу, пристроиться под ее рукой и навечно уснуть вместе с ней, в этой пещере, где никто и никогда не найдет их.       В какой-то момент стало физически плохо от переполняющих эмоций. Казалось, они вырываются изнутри, выворачивают его наизнанку. Голова на длинной шее металась в разные стороны, когти царапали каменистый пол. Боль распространилась по всему телу от носа до кончика хвоста. Звуки, запахи, ощущения — все смешалось в единую массу, глаза практически ослепли, а легкие что-то сдавливало, едва не протыкая насквозь.       Раздался ужасный хруст, противно и отчетливо. Задние лапы резко подогнулись, не в силах больше удерживать большое тело. Дыхание тяжело вырывалось из ноздрей, грудь еле вздымалась. Казалось, еще немного, и не будет сил, чтобы дышать. Треск повторился снова, спина согнулась дугой, сломанная кость острыми концами уперлась в кожу, и дракон рухнул на пол. Треск сопровождался ужасной болью, повторяясь все чаще и чаще. Выносить это было невозможно. Взвыв напоследок, дракон провалился в забытье, уже смутно ощущая, как ломается каждая кость.

***

      Холод…       Нещадный холод обдувал все тело, которое напоминало собой синяк. Нет, на гладкой светлой коже, кроме большого выпуклого шрама, выделяющегося белесой полосой, и старых мелких царапин не было никаких других следов. Но все чудовищно болело, и даже дрожь тела сразу же отдавалась мышечными спазмами.       Веки медленно раскрылись, и лазурные глаза мутным взглядом окинули все пространство: пологий свод пещеры, небольшие расщелины на стенах и редкие брызги влаги, скапливающиеся в небольшую лужицу у самого входа, где уже во всю шел дождь.       Сначала все двоилось и странно покачивалось, вызывая приступ тошноты, а голова раскалывалась. Потрескавшиеся сухие губы сжимались в тонкую линию, стоило даже пальцам руки слегка шевельнуться.       Стоп…       Почему рука? Где крылья? Почему он занимает так мало пространства? Что вообще происходит?       Голова сильно гудела, новая информация нахлынула волной, безжалостно истязая его. Он проживал всю жизнь от более или менее сознательного возраста, снова наблюдая все самые ужасные и страшные вещи, которые с ним происходили, но под другим углом, словно это был не дракон, а кто-то другой, с иным мышлением. Теперь уже отчетливо воспринимая человеческую речь, а не смутно понимая, что ему говорили.       Дрогон скорчился на полу, хватаясь за голову, громко крича от боли странным голосом. Длинные пальцы с силой вцепились в… волосы. Тонкая кожа до покраснения и раздражения скользила по полу, ощущая, как меленькие камушки неприятно царапаются и как быстро выступает кровь, стоит хоть чуть-чуть пораниться.       Что с его телом? Почему оно так изменилось? Что с ним произошло?       Эти изменения пугали. Сначала невыносимая боль, тело буквально ломалось изнутри. Потом он очнулся совершенно в другой оболочке и с другим разумом.       Все воспринималось иначе. Раньше это были больше инстинкты, а теперь сама сущность изменилась.       Во рту пересохло. Язык скользнул по губам и притупленным зубам, которые не смогут даже нормально вцепиться в добычу. Возле входа в пещеру так соблазнительно капала вода, необходимо утолить жажду.       Жадно вдыхая ртом воздух, Дрогон со стоном медленно пополз к небольшой лужице на полу. Тело практически не слушалось, он мог разве что ползти, едва не сдирая ногти с пальцев.       Руки… почему они так похожи на руки его матери? Он старался не смотреть в ее сторону, ему почему-то стало стыдно, будто она могла увидеть то, во что он превратился. Это тело такое хрупкое, такое неудобное, как в таком вообще возможно находиться?       Крепко стиснув зубы, он продолжал слабо, но упорно ползти. Задние «лапы», такие же теперь, как и у мамы, волочились сзади. У него не получалось нормально ими двигать, как ни старался. Капельки пота стекали по лицу. Мышцы до сих пор гудели при каждом движении. Настоящее мучение: даже будучи новорождённым драконом возможностей было больше, чем сейчас.       Неизвестно, сколько прошло времени с того момента, как он потерял сознание. Возможно, день или неделя. Вряд ли. С такой тонкой кожей быстрее замерзнуть насмерть. Кончики пальцев коснулись холодной воды. Редкие капли приятно холодили кожу. Последний рывок, и голова склонилась над лужей. На прозрачной неровной глади отображалось его лицо… Не большая шипастая морда с огромной пастью и множеством острых зубов, а именно лицо. Обычное, как и у всех тех людей, что доводилось видеть.       Человек… Он человек…       Как такое возможно?       Громкий, надрывный крик раздался среди гор, заглушаемый шумом дождя и рокотанием грома. Снова странный. Не как раньше — оглушаемый, трескучий, который внушал многим страх и ужас.       Тяжелые, хриплые выдохи вырывались из приоткрытого рта. Крик отобрал последние остатки сил, и Дрогон припал губами к холодной воде, жадно глотая.       Что ему теперь делать? Жить среди людей? Зачем жить с такими жестокими существами, которые могут предать в любую минуту? Мама не человек, не может им быть, она дракон, заточенный в человеческом теле. Неопалимая.       Какой теперь смысл ему существовать в этом огромной мире совершенно в одиночестве? Без братьев… мамы…       Может будет легче остаться здесь, в этой пещере, на этом холодной полу, и позволить холоду отобрать все тепло, лишить жизни, чтобы он смог поскорее встретиться со своими братьями и отправиться в вечный полет?       Он повернул голову, посмотрев в сторону бездыханной матери, и медленно стал ползти в ее сторону. И едва не вскрикнул от удивления, обнаружив, что ноги, до этого волочившиеся грузом позади, еле-еле стали дергаться, пытаясь оттолкнуться.       Упорством и стараниями он начал пытаться полностью контролировать такое новое для себя тело. Ноги нехотя скользили по каменной поверхности, стараясь как-то помочь рукам двигаться вперед, неумело, едва что-то меняя, но это казалось достижением и вызывало странную бурю эмоций, которую не приходилось испытывать ранее, когда он был драконом. Что это? Что за странные чувства? От которых то больно, то приятно. То щекочет в носу и жжет в глазах, то в бешенном биении стучит сердце. Он терялся в них, боялся ощущать, они пугали своей силой и полнотой, заставляя все тело реагировать.       Неужели его мать чувствовала нечто подобное изо дня в день?       Наконец пальцы смогли сжать подол ее черного одеяния. По размеру он практически не отличался от нее. И это было удивительно, что теперь так просто может прикоснуться, не боясь навредить из-за своих больших габаритов.       Рука коснулась ее мертвенно бледной кожи, и он замер. На ощупь она казалась нежнее всех тех дорогих тканей. Он уткнулся в нее носом, глубоко вдыхая крупицы запаха. Такого приятного и незабываемого. От переполняющих его эмоций, Дрогон потерся лицом об ее руку, ластясь, как делал это в детстве. В такие моменты она всегда смеялась так же нежно, и гладила его.       В голове сразу возникло другое воспоминание, как она с помощью губ зачем-то касалась предателя. И им обоим это нравилось. Или, почему-то, практически каждый, подходя к ней, становился на одно колено и касался губами запястья.       Переплетая пальцы, он слегка мазнул ими по ее коже, нерешительно, опасаясь сделать что-то неправильно. Но от прикосновения стало так приятно, так хорошо и одновременно так больно.       Он целовал снова и снова. Иступлено, безумно, выражая этим жестом все те чувства, что испытывал: почтение, уважение, безграничную любовь и скорбь. В носу снова защипало от горькой мысли, как было бы замечательно сделать так, пока мама была жива, когда она сама могла взять его за руку, когда бы между ними пропал барьер в размерах. Он бы тогда сопровождал ее всюду, всегда был рядом, и защитил от подлых рук предателя.       Скрутившись, Дрогон прижал к груди ее ладонь, будто это как-то могло помочь избавить от боли. Слезы медленно полились из глаз, и он всхлипнул, двигаясь ближе, вплотную.       «Неужели ты всегда испытывала такие чувства? Как мне унять эту боль? Помоги, я не знаю, что делать».       Он закрыл глаза, желая отстранить от себя весь мир и остаться с матерью наедине, побыть вот так вдвоем, напоследок.

***

      Проснулся он от яркого света, проникшего лучами в свод пещеры. Открыв глаза, он приподнялся на локтях, тут же застонав от ужасной ломоты во всем теле. Спина ныла и отдавала тупой болью при каждом движении.       «Чертово человеческое обличие», — проворчал он.       Однако вид на небо был прекрасным. Розовый, оранжевый и золотой смешались воедино, пока солнце медленно заходило за горизонт. Вершины гор, освещаемые светом, как никогда выглядели красиво.       Уголки губ дернулись, поддаваясь чувствам. Мину, которую называли улыбкой, едва ли можно было так назвать: верхняя губа неловко дергалась, обнажая маленькие притупленные клыки. Дрогон подполз ближе к луже, пытаясь повторить мимику людей, но от странной рожи в отражении хотелось лишь отстраниться и больше не смотреть, настолько несуразно она выглядела. Однако его захватил энтузиазм и он, не обращая внимание на обжигающий кожу холод, продолжал снова и снова пробовать. Это оказалось весьма интересным занятием — делать то, чего раньше не доводилось. А сколько еще всего можно было узнать, испытать и прочувствовать. Он, словно маленький детеныш, который только учился познавать окружающий мир, любопытно исследовал все вокруг.       Но сколько не пробовал, у него не выходило даже малейшее подобие. У мамы она была красивой и разной. Для каждого круга людей своя улыбка. И ему хотелось уметь точно так же. Хотелось быть таким же величественным, статным и прекрасным, лишь одним взглядом вселять в окружающих либо слепое обожание, либо холодный ужас, как только она умела.       Эти краски на небе вызвали в нем новое чувство: окрыленность и умиротворение. В драконьем обличии на такие вещи он не слишком обращал внимание. Его привлекал простор, возможность высоко и свободно парить, но никогда прежде природа не казалась настолько волшебной.       Буквально через час красивый закат сменился непроглядным сумраком. Становилось еще холоднее, чтобы оставаться здесь дальше, либо он умрет в человеческом теле, либо решит жить дальше. Он тяжело вздохнул, прижав колени к себе и подвинувшись ближе к матери.       Зачем ему улетать? Он ведь может остаться до последнего вздоха вместе с ней. И тогда они встретятся уже на том свете, где проведут вечность вместе так, как только пожелают. Не будет больше боли и страданий, не будет войн и бессмысленных битв за тот остроконечный трон.       Но… В нем накапливается столько ранее неизведанных эмоций, столько всего нового еще предстоит испробовать в этом теле. Он просто хочет понять: как жить с такой бурей внутри? Как она жила с этим огнем? Хочет посмотреть на мир с другой стороны, где, оказывается, столько всего красивого. Увидеть все ее глазами. Понять, стоит ли этот мир той игры и стольких смертей?       Лишаться сейчас таких возможностей, наверное, слишком опрометчиво. Все-таки он никуда не спешит. И на том свете его обязательно дождутся, когда он будет готов присоединиться к ним в вечном полете.       «Ох, мама», — простонал Дрогон, прижавшись к ее телу.       Он лег рядом, положив голову на ее плечо. Сейчас, как никогда, требовался совет. Что ему делать?       В пещере становилось все холоднее. Буквально сама погода толкала его прочь отсюда, отправиться далеко за горизонт. И важно сделать выбор именно в эту минуту. Остаться или уйти? Умереть или выжить?       Он глухо заскулил, сжав в руках ткань ее одеяния. Ему не хотелось ее покидать: все, что угодно, но только не это. Нос уткнулся в оголенную шею, в небольшую ямку рядом с ухом. Внутри словно происходила ожесточенная битва, где будет только один победитель. И конец битвы решит исход судьбы дракона.       Однако тонкий нюх учуял в воздухе неприятный запах. Чего-то тухлого и испорченного.       Дрогон прижался сильнее, глубоко вдыхая запах тела. Время утекало подобно воде, и оно не вечно даже для бездыханного тела, которому некуда торопиться. Природа просто берет свое. Он громко взвыл, рыдая на ее груди, до треска сжимая в руках платье. Это было смирение, все решилось за него. Возможно, последний знак свыше подсказал, как следует поступить.       Немного отстранившись, он мягко погладил рукой ее лицо и поцеловал в лоб, зажмурившись, чтобы продлить этот момент.       Она не заслуживала такой кончины, чтобы ее тело уродливо деформировалось со временем, чтобы вонь охватила все пространство пещеры. Это не королевский исход. Не достойный ее величия. Она возродилась из пепла вместе со своими детьми и должна предаться драконьему пламени, как подобает великому правителю из рода Таргариенов.       Дрогон посмотрел на умиротворённое лицо напоследок, прежде чем агония охватит его с головы до ног, а кости снова с неприятным звуком будут ломаться. На черном платье поблескивала серебряная брошь в виде головы дракона. Немного подумав, он отцепил ее, слегка разрывая ткань: пусть это будет напоминанием.       Глубоко вздохнув и положив брошь в рот, чтобы она не потерялась, он приготовился к тому, что ему предстояло испытать. Это знание всегда было на подсознательном уровне, а теперь шепотом подсказывало, как нужно поступить.       Легкая волна сначала медленно окутала тело, аккуратно подготавливая. Но к боли никогда невозможно подготовиться, как бы не пытался. И когда она обрушилась на него, резко, словно из глубин, он упал на пол и громко промычал сквозь стиснутые зубы, чтобы не потерять брошь, хотя хотелось кричать до хрипоты, до разрывов кожи вокруг рта.       Мерзкий хруст раздавался снова и снова. Не было сил и возможностей даже поднять голову, оставалось лишь лежать и терпеть, ждать пока трансформация произойдет. Дрогон ожидал, что все будет так же медленно тянуться, как и в первый раз, но либо это игра восприятия, либо действительно все произошло намного быстрее. В какой-то момент тело пронзила нестерпимая боль, оставшиеся кости разом сломались, а потом все прошло так же неожиданно, как и началось.       Глаза медленно приоткрылись. Он снова доставал до свода пещеры своей большой шипастой головой на длинной шее. В пасти, под языком, слегка покалывала брошь, с которой необходимо быть аккуратнее. На пробу двинув крыльями, чтобы тело не подставило его в полете, он вылетел из пещеры, приятно ощущая прохладный воздух и как все тело сладко ныло.       Ощутив жар в пасти, дракон распахнул ее направляя поток огня в сторону тела матери, которое мгновенно вспыхнуло. Она достойна такой величественной смерти. Дейенерис Бурерожденная из дома Таргариенов, Законная наследница Железного трона, Законная королева андалов и Первых Людей, Защитница семи королевств, Матерь драконов, Кхалиси великого Травяного моря, Неопалимая, Разбивающая оковы.

***

      Большую фигуру дракона в небе скрывала тьма. Королевская Гавань спала, погруженная темнотой ночи. Такой большой город и так необычайно тих. Но жителям было совершенно не до веселий. Днем они работали в поте лица, разгребая завалы от разрушений, складывали трупы, хоронили погибших, забирали раненных в больницы, а когда на небе показывались звезды, уходили в уцелевшие места, чтобы ранним утром завершить начатое.       После пожара, уничтожившего почти весь город, в стенах образовалось множество брешей.       Наблюдать свысока за полуразрушенными домами было крайне странным и вызывало чувства, в которых дракон пока не мог разобраться.       Дрогон приземлился на большой поляне, возле стены и, стараясь не издавать звуков, обратился в человека. Хотя сдерживаться от громкого рева было очень тяжело. Боль скручивала его тело, конечности перестали держать такое большое тело, и он рухнул на песок, сжимая острые зубы, чтобы даже не заскулить, иначе бы он, как минимум, привлек к себе ненужное внимание стражников.       Когда все закончилось, и боль долгожданно уступила приятной слабости и усталости, Дрогон через силу попытался встать, вцепившись пальцами в песок для опоры. Холодный ветер обдувал разгоряченное пережитой пыткой тело. Дракон… Нет, теперь уже человек, заплетаясь в ногах, медленно поплелся к стене, взглядом выискивая нужную брешь.       Вынув изо рта брошь, он придирчиво, насколько позволяло острое зрение, присмотрелся к отсутствию осколков и других поломок — все-таки хотелось сохранить эту вещь в целости.       А еще было важно разобраться с одеждой, так как обнаженные прогулки в людных местах обществом порицались. Прошмыгнув в небольшое отверстие в стене и оказавшись в городе, он стал искать хоть какое-нибудь одеяние для себя, стараясь ступать аккуратно и бесшумно. Рядом, прямо на земле, под небольшим навесом спали мужчины, неподалеку лежали кирки, палки, лопаты и другие инструменты для разборки обвалов. Они спали на соломенных лежаках, укрытые старыми заплатанными одеялами.       Медленно, шаг за шагом продвигаясь между рядами, он подбирал какие-то вещи. Воровство, конечно, дело неблагородное, но вряд ли его примут за нормального человека, если он посреди бела дня будет выглядеть именно так. Да и он не рыцарь в сверкающих латах, чтобы волноваться за свою честь и доблесть.       Разве что придется босиком побегать, не снимать же действительно сапоги с мужиков, проснуться ведь могут, а отхватить тумаков хотелось меньше всего. Дело оставалось за малым: все это надеть и разобраться, как вообще завязывать шнуры. Едва понимая, как это должно выглядеть со стороны (все-таки не так много доводилось видеть людей в обычной, скромной одежде), он, брезгливо морщась, натянул на себя рубаху, провонявшую пеплом, пылью и чьим-то премерзким потом, отчего нос едва ли не свернулся в трубочку.       Благо штаны оказались практически неношеными, по крайней мере, от них не несло за версту мочой или другими отходами, хотя в некоторых местах они были перепачканы в крови: либо эти штаны сняли с трупа, либо их бывший владелец недавно имел дело с телами погибших.       Бродя в поисках укрытия на ночь среди развалин, некогда представлявших из себя большие дома и усадьбы, Дрогон испытывал странные ощущения. До него смутно стало доходить осознание, что виновником этого массового погрома, лишившего большую часть жителей крова, является он.       В воздухе еще витала пыль, оседая на каштановых волосах. Под ногами помимо стен и крыш домов валялись домашняя утварь и другие вещи.       Заслужили ли обычные горожане, которые вообще не участвовали в баталиях за трон, такой участи, он старался не думать. Это была команда матери, и, значит, на то есть свои причины. Ему никогда не понять некоторых ее поступков. Или поймет со временем, когда сможет прочувствовать все человеческие эмоции на себе.       Он с интересом рассматривал вещи, пытаясь вспомнить или предположить, для чего они используются. Кое-что удавалось вспомнить из прошлого опыта, хотя в облике дракона его мысли занимала только мать, братья и простор для полетов. Но, например, зеркало узнал сразу, когда увидел небольшой, покрытый золотом предмет с резной рамкой вокруг потрескавшегося стекла. Какой-то кусок выпал, но посмотреться в него было еще возможно. Теперь-то он мог разглядеть самого себя более подробно: голубые глаза, светлая кожа, темные волосы. Но как-либо оценить собственную внешность не мог, единственное, что его образ совершенно не вяжется с сущностью дракона в человеческом теле, хотя, возможно, оно и к лучшему. Никто точно не догадается, что за таким лицом скрывается опасное и огромное существо.       Где-то он подбирал книги и пролистывал их, пытаясь понять язык, но все, что видел — набор непонятных закорючек.       Подойдя к уцелевшей стене одного из домов, Дрогон провел рукой по почерневшим кирпичам. След от его пламени… Что правильно ощущать в такой момент, когда сталкиваешься с последствиями собственных, пусть даже не совсем вольных, деяний? Правильнее ли будет чувствовать неприятное терзание в груди или же нет ничего плохого в равнодушии?       Нет, сейчас надо задуматься о месте для ночлега. Превращение высасывало много сил. Зевая и спотыкаясь практически на каждом шагу, он наконец нашел то, что немного подходило для сна. Полуразвалившаяся палатка была завалена внутри многими ненужными вещами, которые пришлось выбросить, освобождая пространство. Воняло чем-то протухшим, пылью, но Дрогон слишком устал, чтобы искать другой вариант, пришлось смириться и устроиться в этом месте. Что делать дальше, он пока не представлял. Даже не понимал, чем заниматься в полуразрушенной столице?       Возможно он сможет с этим разобраться, когда проснется.

***

      Днем работа по восстановлению города шла во всю. Дрогон босиком, не имея никаких альтернатив, шел прямо по заваленной дороге, устланной осколками окон, черепицы и прочих последствий разрушения.       Человеческая кожа оказалась не только чувствительной к перепадам температуры и сильным холодам, но и чрезвычайно тонкой. Стоило ему пройтись по ковру из битого стекла, как в ногах сразу ощущалась боль и текла кровь. Было страшно представить, во что ступни могут превратиться под конец дня.       Вокруг все было черным от языков пламени. Люди сновали по дороге, громко разговаривая. В воздухе, помимо пыли, ощущалось кое-что позловоннее гари, и от этого запаха сердце заходилось диким стуком в груди, практически оглушая. Он почему-то боялся посмотреть на источник вони. Прекрасно понимал, что это может быть, но не хотел взглянуть правде в лицо.       Аккуратно ступая, выборочно, чтобы снова не поморщиться от боли в пятках, Дрогон медленно стал подходить к черной прилипшей к стене фигуре, которую было практически невозможно увидеть на фоне остального. Приблизившись достаточно близко, он наклонился, стараясь вдыхать через раз. Потому что чем ближе он подходил, тем сильнее в нос бил ужасный смрад.       Дрожащей рукой смахнув рваную тряпицу, он немигающим взглядом уставился на человека. Женщина или мужчина, было сложно распознать. Все приметные части тела сгорели, обнажая лишь кости. Меньше всего, непонятно как, подверглась воздействию огня именно голова, покрытая черной, скукожившейся кожей. Он не понимал своих ощущений. В голове раздавались крики тех людей, которых он сжигал в обличие дракона. Они были очень громкими и перебивали весь остальной шум улицы вместе с сердцебиением. Очевидно, этот человек тоже кричал от боли.       Медленно отстранившись, Дрогон направился дальше, немного пошатываясь и постоянно встряхивая головой, чтобы противные истошные крики наконец исчезли из его головы. Но они не исчезали. Тяжело дыша, потому что вонь от всех трупов, казалось, буквально душила его, и находясь в странном отупении, он заторможено разглядывал каждое тело.       Люди вокруг что-то кричали друг другу, поднимали камни, отчего смрад бил с новой силой, а Дрогон ничего не слышал, кроме визга сгорающих заживо жителей этого города в тот злополучный день.       «Почему мне плохо сейчас? Почему я это вспоминаю?»       Он шел все дальше, уже не обращая внимание на боль в ногах от режущих кожу осколков. Она настолько притупилась, что чувствовалось совершенно отдаленно и мимолетно.       Черные трупы подбирали и уносили, кто-то долго рыдал над телом, падая на колени. Дрогон на все смотрел будто через призму и в замедленном действии. Крики, плач, звук падающих стен, тяжелое дыхание матери — все смешалось в один единственный противный писк в голове. Уши заложило. Дрогон шел, совершенно не слыша, что там говорят окружающие и как разбираются завалы.       Он неуклюже споткнулся и опустил взгляд под ноги. Из-под огромного камня выглядывала маленькая рука ребенка. Засохшая кровь расползлась большим пятном, а рядом, буквально в паре сантиметров от пальцев, лежала тряпичная, пропитанная багряной жидкостью, кукла. Из его покрасневших глаз медленно потекли слезы.       Человеческий детеныш…       Такой же маленький и беззащитный, как он много лет назад только в другом обличии. Почему-то вспомнился хруст, с которым характерно ломались кости. С таким же хрустом и раздавило этот ребенка.       Он не знал, что с ним происходит, но, глядя на тело, стало доходить страшное осознание. Он, и никто не иной, виновен в смерти людей, в смерти этого ребенка и многих других детей.       Дрогон упал на колени перед маленькой рукой, касаясь лбом земли, громко взвыв, надрывая голос.       «Прости меня…» — это была мольба ко всем, кто тогда мучительно умер.       Дыхание тяжело и рвано выбивалось из его легких.       Люди с сожалением и сочувствием бросали взгляды в его сторону, посчитав, что он скорбит по близкому человеку. Такие истерики посреди дороги уже перестали быть чем-то странным или из ряда вон выходящим.       А его уже немного начало трясти от переполнявших эмоций, которые приносили одни страдания. Он не мог понять, почему это вообще с ним произошло. Вчерашнее равнодушие бесследно исчезло, стоило увидеть тела. Воспоминание о том дне захлестнуло волной. Теперь все воспринималось иначе. Теперь хотелось переместиться во времени, крикнуть себе «остановись!» и попытаться вразумить мать, потому что это ужасно, потому что никто из этих людей не заслужил сложить голову под обломками зданий или заживо сгореть в огне. — Эй, парень, — рядом присел мужчина, растерянно положив широкую руку на подрагивающие плечи. — Полно, полно. Кто-нибудь принесите воды, пока тут человек от горя не скончался!       Но Дрогон лишь вскочил и попытался быстрее уйти, не травить себя воспоминаниями, поскорее все забыть. Только если улететь из Гавани в другое место. Как ему со всем справиться? С теми чувствами, которые практически разрывают его изнутри?       Люди что-то кричали ему вслед, но он не обращал внимание и продолжал бежать дальше, стараясь не корчиться от боли в ногах, хотя казалось еще немного и просто рухнет на песок без сил.       Почти так и случилось, когда в ногу впился большой осколок, и он упал, едва не проезжаясь лицом по земле. — Тебе помочь? — спросил мужик, присаживаясь рядом на корточки. — Н-не надо, — с трудом, еле выговаривая, пробормотал Дрогон, опасаясь вообще как-то контактировать с людским окружением.       Но на удивление, он прекрасно понимал, что они говорили, и видимо тоже мог с ними говорить. — Как это не надо… О Боги ты свои ноги видел? Одно мясо! — мужик кому-то свистнул, и к ним побежали люди с водой и тряпками.       Женщина причитала, выковыривая тонкими щипцами кусочки стекла. Было неприятно, но лучше так, чем если бы он выковыривал все сам. Не так просто привыкнуть к тому, что такой пустяк, как осколок может принести проблемы, и что человеческое тело более хрупкое.       Раны смочили водой, перевязали, а потом даже всучили сапоги, немного обугленные по краям, очевидно снятые с трупа, но лучше так, чем ходить босиком. — Ходить можешь? — Дрогон поднялся и заторможено кивнул, все же разговаривать было пока чем-то необычным для него, и нужно время, чтобы привыкнуть. — Раз можешь, иди помоги, мы никак не можем обломок сдвинуть, а все тела надо собрать и сжечь, пока зараза не возникла.       Поднатужившись вместе с мужиками, постепенно и потихоньку, у них получалось двигать обломок, но с каждым движением приходилось отворачиваться, потому что зловонные пары вырывались, и даже кто-то заходился в яростном кашле, настолько невозможно было дышать.       Под частью стены лежали несколько трупов, с виду богатая женщина в дорогом платье, точнее, что от нее осталось, и трое мужчин, либо слуги, либо просто оказались рядом, но которых тоже не обошла стороной участь превратиться практически в ничто. — Ух, а ты сильный малый, по тебе и не скажешь. Такие бы руки сейчас очень пригодились, а то только эпидемии не хватало после хаоса, чтобы эту сучку все Семеро покарали, — мужик сплюнул за землю после слов о Дейенерис, а Дрогон едва себя сдержал, чтобы не ударить его, либо не сжечь на месте, потому что Дейенерис не заслуживала таких слов, они не знали ее и не смели судить о ее действиях. Да, это был ужасный поступок, но даже после такого она все равно оставалось самой великой из всех ныне живущих правителей. — Тебя как звать-то?       И тут Дрогон замер, как вкопанный, судорожно окидывая взглядом все пространство, в поисках малейшей зацепки или подсказки. Он совершенно не подумал о такой незначительной вещи, как имя, его мысли были заняты совершенно другим, он не предполагал уже так скоро взаимодействовать с людьми, хотел сначала изучить их со стороны, а потом уже начать контактировать более близко. Его имя слишком грозное, тем более дотракийское, а вдруг они знают, как звали того дракона, кто сжег большую часть города? Что ему делать? Как назваться?       Лихорадочным взглядом блуждая по улице, отчего уже люди странно переглядывались между собой, он посмотрел на яркое одеяние погибшей женщины. На синей шелковой ткани, потемневшей едва ли не до черноты от крови, красиво переплетались цветы вышитые золотой нитью. Очень знакомые цветы, которые он когда-то видел в реальности и даже знал, как они называются. Но можно ли это сделать своим именем? Назваться цветком? С одной стороны, даже отдалённо не напоминает о его настоящем имени. С другой, очень чудно даже для его полудраконьего восприятия. — Ты понимаешь вообще, о чем мы говорим? — Меня зовут Лютик! — быстро проговорил Дрогон на выдохе, едва не крикнув, ошарашив своим неожиданным поведением окружающих.       Что же… Придется ему зваться… Лютиком…

***

— Лютик, давай быстрее, иначе без тебя уедем! — задорно крикнула девушка, махая ему рукой из повозки.       Дрогон… Нет, теперь уже Лютик быстро забрал у мастера переделанную брошь, которая служила напоминанием о матери и, вложив золотую монету в широкую мозолистую руку, поспешил к телегам, где уже расположились для длительной поездки члены труппы.       Быстро запрыгнув в повозку рядом со своей подругой по имени Эсси, Лютик уселся поудобнее, предвкушая ожидавшее их приключение. Когда лошади тронулись с места, и колеса заскрипели, все актеры и музыканты громко захлопали, ликуя, что отправляются куда-то дальше стен Гавани. — Ты счастлив? — улыбнулась Эсси, сдувая по привычке белокурый локон со лба.— Наконец мы отправимся на Север, в Винтерфелл, о которым ты столько грезил. — Ничего не грезил, — фыркнул Лютик, отвернувшись, якобы увлеченный окружающей их природой, но на самом деле скрывая красноречивый румянец на щеках. — Так я тебе и поверила. Думаешь, я не заметила, как ты уже… — Эсси наигранно задумалась, что-то считая в уме, загибая длинные пальцы, — Уже лет так пять все никак не можешь отвести взгляд от тропы, по которой послы и купцы из Гавани едут в Винтерфелл? — Просто мне наскучило торчать в одном месте, дорогая. Моя творческая душа изнывает без длинных дорог и путешествий, — Лютик демонстративно закинул голову, прижав руку ко лбу.       Но на самом деле от проникновенного взгляда голубых глаз нельзя было практически ничего утаить. Подруга слишком хорошо его знала, ведь именно с ней связанно так много моментов из новой жизни Лютика.       Человеческая сущность и жизнь теперь с другим именем действительно оказалась интересной. И хотя с того дня минуло уже тридцать лет, все равно по ощущениям он будто только вчера оказался в городе, поражаясь масштабам разрушений. — Я все хотел спросить, но никак не находил времени, а сколько вы уже знакомы? — спросил Вальдо, музыкант, который только недавно присоединился к их труппе. Его взгляд каждый раз заинтересованно смотрел в сторону Эсси, и нетрудно было догадаться, что она ему нравилась, а таким осторожным вопросом он хотел узнать, какие отношения связывают старых друзей. — Десять лет, а может и больше, — лениво откликнулся Лютик, разнежившись под теплыми лучами солнца.       От многочисленных меховых плащей становилось жарко, одежда на спине неприятно прилипала к телу, но хозяин перед поездкой сказал, что в Винтрефелле всегда очень холодно, особенно для изнеженных птичек Гавани, поэтому посоветовал наслаждаться солнцем и теплом, пока есть время.       О да, Лютик прекрасно помнил, насколько там может быть холодно и серо, что все окружающее пространство сливается в одно однотонное и мрачное полотно. И все Северяне подстраиваются под среду, ходят вечно с одним выражением лица, что их друг от друга не отличишь.       Вальдо задумчиво хмыкнул, очевидно ожидая более подробный ответ. А Лютик погрузился в приятные воспоминания, как он впервые встретил Эсси.       Это произошло на рынке. Город отстраивался, новый правитель Брандон Старк оказался очень великодушным и справедливым по сравнению с Серсеей, поэтому большую часть сил направил на восстановление всех структур. Лютик тогда работал помощником у пожилого купца, который уже не мог даже толком держать в руках что-то тяжелее кувшина, и доживал свой век не в постели, как следует старикам, а в шатре, ни секунды не прекращая заниматься любимым делом. На рынке необходимо было купить одежду, да покрасивее, как наказал наставник, якобы Лютик своим неряшливым внешним видом отталкивал потенциальных покупателей. Признаться, драконьей душе нравились красивые вещи, и он всегда с тоской провожал взглядом караваны, набитые дорогими тканями и изящными украшениями, но совершенно не разбирался в одежде, поэтому боялся покупать что-то красивее широкой рубахи и простых штанов. На рынке, возле фонтана в центре площади, Лютик и встретил Эсси, которая играла на лютне и пела так красиво и волшебно, что все мысли и дела мгновенно улетучились. Он поражался тому, как человеческий голос может выдавать такие прекрасные звуки, как из простых слов можно складывать такие душещипательные песни.       Девушка, конечно, заметила его восторженный взгляд и после выступления не упустила шанс познакомиться поближе. Слово за слово, и она уже помогала ему выбирать красивый костюм. — По первому взгляду и не скажешь, но Лютик ужасно пел в нашу первую встречу, я его попросила, мол, исполни что-нибудь. Ты бы слышал, как он, бедный, пытался, — смех Эсси разбудил Лютика, который успел задремать под мерное покачивание повозки. Он убрал руку с глаз и недовольно ущипнул бедро подруги, обтянутое красивой юбкой. Не хватало чтобы она его позорила перед новичками.       Сколько они так ехали — сложно вспомнить. Чего они только не делали от скуки: пели песни, дискутировали по поводу того, как следует ухаживать за инструментом, обсуждали творчество великих поэтов, даже политику затронули. Не обошли стороной нового правителя Севера, который уже как пять лет правит на престоле после почившей Сансы Старк. — А по случаю чего там праздник, что они пригласили нашу труппу? — поинтересовался Вальдо, а Лютик в который раз незаметно закатил глаза и тяжело выдохнул, едва сдерживаясь, чтобы не ударить новичка его же лютней. Лучше бы тот молчал и не пытался покрасоваться перед Эсси, возможно, и за умного бы сошел.       Но каждый раз от слова «Север» или «Винтерфелл» сердце Лютика взволнованно билось в груди. Этот крайне странный интерес к королевству начался давно, и он не мог понять, с чем связанно такое желание туда отправиться, особенно когда его последний визит более тридцати лет назад оставил не самые приятные впечатления. Постоянно холодно, сыро, да еще псиной воняет за версту. — Праздник по случаю тридцати лет со дня Великой битвы за Винтерфелл, тогда люди победили Короля Ночи. Об этой кровопролитной битве слагают множество баллад и легенд, — воодушевленно ответила Эсси. Ее очень интересовало это знаменательное событие в истории человечества.       Лютик же всегда старался не говорить на эту тему. И вообще вспоминать про ту ночь. Было слишком страшно, даже для него, особенно жутко прокручивать в голове какие-то моменты сейчас, будучи человеком. Повсюду ходоки, наваливающиеся на него толпой, и обезумевший брат, направляющий свое пламя против него и матери. — Холодает! — громко отозвался хозяин труппы, — Надевайте шубы, а то околеете, пока доедем.

***

      Тронный зал был переполнен людьми. Лорды со всех земель Севера прибыли, чтобы отметить праздник и почтить память храбро погибших в этой битве. Еда, напитки и даже деликатесы из Гавани переполняли столы. Все переговаривались между собой, приветствуя и интересуясь делами.       Лютик едва поморщил нос, встав со своей труппой немного поодаль от достопочтенных господ. Даже здесь, в тронном зале, воняло псиной. И как только остальные не замечают этого смрада, который он еле терпит?       Стоило его труппе оказаться за большими стенами, а глазами снова увидели серость королевства, как воспоминания нахлынули на него, быстро мелькая в голове. Все одновременно здесь было таким знакомым, но таким чужим и отталкивающим. Почему его так тянуло сюда? Любопытство? Посмотреть на это место другими глазами? Он посмотрел, и его мнение ничуть не изменилось. Как не мог лица людей отличить, так и до сих пор не может.       Лютик переступал с ноги на ногу, отчего-то нервничая. В зале оказалось необычайно душно, хотя Эсси рядом едва не тряслась от холода. Его тоже изнутри пробивала мелкая дрожь, заставляя плечи резко дергаться. Боязнь сцены? Не может быть. Ему не впервой выдается возможность выступить перед королевской четой. Он вообще-то своими глазами видел новый железный остроконечный трон, который, конечно, сам и сжег тридцать лет назад, но это не меняет дела. Он выступал перед Брандоном Старком, королем Шести Королевств. И чтобы после такого теперь нервничать перед немногочисленной публикой и каким-то королем Севера? Смешно.       Но тело в противовес мыслям вело себя иначе. Казалось, все внутри натянулось в ожидании подобно струнам лютни, настолько сильно, что грозилось вот-вот лопнуть. Это ожидание неизвестного сводило с ума весь день. Пока другие из его труппы спокойно репетировали в комнатах, он не мог найти себе места. А теперь мечтал, чтобы все побыстрее закончилось. Они бы свое отыграли, а потом уехали обратно, подальше от серости и холода. — Ты какой-то весь день дерганный, успокойся, — шепнула ему Эсси, но сразу выпрямилась, когда советник вышел на середу зала. — Его Величество король Севера Геральт Старк! — громко объявил советник.       Лютик вздрогнул от слов советника. Драконья сущность неожиданно заерзала внутри в предвкушении. В груди заныло, и пришлось с силой прикусить губу, почти до крови, чтобы жалкий стон не вырвался из него.       «Что со мной происходит?!»       Все встали, замерев в поклоне и почтенно устремив взгляды в пол, приветствуя своего правителя. Уверенные шаги, шелест меха и едва слышимый цокот когтей громко раздавались эхом.       Каждый стук каблука заставлял дыхание и, казалось, даже сердце на миг замереть. Холодные ладони вспотели и судорожно сжали лютню. Он весь дрожал от непонятного чувства и был готов даже упасть в обморок, лишь бы это все прекратилось.       Шаги раздавались все ближе, время медленно тянулось, испытывая выдержку Лютика, проверяя его на прочность.       «Пожалуйста, быстрее, прошу!»       И вот… стук каблуков прозвучал слишком близко, и пришлось сдержаться, чтобы в любопытстве не посмотреть. — Поднимите головы.       Этот голос…       Такой… Низкий, властный, с утробной полурычащей, как у волка, хрипотцой.       Каждый звук и слог отдавались внутри безумным восторгом. Он никогда раньше не слышал этого голоса, но такое чувство, словно знал его обладателя всю жизнь.       Лютик шумно выдохнул, едва в состоянии контролировать свое одеревеневшее тело. Колени предательски подкосились, и только благодаря чуду он не упал, а выпрямился вместе с остальными. Его взгляд задержался чуть дольше на полу, и он, нехотя, поднял голову, повинуясь, не в силах сопротивляться странному инстинкту.       И практически забыл, как дышать…