Зимним вечером вдвоём.

pov: Македонский

***

Я отдавал ему больше всего запретных чудес, нарушая своё обещание. То жгучее, что прилипало ко мне, когда я проводил ладонью по его позвоночнику, успевало пустить в меня яд, пока я доносил его до раковины, и руки распухали от чужой боли, а я был счастлив. Является ли это любовью или это просто влюбленность ангела, что так не привык к любви? Я не знаю. Я много чего не знаю, но одно я знаю точно и наверняка. Я хочу быть с ним рядом всегда, и всегда отдавать ему максимум из того, на что я способен. И той ночью я признался не только самому себе, но и Волку. Тем вечером Волка особенно волновала спина. Я беспокойно кидал взгляд в его сторону каждый раз, когда он дышал через зубы с болезненным присвистыванием и поднимался с кровати, а потом ложился обратно в надежде утихомирить боль. За примерную четверть часа я принёс ему уже четыре сигареты. На пятой я не выдержал и шепотом попросил: -Волк, пожалуйста, хватит. Он же в ответ поднял на меня хмурый взгляд непонимания, который тотчас же смягчился. Он кивнул и отложил сигарету. Я смутился его реакции и побыстрей отошел за кофе по просьбе Сфинкса. В ближайшее время Волк нашел себе другое занятие, и теперь уже он наблюдал на мной с неподдельным интересом. Из-за пристального взгляда на себе я периодически ронял вещи, краснел, а мои мысли беспорядочно путались, из-за чего я не знал, куда девать глаза. Конечно, Волк это заметил, криво ухмыльнулся обнажая клыки и всё же отвёл взгляд. Теперь я смог спокойно помогать состайникам, но всё же был немного расстроен. Необычно было то, что ближе к ночи стая почти всем табором легла спать. Даже Табаки устроился в старом гнезде из одеял и в скором времени засопел. Конечно, были и те, кто не спал. Например, на Горбача нашло вдохновение. Он нацарапывал стихи на стене и еле слышно бормотал подходящие рифмы. Лорд уехал по своим эльфийским делам, а Волк беспокойно ворочался. Я приготовил ему крепкий чай. Даже без просьбы. Подумал, что так ему будет легче заснуть. Поставив чашку с чаем на прикроватной тумбочке, я старался не смотреть на реакцию Волка. Что-то меня заставило смутиться или даже напугаться и я, в неожиданности для себя, решил прогуляться. Куда нибудь далеко отсюда и подумать. Куда нибудь, где не будет слышно сигаретного дыма, и не будут чувствоваться сны состайников. Тихо покинув комнату, я побрёл туда, где было бы спокойно, сам не зная направления. В конце концов я наткнулся на лестницу, ведущую на чердак. Стараясь не шуметь, чтобы меня не обнаружили раньше времени и не подумали, что я что-то задумал, я медленно взобрался наверх. Мне было страшно. Если в коридорах и попадало немного света из других комнат и оставленных кем то фонариков, то на чердаке была кромешная темнота. Но, несмотря на колющее предчувствие в сердце, я не побежал обратно в Четвёртую, спрятав лицо в рыжих волосах. Полностью взобравшись в мрак, я почувствовал, что тут пахнет затхлостью и холодом. Увидев единственное окно в конце небольшой комнаты, почти начисто зашторенное какими то половыми тряпками, я подошел и попытался сорвать их. Оказалось, что кто-то приковал несчастную ткань на гвозди. Я дернул ещё раз и старая материя не выдержав, упала на пыльный пол, осветив небольшое пространство и показав мне улицу. Окно выходило на что-то среднее между задним двором и серой картиной Расчески. Я оглядел всё доступное моему взору пространство и поёжился. На улице крупными хлопьями шел снег. Я бы даже сказал, бежал. На свете уличных фонарей его особенно было видно, поэтому я чуть прислонился лбом к холодному стеклу окна, чтобы лучше видеть красоту снегопада. Я улыбнулся. Когда я был ребёнком, меня мало что радовало, но снегопад и дождь всегда были чем то особенным. Углубившись в редкие тёплые детские воспоминания, я не заметил, как на чердаке нас стало двое. Почти невидимый гость подошел ближе и положил свою хоть и худую, но очень тёплую руку мне на плечо. Я резко обернулся, чуть не ударившись об весь хлам, что проживал свой век на стенах чердака. Это был Волк с фонариком в руках.