Бетховен

      Сколько себя помню — никогда не любил скрипку. Сколько слёз я пролил на этот инструмент, сколько матов и криков он пережил и сколько бы раз я его не швырял — всё выдерживал. Сильный малый, даже сильнее меня. И вы представить не можете, как же я завидую этой выдержке и как больно мне от этих царапин. Проведя в очередной раз пальцами по грифу, все неровности вызывают табун мурашек по телу, улыбку, слёзы. Я одного понять не могу — это слёзы счастья или печали. Боже… какой идиот. Смех да и только. Сердце так и рвёт на куски от простых прикосновений, а воспоминания запускают в голове салюты. Да, они такие же яркие, как огни салюта, но и опасные. Что же для меня этот инструмент значит? Ноги… да, он для меня ноги, он для меня музыка, он для меня воспоминания.

Счастье

      Почему-то для меня эта эмоция существовала в далёком детстве. Тогда я был ещё дошкольником и сейчас мало что помню. Именно в этом неосознанном возрасте я принял решение, что перечеркнуло всю мою жизнь. По словам родителей, я сам рвался к музыке, точнее к этому инструменту, поэтому они и отдали меня в музыкальную школу. Поскольку я был ещё мал, чтобы играть на инструменте, то я ходил в группу для подготовки. Мне там очень нравилось. Песни, игры, борьба за игрушечный барабан — то что осталось в моих воспоминаниях о том месте. Я помню, как с удовольствием после детского сада, шёл с няней в музыкальную школу, чтобы спеть выученную песенку и показать тетрадь с выполненным домашним заданием. Но проходил я туда всего год. Когда началась младшая школа, меня перевели на индивидуальные занятия.

Одиночество

      Если признаться, то я был очень стеснительным ребёнком. Переходить из привычного сада в школу для меня стало целым испытанием. Столько незнакомых лиц, казалось, что я лишний. Так я стал призраком для всех. Многие дети думали, что я странный и не желали со мной общаться. Я чувствовал себя никем среди них, а знали бы они, как я хотел с ними дружить.       Я всегда думал, почему я не такой как они? Почему я боюсь их? Почему каждый раз я чувствую себя униженным, пытаясь пересечь черту между нами? Изгой? Возможно. Надо мной никогда не издевались, но все эти насмешки, неприязнь ко мне и отречённость — растаптывали меня. Я чувствовал себя одиноким среди толпы людей, я чувствовал себя призраком среди живых…       Можно было бы сказать, что музыка заполнит эту дыру в сердце, а скрипка станет моим лучшим другом, но это всё сказки. Все книги и фильмы, иллюстрирующие о главном герое изгое и о том, как инструмент заменит собой одиночество — ложь. Общеобразовательная школа, затем музыкальная, домашнее задание и сон — так проходил мой день. Я не чувствовал той счастливой жизни. Ощущение, что меня заточили в красивую клетку для птиц с золотыми прутьями. Тогда я начал прогуливать занятия и в школе, и в музыкалке.

Ненависть

      Сколько бы я не рыдал, сколько бы не объяснял родителям, что это совершенно не моё, всё было как об стену горох. Я возненавидел этот инструмент, ненавидел ходить на эти занятия, ненавидел играть эти дурацкие композиции. Обычную школу я не любил ничуть не меньше. Меня уже бесили улыбки одноклассников, учителя, домашние задания. Для ученика младших классов было непозволительно прогуливать уроки, но я устал. Я мог придти к третьему уроку, либо вообще пропустить школу. Ох, тогда я получал внимание от всех. «Прогульщик!» — кричали мне в спину одноклассники. «Я звоню родителям!» — говорил мне учитель. «Мы устали от твоих выходок!» — повторяли родители. Меня это ломало уже в таком возрасте. Я боялся людей всё больше, плакал чаще, закрывался в себе всё глубже. Только один человек мог меня понять, успокоить и произнести слова: «Ты хорошо потрудился сегодня, а учёба это не главное.». Каждый день мой брат Юнхо говорил это мне, таким убаюкивающим голосом. Он всегда приходил и жалел меня, когда я плакал в своей комнате после ссоры с родителями. Даже когда у меня случались истерики во время игры на скрипке, он приходил ко мне в комнату, поднимал брошенный смычок и протягивал его мне в руки с грустной улыбкой. Юнхо сидел со мной, пока я не отработаю выученные этюды. Всегда с улыбкой, всегда с теплом он был рядом, чтобы согреть меня.       Снова ансамбль, сольфеджио, история музыки, фортепиано, хор и скрипка. Моя неделя пролетела через эти занятия. В средней школе я начал конкретно протестовать и даже получилось завалить экзамен по скрипке. Мне поставили за него неут и оставили на второй год обучения. Но самое обидное, что родители так и не видели моей нелюбви к инструменту или просто игнорировали, продолжая настаивать на обучении. Тогда я опустил руки и поставил на жизнь табу. Консерватория? Да пожалуйста. В Германии? Ещё хуже. Но я молчал, а если даже говорил хоть слово, то в ответ ничего не слышал. Я наконец стал видеть эту клетку. Снаружи прекрасное блестящее золото, на которое все любуются, но почему я вижу эти ржавые прутья? Почему никто не хочет открыть её и не посмотреть, что я не могу в ней сидеть? Сколько бы птица не билась её не выпустят. Она только получит ушибы на теле, ссадины на крыльях и сделает себе хуже.       Моё обучение в музыкальной школе продлили ещё на три года для подготовки к новому учебному заведению. А когда мне исполнилось семнадцать лет, родители забрали документы из моей школы и сказали собирать свои вещи. Консерватория в Германии — звучит заманчиво. Многие бы хотели поступить в такое важное заведение, особенно за границей, но почему мне так плохо. Какой к чёрту талант, если ты этого не желаешь? Хочется снова швырнуть скрипку о стену, чтобы поругаться с отцом и матерью, а потом биться в истерике в ванной комнате, но я слаб. К этому моменту я понял, что всё что бы я не делал будет бесполезным. Я люблю своих родителей, даже очень люблю, но понять я их никогда не смогу. Я люблю вас мам, пап… очень люблю.