Чертёнок хочет поиграть

За последние дни Антон обдумал кучу вариантов касательно предстоящего мероприятия, но всё равно не знал, как поступить: плюнуть на обещание посетить спектакль с участием Арсения или всё же приехать, откинув гордость и деланное желание пообижаться подольше. С соседом он всё ещё не разговаривал, так что спокойно мог закрыть глаза на все свои обещания, тем самым всё дальше отходя от счастливого будущего. С другой стороны, это счастливое будущее он терять не хотел: его чувства так сильно давили на грудь, что от одного только осознания, что Арса он может потерять из-за своей глупости, становилось тяжко; решение было принято достаточно быстро. Правда, это решение он пытался несколько раз оспорить, причём в совершенно неподходящие для этого процесса моменты: то за быстрым завтраком, то в туалете, то вообще во время дрёма перед сном. Утром рокового дня тоже решил ещё раз обдумать, стоит ли ехать и к чему это приведёт. Пошёл от обратного: что будет, если не приедет? Тут, конечно, ответ прост и однозначен, но парню всё ещё хотелось придать ситуации какого-то драматизма, поэтому в его голове возник более сложный, но такой же однозначный ответ: Это будет конец. Он поймёт, что мне не нужен, что я не хочу быть с ним, что всё это было зря. Хотя нет, почему зря? Было и было, и хорошо было. Я не думаю, что он будет злиться на меня из-за моего решения всё прекратить, но точно обидится, если я не скажу всё лично. Хотя… Это же Арс, он не из обидчивых. Ну а если дело касается любовных отношений? Если же это для него так серьёзно, что реакция может быть совсем неожиданной? Что, если случится большая беда? Тревожные мысли никак не отпускали, мозг включать и думать адекватно он совсем не собирался – собирался только в театр. Белую рубашку, которую он надевал не так давно, не было необходимости отпаривать по полной – так, несколько минут обдавал паром, чтобы разгладить едва заметные складки. Долго думает, надевать пиджак или нет, но всё-таки решает надеть, чтобы точно было красиво. А почему у меня в мыслях всё выглядит так, словно мне на ситуацию вообще насрать? Почему я размышляю как никогда не любившая тварь? Почему я думаю о том, что собираюсь сделать человеку больно, оставить его? Зачем? Я же не хочу разрывать отношения, не хочу уходить, мне же плохо будет… Пришлось пожалеть, что пальто не носит: под его парадно-выходной наряд оно бы очень подошло. Накинув куртку и сунув в карман Тройку, молодой человек проверил время и покинул комнату, быстренько запер дверь и побежал к лифту в мольбах, лишь бы в этот раз он работал. Повезло: лифт не только работал, но был свободен и стоял как раз этажом выше. До знакомого театра молодой человек добирается быстро, в ближайшем цветочном покупает пять роз (и всё равно, что нужно на что-то жить – в такие моменты деньги вообще никакой роли не играют), на входе здоровается с Александром – новым знакомым, на постановке которого они с Арсением недавно были. Предъявляет билет, сдаёт верхнюю одежду в гардероб и уходит в уборную, где несколько минут просто смотрит в зеркало, расправляет лацканы пиджака и просит себя не волноваться: волнуется он страшно, так как уверен, что этим вечером будет решаться его судьба. Волнение его настолько велико, что приходится несколько раз опускать глаза в билет и узнавать место и ряд – он просто не может собраться, не может сосредоточиться. На входе в зал снова опускает взгляд на билет и только осознаёт, что место ему достали удобное: в середине зала, на шестом ряду, где Антону, по его мнению, удастся остаться незаметным хотя бы время до начала спектакля – он уверен, что Арсений точно не сможет разглядеть его в числе зрителей, мельком выглянув из-за кулис. Конечно, далеко-далеко не факт, что Арсений вообще собирается выглядывать из-за кулис, потому что в такой ответственный и важный день вряд ли вообще будет думать о чём-то другом, но надежда, что он помнит об этом приглашении и ждёт Антона, всё-таки была. Просто очень хотелось думать, что всё хорошо и снова, уже в какой раз, можно исправить бедственное положение дел. Третий звонок. Зал, стремительно наполняющийся людьми, через некоторое время погружается во тьму. Открывается вид на освещённую сцену, суетливо выходит мужчина. Антон уж было хотел снова достать билет, чтобы посмотреть на название пьесы, но сделать это помешал появившийся Арсений: «Шума нет, да, чай, конного войска вдоволь, скакунов?» Все окружающие его люди вмиг пропали, посторонний шум вообще не волновал, словно он сидит в наушниках с мощным шумоподавлением – была только сцена. Пришлось поймать себя на мысли, что он готов просидеть в зрительном зале хоть всю жизнь, но только если на сцене будет Арсений. Следующие реплики актёров Антон уже не разбирал: они словно заглушались голосом Арсения. Всем Арсением в целом — сейчас Антон смотрел только на него, не дыша и не отводя взгляд. Мысли спутанными нитями выскочили из головы, молодой человек уже и не думал о чужой реакции, не думал о последствиях, о том, что будет после спектакля, обо всех разговорах — просто наслаждался. «Каков вид, а? Каждая дюжина золотая. По‌том, трудом, — в этот момент Антон отмирает и понимает, что Арсений смотрит на него, из-за чего и делает двухсекундную паузу. — досталась всякая…» В этот момент Антон почувствовал себя загнанным в угол котёнком; всё оставшееся время до конца пьесы Шастун с замиранием сердца наблюдал за мужчиной, и не волновало его ни прошлое, ни будущее — всё затмил восторг настоящего. Время пролетело так быстро, что Антон и не сразу опомнился, когда занавес скрыл Попова. Аплодисменты, овации, подбегающие к сцене девушки с цветами — да уж, не сравнится с постановкой со свидания. Шаст идёт к сцене медленно, пропускает вперёд впечатлённых зрительниц и фотографов, ну а когда подходит — пытается скрыть волнение за скромной улыбкой и, отойдя в сторонку, протягивает Арсению цветы. Тот довольно улыбается, специально делает едва заметный шаг назад и наклоняется сильнее обычного, чтобы как можно незаметнее для окружающих наклониться к букету и, прикрываясь им же, быстро поцеловать Антону пальцы, глядя ему в глаза. Шастун хотел отвесить какой-то глупый комплимент, но все красивые эпитеты выскочили из головы, поэтому пришлось отойти от сцены и покинуть зал. У гардероба выстроилась очередь, но и это сыграло на руку: была надежда, что Арсений пробьётся через толпу фанатов и театральных фотографов и выйдет к нему для разговора. — Сегодня точно отличный день, — раздаётся за спиной. — Я очень рад тебя видеть. — Правда? — Правда. Я думал, ты не придёшь. — Да? Плохого же ты обо мне мнения, — Антон улыбается, ловя себя на мысли, что чувствует себя влюбившейся восьмиклассницей в случайном разговоре с "крашем" из одиннадцатого. Та же неловкость, те же бабочки в животе, те же скромные взгляды и улыбки. — Пришлось так подумать, я не хотел, — осмотрев коридор, Арсений быстро поднимает стоящий рядом стенд-афишу и ставит перед собой и своим собеседником. Собеседник смеётся: — Арс, ты думаешь, нам это поможет? — А ты наклонись. Он наклонился. Арсений повторяет его действие, а затем целует. Антон кладёт ладонь на его надплечье. Целоваться в таком положении было дико неудобно, уже начинала болеть спина, но лучше так, чем никак вообще. — Ну почему такое происходит именно в этом театре? — тихонько говорит Шастун, отстранившись через какое-то время. — Проклятое место, получается, — Арсений мягко улыбается, положив ладонь на его щеку. — Прости меня. — И ты меня, — Антон смотрит в его глаза, а затем шепчет на ухо, — люблю тебя. — И я тебя люблю. По какому-то странному и необъяснимому стечению обстоятельств этот театр, до недавнего времени ничем не примечательный, уже в который раз положительно влияет на жизнь Антона, а уж тем более на личную жизнь. То ли это просто совпадение, то ли место, действительно, обладает какими-то загадочными свойствами по налаживанию межличностных отношений. — Попов, имей совесть! — раздаётся негромкий упрекающий голос. Знакомый Антону голос, который никак не получалось так быстро опознать. Он замер в испуге, чувствуя, как сильно бьётся его сердце, и схватился за Арсения ещё сильнее. Последний же, просто вздрогнув от неожиданности, погладил парня по спине в успокаивающем жесте. — Что опять не так? — отзывается Арсений, говоря чуть громче. — Какого дьявола ты здесь стоишь? Ну закрылись бы в гримёрке, в служебном туалете, в реквизиторской, в конце концов, зачем здесь-то? Мест что ли в театре мало? — Ладно, прости, — он сжимает Антона в объятиях, затем явно нехотя убирает руки, отстраняясь, и выпрямляется. — Уже уходим. Чисто? — Чисто. Арсений отодвигает стенд обратно, а Антон неловко улыбается, увидев нового-старого знакомого: перед ними, сложив руки на груди, стоял Стас, который не так давно помогал им в спасении Димы. И тот, судя по всему, был человеком, которому Арс очень сильно доверяет. — Какие люди, — лицо мужчины выглядит каким-то по-странному довольным, — рад видеть. — Добрый вечер, — Шастун отмирает и делает два шага к мужчине, протягивая ладонь. Парень не мог не отметить, с какой хитрой улыбкой Стас пожимал ему руку. — Я могу идти? — Попов выжидающе смотрит на товарища. — Если не хочешь отмечать премьеру с труппой, то свободен. — Спасибо. Арсений тянет своего спутника за собой, не дожидаясь, когда мужчина сдвинется с места. Они проходят мимо гардероба, захватывают куртку Антона, а затем проходят через дверной проём с надписью «Не входить». — Мы сейчас незаметно проберёмся в гримёрную, я переоденусь, а там уже отправимся на променад, — поясняет Попов. Коридор, по которому они двигаются, оказывается достаточно длинным, что сильно удивляется Антона: со стороны здание театра выглядит небольшим. — А, да, Арс, — негромкий голос Шастуна нарушил гробовую тишину, — хотел сказать, что мне очень понравилась твоя игра. Давно не получал таких эмоций от спектакля. — Что, правда? — Арсений довольно улыбается, в ответ ему кивают. — Лучшая похвала, спасибо. Приходи чаще. — Всего лишь билет на шестой ряд – и я твой на каждом показе. Они ещё с минуту двигаются по коридорам, дважды поменяв угол направления, а затем входят в какое-то помещение: надпись на золотой табличке гласила, что это реквизиторская. Комната была большой и заставленной всяким хламом: какими-то ящиками, картонными коробками, мебелью, вешалками с костюмами и прочим реквизитом для постановок. Также она оказалась проходной: для выхода через вторую дверь Попов прислонил к магнитному замку ключ-карту. — Ё-моё, сплошные лабиринты... — Антон смотрит вперёд и понимает, что впереди ещё очень много дверей. — Это ж идеальное место для квеста в стиле временной петли или закулисья. — Я однажды здесь заблудился и еле нашёл нужную дверь: так страшно ещё не было, как будто реально в закулисье попал. Более того, мне потом снился сон, где я по этим пустым коридорам бродил, — его аж передёрнуло. — Мы, кстати, сейчас под театром. — Под театром? Но как? Лестниц же не было, мы не спускались. — Там в какой-то момент начинается небольшой склон. Не заметил? — Да я что-то об этом вообще не думал. — А о чём же думал тогда? — О тебе. На это Попов уже не отвечает, а резко останавливается у ещё одной двери с левой стороны и пропускает Антона в тёмную комнату. Зажигается тусклый свет, и Арсений снова идёт вперёд, но на этот раз уже в разы медленнее. — Над нами находится комната отдыха, — шепчет он, — там мы обычно повторяем текст, ждём выхода на сцену, обедаем и всё в таком духе. Видишь занавес? — рукой показывает на висящую слева ткань. — Если мы сейчас за него зайдём, то попадём на небольшую лестницу, которая позволит попасть в общую комнату отдыха. Поэтому лучше не шуметь: сейчас там ребята премьеру отмечают. Я, конечно, забегу к ним на один бокальчик шампанского, но объяснить, что это за прекрасный юноша со мной пришёл, не смогу. Антон понимающе кивает. Они минуют ещё одну дверь, Арс гасит свет в пройденном коридорчике с помощью второго выключателя, а затем, нащупав на противоположной стене ещё одну клавишу, включает свет в комнате, куда через мгновение входит. Это была небольшая комнатушка — ну где-то квадратов восемь, не больше — с двумя шкафами, стоящими у двух смежных стен, двухместным диванчиком и маленьким кофейным столиком: больше туда ничего не помещалось, да и не было необходимости спускать остатки вещей с первого уровня. — Прямо над нами находится моя (и остальных) гримёрная, — теперь Попов говорил вполголоса. — Я пойду первым, осмотрюсь и позову тебя. Там может быть занято. Арсений, к удивлению парня, открывает дверцу одного из шкафов, наклоняется и заходит внутрь, скрываясь за какой-то одеждой. Шаст поймал себя на мысли, что устал удивляться, даже появилось ощущение, что он находится в компьютерной игре или детективном сериале. — Иди сюда, — раздаётся сверху голос Арса. Антон раздвигает вешалки с костюмами, наклоняется и выходит в совсем маленький коридорчик, в котором кроме деревянной лесенки с высокими ступенями ничего и не было. Четыре шага — и Антон поднимается наверх, в комнату, наверное, раза в два больше предыдущей. — Ну а теперь мы в гримёрной, — Попов уже расстегивал пуговицы на рубашке. — Проходи, присаживайся, чувствуй себя как дома. — И давно ты тут служишь? — Я разве не рассказывал? — тот отрицательно качает головой. — Вау, что-то новенькое: я и без историй. Серёга на стенку скоро полезет, все истории ему, судя по всему, достались. Ну а вообще нет, в этом театре это моя первая крупная роль, до этого был массовкой без текста или с парой фраз. Сколько ж нервов вытрепано за это время – жуть. Арсений смывает грим, меняет реквизитный костюм на свитер и джинсы, ставит подаренные цветы в стеклянную вазу (было принято решение оставить их в театре до завтрашнего дня, чтобы не таскаться с ними по холоду – но только до завтрашнего дня, так или иначе придётся забрать в общежитие) и всё-таки выходит к ребятам и даже поднимает бокал после собственного тоста за успех. «Я через чёрный», — предупреждает коллег и, вернувшись, говорит парню снова спускаться, сам же присоединяется к нему после быстрой расстановки вещей по местам. — Мы обратно так же пойдём? — Нет, тут выход через три двери. Выход на улицу для работников театра, действительно, оказался через три двери после основной комнаты. По пути оба успевают надеть верхнюю одежду, поэтому поднимаются наверх быстро и, главное, с пустыми руками. Антон останавливается через несколько десятков метров, чтобы обернуться и осмотреть здание театра с другой стороны: — Оно и с этого ракурса не кажется большим. — Такой вот обман зрения. Теперь-то ты знаешь, что не стоит полагаться только на оболочку. Антон медленно отводит взгляд от здания, прокручивая в голове услышанное. — Тоже считаю, что это место не такое уж и простое, — продолжает Арсений. — Есть в нём что-то загадочное. У нас не так. — У нас? — В Питере. В Питере, знаешь ли, мало иллюзий, там всё ясно, чисто, понятно. Никто ничего не скрывает. Погода и желание позволяли не спускаться в метро, а спокойно прогуляться до общежития, наслаждаясь моментом. К позднему вечеру стало холоднее, но на смену ветру пришёл лёгкий снегопад. Горели фонари, ездили дорогие автомобили, в сторону метро толпами шли люди, а два молодых человека не спеша двигались в нужную сторону. Темы они вновь поднимали нейтральные и отвлечённые, какие случайно всплывут и попадутся. Когда они сворачивают в узкий переулок и отдаляются от дорожного шума — приходит желание внести в прогулку немного своеобразной романтики. — Спасибо, что пришёл, — они заходят на территорию пустого неосвещённого сквера, который со стороны выглядел жутко, — ты даже представить не можешь, насколько это для меня важно. — Важно что? Признание? — Твоё отношение. И признание тоже, конечно. — Я не мог не прийти. У меня и мыслей таких – не ходить – не было. — Несмотря на..? — Да в пизду. Детский сад, — Антон достаёт из кармана пачку сигарет. — Не против, я покурю? — тот качает головой. — Я очень постараюсь больше так себя не вести, но говорю сразу: буду, неоднократно. Но я реально осознаю, что это всё полная херь. — О-о-окей, буду готовиться к следующему разу, — Арсений усмехается. — Но вообще я… гм… я могу об этом говорить? — Нет. Я тебе запрещаю. Молодой человек молча кивает и суёт руки в карманы, больше ничего не говоря. — Арс, в какой момент ты перестал меня понимать? — усмехается Антон через несколько минут, когда на горизонте показалась проезжая часть. — Что ты хотел сказать? — Хотел сказать, что реально волновался, переживал за тебя. В тот день. — Да? Даже не мог предположить, что такие пустяки вызовут у тебя такую реакцию. — Тем не менее, вызвали. Где ты был? — У друга. Давно не виделись, решили встретиться, у него остался на ночь. Никогда ещё не приходилось так спокойно врать безо всяких угрызений совести. — И даже не мог сообщить? — Сначала – ну где-то до десяти вечера – реально игнорил, потому что не хотелось отвечать. Потом телефон сел, не было возможности зарядить, ну а в общаге уже поздно было предупреждать, что меня не будет. — А почему прятался? — Ну вообще-то я обижен был, если ты забыл. Уже и пообижаться нельзя, ужас какой... Арсений смеётся. Антон тушит сигарету о ближайший мусорный бак, кидает туда бычок и они продолжают путь. Прогулка была долгая. Они медленно двигались вдоль оживлённых дорог, по дворам и через скверы, опаздывали на каждый светофор, шутили и по договорённости делали вид, что ничего плохого не было. Теперь только хорошее, если кто-нибудь не натворит херни. «Только не смей меня провоцировать», — шепчет Шастун ему на ухо, обнимая на прощанье.