My daddy's got a...

Последний урок выдается нудным и скучным. Чонин зевает, глядя в окно на снег, который тает сразу же, как касается асфальта. Хочется скорее сбежать из душного класса, но учитель как назло их задерживает — читает лекцию о правилах безопасности, напоминает отстающим о дополнительных занятиях, раздает кучу листов с заданиями на время зимних каникул. Когда он, выслушав вежливое прощание, наконец выходит из кабинета, Чонин кое-как запихивает учебники в сумку и первым срывается с места: краем глаза он уже заметил въезжающий на стоянку рядом со школой дорогущий порше металлически-серого цвета. Как же долго Чонин этого ждал. Переодеваясь, он уже летает в облаках и чуть не забывает забрать из шкафчика сменную обувь, чтобы на время каникул забросить ее домой. Даже привычные шепотки не преследуют его, или они просто не слышны. И только когда Чонин уже на улице проходит мимо группы неприятных парней из своей параллели, они отвратительно гогочут, а вслед слышится: — Нашел богатого папика и теперь ходит весь из себя. Слышишь, Чонин? Не забывай вовремя подставлять зад, чтобы тебя не выкинули на улицу! Толпа заходится гаркающим смехом, но Чонин, морщась, не может не растянуть уголки губ в ухмылке. Он бодро показывает недоброжелателям средний палец, выходит за ворота школы и с разбега запрыгивает на человека, который его ждет. Чан смешно поджимает нос, подхватывая его, как пушинку, и оставляет на губах Чонина легкий поцелуй. Снег припорашивает его темные волосы, и Чонин с улыбкой их отряхивает. Откуда-то сзади слышится свист и улюлюкание, и Чан хмурится. — Не злись, все в порядке, — предупреждая чужие вопросы, качает головой Чонин. — Они меня не трогают, так что нет смысла беспокоиться. — Я могу с ними поговорить, — возражает Чан. — И сделаешь хуже, потому что они придурки и решат, что я не смог постоять за себя, решив убежать к тебе под юбку, — фыркает Чонин недовольно. — О-о, хочешь увидеть меня в юбке? — воркует Чан, щурясь от смеха, а Чонин цыкает и спрыгивает обратно на землю. — Хочу в тепло, забрать вещи и домой. Чан снова щурится — от улыбки его глаза почти пропадают. — Но вещи и так ты забираешь из дома, — дразнится он, заставляя Чонина надуть губы. — К тебе домой, дурак! — Не ругайся, иначе никуда не поедешь. Чонин пожимает плечами — Чан врет как дышит, потому что сам ждал этих каникул, как никаких других. Бан Чан, в принципе, уже давно никаких каникул не ждет: ему двадцать семь и он несколько лет управляет фирмой ушедшего на пенсию отца — Чан поздний ребенок. Оттуда и металлического цвета порше, в которое он любезно усаживает Чонина, и противное прозвище, подаренное чониновыми одноклассниками — «папик». Чонину это пошлое слово не нравится. Он считает, что «папочка» звучит намного лучше.

***

Они находят друг друга через сайт знакомств. Чонин к тому моменту порывается удалить злосчастное предложение — на его лаконичное «ищу шугар дэдди» и еще пару строк с требованиями к таковому за два месяца слетается столько предложений переспать и безмолвных фотографий членов, что Чонин боится заходить в сообщения. Его требования, вообще то, отсеивают большинство энтузиастов — да, Чонин высоко задрал планку. Он хочет мужчину не ниже ста семидесяти пяти сантиметров, стройного, с высшим образованием, не старше 35 и с заработком… приличным, да. Но главное — Чонин хочет, чтобы ему уделяли внимание. Ему не столь важны частые подарки и походы в ресторан, если остальное общение с «дэдди» будет сводиться только к сексу. На самом деле, Чонин в глубине души мечтает о любви или хотя бы о влюбленности, но в тоже время хочет острых ощущений. Поэтому побыть для кого-нибудь шугар деткой его устраивает. Чан пишет ему в последний момент. Чонин уже заносит палец над значком «удалить приложение», когда оттуда приходит оповещение. Он решает оторваться напоследок и высказать очередному мерзкому старикашке все, что о нем думает, но натыкается не на дикпик или что похуже, а на вполне вежливое приветствие и предложение обговорить возможное соглашение. Чонин внимательно читает выдвигаемые требования к нему как к шугар детке: быть в доступе хотя бы три дня в неделю, один из которых — обязательно выходной, не тратить больше восьмисот тысяч вон в месяц, быть старше восемнадцати, сделать медицинскую справку и еще пару мелочей типа «не отвлекать в рабочее время» и всего такого, чего Чонин делать бы точно не стал. Помявшись, Чонин отправляет короткое: «Все устраивает, но 18 мне только через год». Ответ приходит незамедлительно: «А я не дотягиваю до 175. Встретимся и обсудим?» Чонин соглашается, а потом еще неделю до встречи ходит как на иголках. Место, куда его приглашают — элитный ресторан в центре Сеула, куда бронировать столики нужно или за полгода, или — что негласно — можно мгновенно, если у вас доход превышает пятьдесят миллионов долларов. Кажется, даже одноклассники — тогда еще дружелюбные — замечают его тремор, потому что за день до чуть ли не каждый спрашивает Чонина о том, как он себя чувствует. Встреча проходит намного легче, чем Чонин ожидает. Несмотря на разницу в десять лет, Бан Чан разрешает звать себя хеном, шутит смешно, много улыбается и только не разрешает пить алкоголь — бокал заказывает лишь один, но Чонин не возникает. По глазам Чана видит, что тот заметно этому рад. Чонин старается вести себя уверенно, маняще, даже одежда на нем приталенная настолько, чтобы было горячо, но не переходило границ, но в итоге сдувается и становится собой. На это Чан тоже выдает чуть уловимую довольную улыбку и сам как будто перестает выглядеть напряженным. — Чего ты от меня ожидаешь? — под конец вечера Чан расслабляется совсем и почти разваливается на стуле, отчего рубашка на его груди привлекательно натягивается. — Ты ведь читал мою анкету, хен, — Чонин щурит глаза. — Хочу услышать от тебя лично. Пожимая плечами, Чонин отводит взгляд. Одно дело — выкидывать сокровенные слова, завуалированные под пошлостью, в интернет, а другое — говорить их человеку, в перспективе могущему их исполнить. Чан не давит, только смотрит внимательно из-под ресниц, и Чонин, нервно ковыряясь вилкой в последнем куске остывшего стейка, скромно выдает: — Я хочу любить. Он боится быть осмеянным или хуже — брошенным на полпути, не дай бог с огромным счетом, который Чонину выплачивать пришлось бы полгода, но Чан не смеется. — А я хочу быть любимым, — отвечает совсем просто, будто бы это не он прямо сейчас разрывает Чонину сердце на крохотные кусочки и склеивает заново. Чонин боится, что Чан разочаруется в нем и в один прекрасный день выбросит, как ставшего ненужным зверька. Что Чонин для него слишком маленький, глупый и некрасивый, и загоняется настолько, что через полтора месяца их исключительно платонических (они только узнают друг друга — так объясняет Чан) свиданий Чонин под проницательным взглядом старшего тушуется и вываливает все свои переживания разом, лавиной. Чан все-таки смеется над ним, но по-доброму, перетаскивает пылающего ушами Чонина к себе на колени — они в вип-зоне какого-то снова страшно дорогого ресторана — и впервые целует. Так, что у Чонина слабеют ноги (он радуется, что хен это предусмотрел), дрожащие пальцы обвивают робко чужую шею, а губы спустя несколько минут оказываются искусанными и опухшими. Чан Чонина ссаживает обратно на небольшой диванчик, но, в отличие от начала ужина, подгребает его к себе под бок и выглядит совсем как кот, наевшийся сметаны. Чонин смущен, счастлив и когда-нибудь даже сознается, что это был его первый поцелуй — Чан тогда растеряется и огорчится, жалея, что не сделал это более романтично. Он все-таки дарит Чонину подарки. Сначала мелочи, словно примеряется — нежно-белые розы-бутоньерки на свиданиях, может по дороге на работу закинуть Чонину в школу обед, купить пособия для дополнительных занятий по особо сложным предметам, а однажды вручает свежий, вышедший на днях альбом твайс (Чонин бросается ему в объятия, впервые запрыгивая с ногами, и Чан подхватывает — это становится их маленькой традицией). Потом заходит дальше, и у Чонина в ящике стола появляется отдел для украшений: тонких изящных браслетов и сережек. В конце концов, Чан порывается обновить Чонину гардероб, но тот, сдерживая свое разочарование, отказывается — объяснить родителям появление штанов от гуччи он не сможет. К слову о родителях. — Хен, у меня идея, — как-то говорит Чонин. В этот раз они у старшего в пентхаусе: Чан, одетый в домашнюю пижаму и смешные пушистые тапочки, как раз выходит из душа. Ничего такого — Чонин просто забежал на поздний обед после школы. — Мне уже не нравится, — хмыкает Чан, успевший неплохо изучить тонсена. Чонин надувает губы, зная, что этому противостоять не может никто. — Ты же знаешь, что родители начали замечать, что я куда-то пропадаю в последние полгода, — тянет он, развалившись на постели звездочкой. — Почему бы тебе не познакомиться с ними? Скажешь, что ты репетитор, что я езжу к тебе заниматься несколько раз в неделю, и пожалуйста — родители спокойны, мы видимся чаще. А? — Я не собираюсь врать твоим родителям, малыш, — качает головой Чан, а Чонин морщится — обращение «малыш» ему нравится исключительно тогда, когда из вертикальной плоскости они переходят в горизонтальную (увы, все еще не полноценно), и Чан этим пользуется. — Тем более, откуда у тебя деньги на репетитора, если ты уже занимался? — Тогда скажем, что до этого я пытался справиться с уроками сам, а теперь вот нашел тебя, — выворачивается Чонин. Чан тяжело вздыхает. — Ты ведь не отстанешь, да? — спрашивает, падая на кровать и нависая над Чонином с хитрой улыбкой. — Ни за что! Конкретно тот разговор ни к чему не приводит: они оставшееся до отъезда Чонина время возятся, перекатываясь по огромной постели, много целуясь и трогая друг друга. Но в итоге Чан, скрипя зубами, надевает самые поношенные брюки и светлый кардиган и идет знакомиться с чониновыми родителями — и даже так выглядит слишком безупречно. Встреча проходит без сучка без задоринки, и с тех пор времени у них появляется больше. Все, пожалуй, идет идеально, за исключением двух пунктов. Первый из них — отсутствие секса. Второй — чертова работа Чана. Чонин честно ощущает себя сексуальным маньяком, потому что иначе не может объяснить подскакивающий ритм сердца и пересохшее горло каждый раз, когда видит хоть намек на возможность осмотреть крепкое тело Чана. Старший следит за собой: исправно посещает зал в подвале своего же офиса, питается сбалансированно и правильно и даже пытается подсадить на это Чонина (спойлер: не получается). Но Чан никогда не снимает с себя одежды больше дозволенного. Дома он всегда в длинных штанах и свободной, но закрывающей шею и руки кофте; на работе — в плотных рубашках с воротничком-стойкой и, конечно, брюках. Может, этого и стоит ожидать, и Чан на самом деле бережет Чонина до европейского совершеннолетия, но тогда это нисколько не объясняет того, как властно и недвусмысленно Чан может сжимать в сильных руках его бедра и ягодицы. Работа — вообще отдельная тема, которую при старшем Чонин ни за что не поднимет — в конце концов, этот пункт был одним из главных в их соглашении на шугар-отношения. Тем не менее, Чонину это нисколько не помогает, потому что он чертовски ревнует Чана к работе. Он как-то звонит старшему после школы, потому что они договорились, что Чонин приедет к Чану на очередное «занятие». Они созваниваются всегда, чтобы подтвердить встречу, и Чан всегда, где бы он ни был — на собрании, на ужине у родителей, в машине (благо, с личным водителем) — отвечает. Но в этот раз он не берет трубку. Чонин подавляет тревожные мысли и уезжает домой, неубедительно говоря родителям что-то о том, что он забыл о важных делах Чана. На деле же он всю вторую половину дня проводит, грызя в старой привычке ногти и постоянно зависая взглядом в стене. Чонин звонит чертовых семнадцать раз, и если первые четыре звонка проходят и на них просто не берут трубку, то на остальные тринадцать — тринадцать! — телефон оказывается отключен. Что ж, уверяет себя Чонин, это было ожидаемо. Это было понятно с самого начала — что он однажды надоест Чану, такой неумелый, тупой и девственник. Последнее почему-то ударяет сильнее всех, и Чонин, прикрывшись тем, что лег спать, запирается в комнате и полночи рыдает в подушку, предварительно сгоряча заблокировав и удалив номер старшего. Ему только жаль, что Чан не порвал с ним нормально. Наутро он встает разбитый и опухший, поэтому полчаса проводит перед зеркалом в попытке скрыть свое состояние под косметикой — тоже подаренной Чаном, вообще-то, и Чонин чуть не портит весь макияж, почти заплакав снова. В школе на него косятся: Чонин не умелец даже в обращении с косметикой, поэтому на нем наверняка заметен и неравномерный слой тональника, и нерастушеванные румяна, которые, по идее, должны были придать ему свежести или вроде того. К концу дня Чонин не выдерживает и криво-косо смывает все в туалете, вытираясь кусками туалетной бумаги вместо полотенца. Это не особо помогает: на выходе из школы дежурят несколько крепких парней из его параллели, которых Чонин знает вовсе не по хорошим заслугам. Он старается прошмыгнуть мимо, прикрывшись капюшоном, но это не работает — за этот же капюшон Чонина и ловят, мерзко тыкая в лицо сигаретами и оскорблениями. Чонин съеживается весь в комок, закрывает голову руками, когда его валят на землю, и уже ожидает побоев, — все же надо попробовать в жизни, правда? — когда его мягко подхватывают на руки и легонько трясут. Перед глазами, плохо фокусирующимися, расплывается лицо Чана, а Чонин дурацко расплывается в улыбке. — Хен, — тихо шепчет он, а Чан, прижав его к себе, как какое-то сокровище, уносит в машину — Чонин непомерно удивляется, когда видит, что порше припаркован прямо у ворот. — Тише, малыш, сейчас все пройдет, — Чан неверно толкует его взгляд, но Чонин не возражает — в объятиях старшего так хорошо, что даже на «малыша» как-то плевать. Чан усаживает его на заднее сиденье, аккуратно пристегивая, и увозит в свой дом. Пока Чонин пытается отогреться после тесного знакомства с сугробом, Чан звонит его родителям, видимо, предупреждая о внеплановом «занятии». Чонин пытается разобраться в себе и в ситуации. — Чонини, — Чан возвращается неслышно, присаживается перед ним на корточки и так виновато-преданно смотрит снизу вверх, что Чонину становится неловко. — Что случилось? Ты поэтому вчера столько раз звонил? Они сделали что-то тебе? Чонин теряется под таким напором. Кажется, картинка в голове старшего складывается совершенно неправильная. — Нет, все в порядке, — он качает головой, скидывая челку на глаза. — Вчера… ты просто не ответил, когда я хотел спросить о встрече, и я переволновался. Чан хмурится. — А почему я не мог дозвониться до тебя сегодня? Чонин кусает губы. — Я кинул тебя в чс, — признается он едва слышно и тут же вскидывается: — Прости, я правда переволновался, мы можем?.. — Забыть? — продолжает за него Чан, и взгляд с виноватого у него меняется на предостерегающе-черный. — Нет, малыш. Давай по порядку. Что ты себе надумал? — Не заставляй меня произносить это вслух, ладно? — хнычет Чонин, закрывая ладонями лицо. — Я был очень, очень неправ. Прости? — Я же волновался! — укоризненно произносит Чан. — Я тоже! — возражает Чонин уперто. — Ты всегда предупреждаешь, если что-то отменяется. В этот раз… это было неожиданно. Чан вздыхает, поднимается с корточек. На мгновение, когда он встает в полный рост, Чонин чувствует давление: так старший возвышается на добрых полметра. Но Чан просто садится рядом, притягивая Чонина за плечи, и валит их обоих спинами на кровать — прямо в уличной одежде, хотя раньше этого не позволял. — У меня вчера перенеслась важная встреча, которую я не мог пропустить, а телефон сел, потому что я рассчитывал уехать домой и зарядить его там. Извини, я мог бы одолжить чей-нибудь зарядник или номер, но понадеялся, что ты уедешь сам. Чонин неслышно — так ему кажется — выдыхает и утыкается старшему в плечо. — А с тобой что? Кто это был? — Я пришел в школу с макияжем, а у нас это не принято, — расплывчато отвечает Чонин, но это не работает — взгляд Чана дает понять, что тот ждет пояснения. — Я проплакал всю ночь, поэтому выглядел отвратительно, и решил это исправить! Выпалив признание, Чонин жмурится крепко-накрепко и совсем не ожидает, что Чан из-под бока тут же пропадет, но нависнет сверху: с потемневшим взглядом, поджатыми губами и бровями, сдвинутыми в забавный домик. У Чонина перехватывает дыхание, когда такой Чан с рыком — о господи — впечатывается в его губы и кусается до такого состояния, что у Чонина кружится голова. — Если я скажу, что ты не представляешь, что делаешь со мной, это будет банально? — шепчет он почти мягко на ухо Чонину, и тот не понимает, как этот же голос может издавать чертово рычание. — Н-нет, — только и вздыхает он — на большее не хватает. — Я не собираюсь отпускать тебя, Чонини, — Чан, видимо, решает свести его с ума своим горячим шепотом. — Запомни это на будущее, хорошо? — Хорошо, хен, я понял, — Чонин не в силах отвести глаза от Чана, и они сталкиваются взглядами, пожирая друг друга. — Я рад, — урчит старший и — отстраняется. Чонин чувствует разочарование, когда это происходит. Он, конечно, не готов к полноценному сексу, — он читал в интернете соответствующие статьи и смотрел порно — но мог же надеяться хотя бы на дрочку? Чан в последний раз нежно чмокает его и собирается встать, когда Чонин хватается за его шею, не отпуская. — Почему, хен? — спрашивает он отчаянно. — Я что-то делаю не так? В глазах Чана мелькает осознание. Мгновение спустя — смущение и, кажется, легкий страх, Чонин увидел это верно?.. — Ты правда хочешь поговорить об этом? — Чан действительно звучит неуверенно — этот невероятный двадцатисемилетний мужчина, мечта чониновых влажных снов, смущается. — Хочу, хен, — бурчит Чонин, все-таки давая им сесть. — И что у тебя под рубашкой? Ты никогда… никогда не показывал. Чан выглядит как провинившийся школьник, и Чонину становится смешно от того, что они поменялись ролями. — Просто, вероятно, это не то, чего ты от меня ждешь, — вздыхает Чан. Он словно собирается с силами; Чонин робко нащупывает его ладонь, и они переплетают пальцы. — Так что, хен? — настойчиво подталкивает младший. — Я предпочитаю исключительно нижнюю позицию. И у меня… татуировки. Сперва Чонин думает, что ослышался. Но Чан предельно серьезен и даже не прячет взгляд, как делает каждый раз, когда пытается шутливо обмануть — знает, что по глазам все видно. Чонин прикусывает губу — это совсем, совсем не то, что он ожидал услышать, это правда. Тем не менее… — А помнишь, чего я ждал, хен? — вдруг спрашивает Чонин задумчиво, и Чан глядит на него растерянно. — От наших отношений? Чан хмурится и нерешительно открывает рот, а потом морщины на его лбу разглаживаются. — Я хотел любить, хен, помнишь? — шепотом, словно боясь разрушить момент, спрашивает Чонин и тепло улыбается. — Мне кажется, я уже это получил. Чан вздыхает свободно.

***

Чан рулит спокойно, а вот Чонин, сидя на заднем сидении, весь изводится — вещи, забранные из дома, как будто жгутся и так и притягивают взгляд. Он все еще не может поверить в то, что старший смог наплести его родителям какую-то чушь про подготовку к экзаменам на каникулах, для которой лучше переехать к нему — мол, перемена обстановки, благоприятное влияние, похоже на учебный лагерь. Чан вообще пользуется огромным доверием у чониновых родителей, хотя не очень любит об этом вспоминать. Тем не менее, вот они — спустя два года отношений, едут совсем не учиться. — Слушай, хен, — вдруг вспоминает Чонин кое-какое обещание. — А ты… сделал то, о чем я тебя просил? — О боги, я надеялся, что ты об этом не вспомнишь, изверг маленький, — Чан делает вид, что сокрушенно качает головой, но его пальцы в предвкушении крепче сжимают руль. — Я не изверг, я тебя люблю, — хихикает Чонин и требовательно протягивает руку. Чан, останавливаясь на светофоре, дрожащими пальцами вкладывает в ладонь маленький розовый пульт. Пока Чонин перегибается через массивную коробку передач вперед, он краем глаза замечает выглядывающий из-под свободной кофты старшего хвост змеи — после того, как Чан показал ему свои татуировки, Чонин весь искапался слюной, изучая их вдоль и поперек. Иногда — не только взглядом. — Фу, как пошло! — радостно улыбается Чонин, отмечая цвет, а потом его улыбка превращается в маленький оскал. — На какую же скорость мне включить?.. — Чонини, я за рулем, — пугается Чан нервно. — Если бы ты не был согласен, то сейчас бы… ничем не пользовался, — парирует Чонин и нажимает на пульт, добивая: — Папочка. Чан вздрагивает, словно его прошибает током, и выпрямляет спину. На его щеках мелькает румянец. — Воспитал же себе на голову, — цедит он сквозь зубы, а сам подрагивает, кусает губы в нетерпении. Чонин мстительно тыкает на следующую кнопку. Маленькое виброяйцо набирает скорость.